Автор: Psoj_i_Sysoj

Ad Dracones. Глава 4. Драконьи зубы – венг. Sárkány foga (Шаркань фого)

Предыдущая глава

Кемисэ

Даже следуя за повозкой по темным улицам, я тщетно пытаюсь осознать, что это происходит наяву, ведь в глубине души я сам не верил в успех собственной затеи. Ловя взгляды соплеменников, которые едва удерживались от того, чтобы покачать головой в осуждении, я лишь преисполнялся решимости настоять на своем – но потом, когда запал угас, в сознании все настойчивее скреблось предчувствие, что финалом этого путешествия будет одно: я вернусь, потерпевший поражение и пристыженный, тем самым лишенный права голоса, так что всё, что мне останется – это смириться со своей судьбой… Потому-то я и готов был просидеть в этом душном людском городе хоть всю зиму, ощущая каждый взгляд, словно прикосновение к коже чего-то отвратительно чужеродного, мучая себя и стесняя людей, которым я в тягость…

Я пытаюсь отвлечься от этих угрюмых мыслей – что толку пережевывать это теперь, когда мрачные перспективы не оправдались – но ни окутанные мраком окрестности, ни непонятные речи моих спутников не способны удержать внимание, так что какое-то время спустя в голове вновь зазвучал голос старейшины Нерацу – как всегда, в нем не было ни гнева, ни горечи – лишь бесстрастная сухость, язвящая пуще любой брани:

– Ты не волен распоряжаться жизнью, которую даровали тебе предки.

– Разве само мое существование не противно их воле? – вырывается у меня.

читать дальшеСколько я ни силился сохранить спокойствие в этом противостоянии, он всегда одолевал меня, вынуждая проявлять самые дикие и уродливые стороны своей души.

Его неподвижный взгляд яснее всяких слов говорит о том, что для него это и нынче непреложная истина.

– Если тебе так не терпится расстаться с жизнью, – наконец бросает он, – то мог хотя бы сослужить этим службу своему роду.

От этих слов меня начинает трясти, словно этот разговор происходил наяву, а не месяц назад – дрожь прошибает с такой силой, что это замечает Верек, тотчас принимаясь расспрашивать, не озяб ли я – будто не знает, что моим соплеменникам это не свойственно. Я лишь мотаю головой и по его встревоженному взгляду тотчас понимаю, что мое негодование он принял на свой счет.

Я и сам знаю, что мне следует перестать сражаться с призраками – а именно в них обратились те, кого я больше никогда не увижу – но они продолжают приходить, будто забыли дорогу, ведущую прочь из моего сердца.

Ирчи

Самый приятный день путешествия – всегда первый, пусть он и сопряжен с неисчислимым множеством забот: сколько ни хлопочи, все равно о чем-то позабудешь, в испытанной, казалось бы, упряжи лопнет подпруга, и кто-то непременно, едва отъехав, начнет требовать, чтобы мы поворачивали оглобли, потому как он должен что-то прихватить или сказать близким на прощание. Это потом уже начинаются мелкие дрязги: те, что казались надежными попутчиками, принимаются вести себя, словно малые дети, а сам ты с тоской подумываешь о том, что лучше сидел бы дома, у печки, чем тащиться под дождем по раскисшим дорогам. Сегодня, впрочем, все шло на удивление гладко: господин Вистан с госпожой Инанной и Эгиром уже поджидали нас у дома – вещи уложены, мулы впряжены в повозку, словно наши спутники так и просидели там всю ночь, глядючи на дорогу.

Твердынец держался особняком, не желая приветствовать попутчиков – в темноте, в тени капюшона, он сам казался призраком, который растает с первым лучом солнца. Мы с Вереком разгрузили нашего мула, перевалив часть тюков на повозку, и наша маленькая группа двинулась в путь. Все, кроме Вистана, шли пешком – потом-то, как собьют себе ноги, только и будут мечтать, чтобы проехаться в повозке, а пока все рады были размяться по утреннему холодку – знаю по себе.

Караван Анвера [1] поджидал нас на окраинах города – вернее, это нам пришлось его поджидать: когда их крикливые сборы наконец подошли к концу, уже вовсю сияло солнце. Верек нетерпеливо прохаживался вдоль повозок, досадуя на задержку, но и он понимал, что торопливые путники – любимая добыча грабителей. Конечно, по нашей милой компании сложно заподозрить, что мы везем какие-то ценности, но тут как посмотреть: ведь если женщина едет на свадьбу – можно рассчитывать на приданое, а если перебирается на другое место семья, то почитай наверняка захватили с собой хоть что-то, заслуживающее внимания.

Отдав команду трогаться, вожатый каравана подошел к нам, от души треснув меня по спине в знак приветствия:

– А вот и Ирчи, голь перекатная! Когда пойдешь ко мне в помощники? – это он бросал всякий раз, как меня видел, хотя ни он, ни я не относились к этому всерьез.

– Сам же на второй день выгонишь, как обсчитаю, – ухмыльнулся я в ответ, протягивая ему плату за присоединение к каравану, дарующему надежную защиту. Принимая деньги, Анвер не преминул отпустить:

– Что верно, то верно – вы, горцы, хитрые лисы: хвост трубой, а морда в сметане.

– Хитер тот, у кого сметаны полный жбан, – отшутился я. – А вот мои попутчики, – кивнул я в сторону Верека с Феньо, которые подошли послушать, о чем это я тут чешу языком.

Стоило им приблизиться, как я тотчас ощутил некий холодок, пробежавший между ними и Анвером, несмотря на внешнюю любезность – так было со всяким, кто знал, что они якшаются с драконами. Глядя на то, как Анвер обменивается с ними ничего не значащими фразами, я невольно задумался, а не переходит ли это и на меня – пособника тех, кто ведет дела с Твердыней? Впрочем, люди всегда относятся настороженно к тем, кого видят в первый раз, а уж с купцами это и вовсе напоминает встречу двух волков из соседних стай: до брани, разумеется, дело не дойдет, но зубы для порядка показать надо.

Нас определили в хвост каравана – место не из почетных, вся взбитая пыль, почитай, твоя, но тому, кто присоединился последним, выбирать не приходится. Пока караван, подобно огромной многоножке, полз себе к дремучим лесам предгорий, я курсировал взад-вперед, обмениваясь новостями то с тем, то с этим – вернее, выслушивая их: самому-то рассказывать было почитай что нечего. При этом я, само собой, не забывал поглядывать в сторону своих – все ли там в порядке. Инанна согласилась сесть в повозку, так что они с господином Вистаном разделяли тряские прелести дороги за беседой. Феньо и Верек с твердынцем шли в хвосте, но, когда я предложил ему также сесть в повозку, он лишь наградил меня ненавидящим взглядом, бросив на валашском:

– Я не устал.

Что ж, дело его: пусть ноги ему, если что, перевязывает Верек – я, конечно, и сам при случае могу врачевать мелкие недуги, но на таких вот страстотерпцев это не распространяется.

Горы, через которые нам предстояло держать путь, виднелись лишь размытой линией на горизонте, и все же я сумел показать господину Вистану:

– Вон та щербинка и есть Подкова. – Чтобы он различил еле заметную вмятинку, мне пришлось залезть на повозку и, старательно вытягивая руку, ненароком прижаться боком к Инанне – та не отстранилась, так что дальше я шагал в весьма приподнятом настроении.

Окружающие город сжатые поля как-то внезапно кончились, и над нашими головами сомкнулся редеющий полог леса. Звонкие голоса сразу зазвучали иначе, скрадываясь палой листвой, свет погожего дня едва пробивался сквозь ажурные кроны, рассыпая горсти бликов по золотистым листьям. Несмотря на позднюю осень, дождей было немного, так что дорога не раскисла – как-то, помнится, в это самое время мне пришлось толкать повозку чуть ли не всю дорогу, от порога до порога; тогда мне казалось, что я сам так и останусь лежать в какой-нибудь из этих бескрайних луж.

Хоть во второй половине дня солнце скрылось за белесой пеленой, затянувшей небо, люди не падали духом, и когда встали на ночлег на давно присмотренной большой поляне, бодрый шум в лагере не стихал – он гудел, словно ульи в погожий полдень. Управившись с палаткой, Верек помог нам с Эгиром установить вторую – не станешь же заставлять стариков и женщину возиться с жердями и тяжелым пологом. Феньо сразу отправили за дровами, хоть я сомневался, стоит ли отпускать его одного: еще заблудится или, не ровен час, тяпнет себе по ноге. Я-то знал не хуже Верека, что его младший брат, когда его принуждают к чему-то против воли, напортачит всем назло, пусть даже хуже всего потом придется ему самому. Однако же, вопреки моим ожиданиям, Ньо вернулся, аккурат когда мы закончили с палатками, навьюченный связкой хвороста и парой поленьев. Когда я принял его ношу, он велел:

– Пойдем, там еще много осталось, поможешь дотащить.

Однако, оглянувшись на Инанну, которая уже приготовила кремень и огниво, я мотнул головой:

– Ступай с Вереком, а я пока займусь костром.

Судя по выражению лица Феньо, он хотел высказать немало, но постыдился старшего брата. Понурившись, он поплелся обратно в лес, указывая путь Вереку – тот-то ему лоботрясничать не даст, пока не натаскает дров на всю ночевку.

На окраине лагеря обнаружилась яма, окруженная земляным валиком – она явно служила костровищем. Мы выгребли палую листву и наломали хвороста для растопки, после чего я извлек из поясной сумы трут из древесного гриба и запалил искрами, поддув на ветки. Развести костер я мастер, а уж в сухую погоду это и вовсе не стоит упоминания. Эгир – видно, тоже не новичок в кочевой жизни – тем временем успел подобрать две рогатины и перекладину, а Инанна – сходить за водой к ручью, так что вскоре над зарождающимся костром уже покачивались два котелка. Даже сам господин Вистан, подсев к огню, принялся подкладывать в него хворостинки и поленца, чтобы пламя поскорее разгоралось.

Твердынец же за все это время не изъявил ни малейшего желания нам помочь – уселся на край освободившейся повозки и нахохлился, словно мокрая ворона. Мне бы плюнуть на него – пускай его названные няньки разводят ему персональный костер или еще чего – но уж больно неприкаянный и продрогший у него был вид, несмотря на то, что ночь для этого времени года была необычайно теплой.

– Господин Нерацу, – обратился я к нему, для пущей уверенности сцепив пальцы в замок, – не желаете сесть поближе к костру? – Чувствовал я себя при этом на редкость глупо, словно предлагая козе пропустить по кружечке – ведь, пожелай он подойти к огню, он бы так и сделал, разве нет?

Однако он поднялся на ноги, все так же вцепившись в туго запахнутые полы плаща, словно его тело состоит из зерна и тут же рассыплется, едва он ослабит хватку, и бросил сомневающийся взгляд в сторону костровища. Я же, расщедрившись, прихватил тюк с запасной одеждой и, подтащив к костру, указал на него твердынцу. Тот и впрямь на него опустился, хоть и как-то боком, из-за чего меня не оставляло ощущение, что он того и гляди сползет в костер.

– Вам приходилось бывать по ту сторону гор прежде? – неожиданно обратился к нему Вистан на таком чистом валашском, что я диву дался – если бы сам не разговаривал с ним прежде, решил бы, что он родом из здешних. Я даже невольно всмотрелся в его лицо – каких кровей в нем больше – но безрезультатно: оно было надежно укрыто тенью от низко надвинутого капюшона.

Твердынец также бросил на него изумленный взгляд – хотя он, скорее, поражался тому, как это человек осмелился заговорить с ним без весомой причины, коей, разумеется, может считаться лишь забота о его, господина Нерацу, благополучии. Однако, помедлив, он все-таки ответил – его-то выговор оставлял желать лучшего, под стать моему, хоть и блуждал в иных степях.

– Нет, прежде я никогда не покидал Твердыни.

Сразу видно: в драконах этот дед смыслит еще меньше моего, иначе, скорее, спросил бы, что этот господин вообще тут забыл.

– А я в последний раз пересекал горы в глубоком детстве, – изрек Вистан, не заметив неловкости.

– А я – когда вышла замуж, – отозвалась Инанна. – Семья мужа осела здесь, а сама я из Грана [2].

«Вот оно что – она вдова», – подумалось мне и, хотя по всему полагалось ей посочувствовать, мое сердце возликовало. На ум тут же пришла известная прибаутка: «Молодые вдовушки – лучший товар: быстро разбирают».

Тут вернулись Феньо с братом, навьюченные дровами по самые уши; завидев, что к нам присоединился твердынец, Верек воззрился на нас, словно на двухголовую свинью, но вслух ничего не сказал.

– А в Паннонии у вас семья? – обратился я к Инанне уже на нашем родном наречии: по тому, как она с трудом подбирала слова, я понял, что связной беседы на валашском у нас не получится – видимо, за все те годы, что она тут провела, особой необходимости общаться с местными у нее не возникало.

– Да, отец – мне дошла весть о его болезни, – начала было она, но тут встрял Верек:

– Говорите на валашском, – велел он, бросив на меня угрожающий взгляд.

– Иди к лешему, – ругнулся я и принялся засыпать крупу в закипевшую воду.

Разговор переместился исключительно к твердынцу и сидевшим по бокам от него Вистану и Вереку – тот принялся за расспросы на тарабарском языке Твердыни. Даже при том, что я не понимал ни единого слова, несложно было догадаться, о чем речь: удобно ли вам, тепло ли вам, как вам понравилась дорога – честное слово, я бы на месте собеседника давно треснул бы его мешалкой по лбу за настырность. Твердынец терпел, но, судя по односложным ответам, также был не в восторге от этого допроса. Немудрено, что все вздохнули с облегчением, когда бремя разговора принял на себя Вистан: обращаясь к господину Нерацу, он, не ожидая ответа, принялся рассказывать о причине, побудившей его пуститься в путь. Я и сам навострил уши – меня с самого начала невольно мучил вопрос: что это за надобность такая, из-за которой подобная развалина готова штурмовать горы в столь неподходящую пору?

– Я сведущ в языках и добываю хлеб насущный, наставляя в них других, а порой замахиваясь и на прочие науки. Один вельможа, приближенный к королю, пожелал отправить сына в Бизанц [3] на обучение, но юноша, будучи в прочих отношениях гармонично развитым, не владеет ни единым наречием, кроме родного. Будучи наслышан о моих скромных познаниях, сей благородный муж прислал мне вызов, посулив щедрое вознаграждение, если я приступлю к обучению не медля, потому-то мне и пришлось, оставив дом и подопечных, тронуться в путь в сопровождении одного лишь любезного Эгира.

– Хорошенькое дело вам предстоит, – сочувственно заметил я. – В мгновение ока наставить лоботряса, который ничему в жизни не учился.

– Отчего же – сказывают, что он весьма преуспел в верховой езде и охоте, – возразил Вистан, но легкая усмешка в его голосе давала понять, что в душе он со мной солидарен. – Как бы то ни было, я воспринял это как знак богов, – продолжил он. – Пожалуй, я засиделся на одном месте, едва не пустив корни – пора повидать новые места, познать новые наречия. Я испытал немалую радость, узнав о том, что вы, господин Нерацу, будете моим попутчиком – ведь среди тех языков, которыми я владею, нет ни одного, походящего на ваш.

Твердынец в ответ промолчал – судя по выражению освещенного сполохами пламени лица похоже было, что он просто-напросто растерялся.

– Господа Твердыни делятся знаниями лишь с доверенными людьми, – начал было Верек, но тут его прервал сам подопечный – приподнял ладонь, словно веля ему замолчать, и изрек:

– Не думаю, что это относится к языку.

Верек, судя по выражению его физиономии, был отнюдь не рад подобному повороту: еще бы, его положение единственного способного вести непонятные разговоры с твердынцем под угрозой! Однако возразить ему он, само собой, не мог, и потому с кислым видом слушал, как тот мечет жемчужины его бесценного знания перед кем ни попадя. На его месте я бы не переживал: все равно хоть сколь-нибудь прилично освоить язык за то время, что мы проведем в пути, человеческий ум не способен.

В конце концов мне прискучило внимать их ученой беседе и, когда похлебка и отвар были готовы, я, по-быстрому уничтожив свою порцию, двинулся на огонек к Анверу: авось там разговоры повеселее. Речь шла о делах, не слишком мне интересных – я ж не наемник и не торговец, да и бывать в тех краях мне отродясь не приходилось, так что я не особенно вслушивался.

– Помяните мое слово, когда кенде [4] [князь] об этом прознает, ишпану [5] [правителю области] Зомбору [6] не поздоровится, – вещал Добош [7], один из торговцев зерном. – Мелек [наместник] Онд [8] не замедлит вступиться за своего племянника, а ведь Онд – ставленник дюлы [9] [воеводы].

– Я слыхал, что у Онда своих забот хватает, – вмешался Ботонд [10], почитавший себя знатоком придворных дел. – Корха [верховный судья] Кешё оспорил его право на управление Вахом, поскольку Леле, сын ишпана Дёзё, уже достиг зрелых лет.

– Достиг-то достиг, да он, сказывают, недужный, – покачал головой Добош. – Ладно бы еще просто немощный, так ведь он, вроде как, еще и умом помешался.

– Так и есть, – поспешил перехватить нить разговора Ботонд. – Посланный королем лекарь это подтвердил, и на этом основании корха Кешё настаивает на том, что, раз сын Дёзё не может наследовать, вармедье [11] [область, графство] должно перейти к следующему по очередности наследнику.

– А им, по чистой случайности, является сам Кешё, – усмехнулся Анвер.

– О чем речь-то? – встрял я, пока разговор окончательно не свернул в дебри родословных, в которых я разбирался не больше, чем свинья – в пряностях.

– Ишпан Зомбор взял крепость Ших, – любезно пояснил Анвер, а его сынок Шома [12] добавил с немалой долей злорадства:

– Раскатал по камушку.

– Вот те нате! – покачал головой я, ибо так принято – дивиться любой новости, хотя где я, а где Ших – я в тех краях и не бывал ни разу. – Я слыхал, что кто-то из соседей точит зуб на ишпана Коппаня [13], но чтобы до такого дошло – не думал.

– Это мягко сказано, – усмехнулся Добош. – На деле его соседи иначе как Лысым Козлищем [14] величать не изволили. Козел бодливый и есть: жадный, вздорный и похотливый как сам черт – мало ему, что обесчестил всех девок и мужних жен в округе, так еще и замахнулся на сестру ишпана Зомбора, вот его терпение и лопнуло. Сколько жалоб подавали на Коппаня – больше, чем скота в его стадах, но чтоб мне окосеть, если хоть одна из них достигла ушей кенде. Вот Зомбор и подговорил соседей показать ему, что почем, да вот только, чует мое сердце, ему это боком и выйдет, хоть он, как по мне, справил все честь по чести: крепость, как водится, сровнял с землей, но всех, кого удалось взять живыми, пощадил, отпустив на все четыре стороны, в их числе и первопричину раздора.

– Вот это-то он зря, – не замедлил высказаться Ботонд. – Теперь Коппань бросится прямиком к дяде, плакаться на причиненную обиду.

– А что же, лучше было бы, если б Зомбора обвинили еще и в убийстве? – возразил Добош. – По мне, так все же есть возможность, что с Коппаня спросят, чем он так насолил соседям, пусть она и не больше макового зернышка…

На этом месте меня окончательно сморил сон. Мне снилась мать, которая, рассыпая зерна по распаханной борозде, что-то повторяла, и в ее словах, похожих на шепот ветра, мне слышалось: «Дере висса, дере висса [15]! Возвращайся, возвращайся!» Едва коснувшись земли, семена тотчас прорастали, вот только из пашни пробивались не зеленые ростки, а блестящие острия копий.

– Ты же сеешь драконьи зубы! – хотел я крикнуть ей, и пробудился от этого усилия.

Анвер усмехнулся при виде того, как я, вздрогнув, подскочил:

– Быть может, тебе привиделась во сне наша судьба, как благородным вождям прошлого?

– Лучше бы нет, – отозвался я, – а то в будущем году нас ждет незавидный урожай.

– Ну что ж, благодарение богам, в этом году он удался на славу. – Анвер похлопал по туго набитому мешку, к которому привалился спиной.


Примечания:

В произведении имеются сознательные анахронизмы в пределах века: например, такое территориальное деление (вармедье, управляемые ишпанами) было введено в Венгрии лишь после христианизации Венгрии Иштваном I (1000 г.), а титулы хазарского происхождения (кенде, мелек, корха), напротив, перестали использовать раньше.

Сон Ирчи отсылает к древнегреческому мифу о Золотом руне.

[1] Анвер (Anver) – вариант имени Анвар арабского происхождения, означает «ярчайший»,. Венгры могли позаимствовать его, например, у хазар.

[2] Гран (Gran) – столица Вегрии, название Эстергома в X в.

[3] Бизанц (Bizánc) – венгерское название Византии.

[4] Кенде, мелек, корха – титулы, позаимствованные венграми у хазар, у которых они переняли раннюю иерархическую структуру.

[5] Ишпан (венг. ispán) – правитель административно-территориальной единицы вармедье. Слово происходит от славянского «жупан».

[6] Зомбор, или Жомбор (Zsombor) – венгерское имя тюркского происхождения, означает «бизон».

[7] Добош (Dobos) – пер. с венг. как «барабанщик», имя или прозвище.

[8] Онд, Кешё, Дёзё – старинные венгерские имена, принадлежавшие персонажам той эпохи, в современной Венгрии не используются.

[9] Дюла (Gyula) – титул, известный со времен гуннов. Изначально у венгров было два правителя: кенде и дюла. Отчасти подобная структура власти просуществовала до середины XIX в. – вторым после короля по положению был палатин, или надор (nádor), роль которого под конец стала чисто номинальной.

[10] Ботонд (Botond) – венг. имя, означает «посох» или «булава».

[11] Вармедье (венг. vármegye, латинизир. – комитат) – графство, историческая административно-территориальная единица Венгерского королевства, существовавшая с X века до 1918 года. В буквальном переводе означает «область с замком».

[12] Шома (Soma) – венг. имя, означает «кизил».

[13] Коппань (Koppány) – венг. имя предположительно тюркского происхождения, означает «великий, высокий».

[14] Лысый – по созвучию с kopasz – лысый или бритый наголо. В древности венгерские воины сбривали волосы на лбу и макушке, как многие воины средневековья, в частности, славяне. К «нашему» времени этот обычай сошел на нет, но Коппань, видимо, приверженец традиций.

[15] Дере висса – венг. Gyere vissza – «возвращайся». Gyere – более современный вариант повелительного наклонения от jönni – «возвращаться», более старый вариант – jöjj – йойй – думаю, вы догадываетесь, почему здесь мы предпочли более новый вариант...


Следующая глава
1

Комментарии

Gyere ... Почему же Вы предпочли более новый вариант..?🤔😂😂
Спасибо:)

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)