Автор: Psoj_i_Sysoj

Ad Dracones. Глава 35. Трепет – Borzongás (Борзонгаш)

Предыдущая глава

Это - версия главы с рейтингом NC-17 для читателей, достигших 18 лет (и знающих, на что идут...), глава с рейтингом R находится здесь.


Ирчи

Сон так и не вернулся, но пробуждение было лучше любого сна. Я долго боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Кемисэ, который так и спал, уткнувшись носом мне в шею. Наконец я решился осторожно приподнять лежащую поверх моей недвижную руку, уповая на то, что он все равно не почувствует – однако же он тотчас открыл глаза, сонно попросив:

– Ирчи, не уходи.

– Мне нужно принести тебе поесть и отвар – кто вчера опять кровью кашлял?

– Не надо ничего, – произнес он ощутимо осипшим голосом, и сердце вновь заныло непрошеной болью.

читать дальшеРазвернувшись, я осторожно коснулся губами его губ – не так, как вчера, когда казалось, что мой разум затопила шумная река, снося все препоны. Чего я не ожидал – так того, что он сам подастся навстречу и в попытке углубить поцелуй прижмётся к моей груди, цепляясь за меня левой рукой, будто утопающий. От подобной близости меня тотчас окатила волна жара, но, по счастью, на сей раз мне удалось сохранить способность здраво мыслить, так что все, что я себе позволил – осторожно запустив руку под рубаху, погладить его по спине, наслаждаясь мягкой гладкостью кожи – будто касаешься запястья девушки – да что там, новорождённого младенца. Мои пальцы почти тотчас наткнулись на шрам от извлеченной стрелы, но вместо того, чтобы отпрянуть, они принялись ходить кругами вокруг рубца, воскрешая горькие воспоминания о том дне, когда я думал, что он умер.

Под моей рукой его тело изгибалось, будто от щекотки, и можно было бы подумать, что ему не нравятся подобные прикосновения, но я чувствовал, что ему это тоже доставляет удовольствие. Переместив руку, я прошелся по груди и спустился к животу – с его губ сорвался слабый, будто вопросительный, стон, и он тотчас прикусил губу.

Восприняв это как благоприятный знак, я запустил руку между ног – для меня не стала неожиданностью его «боевая готовность», а вот что стало – так это внезапный удар по руке, стоило мне продвинуться чуть дальше, совсем не шуточный – по правде говоря, мне с перепугу показалось, будто меня треснули не ладонью, а чем-то тяжёлым, вроде кочерги или полена. Я машинально отдёрнул руку, а Кемисэ столь же стремительно отпрянул, прижавшись к стене, причём в его глазах сверкала прямо-таки колючая настороженность – казалось, стоит мне сунуться, и за мою жизнь никто уже не даст и ломаного гроша.

Сказать, что для меня это стало полной неожиданностью, не покривив душой я бы не смог – равно как и того, что мне не доводилось сталкиваться с подобным раньше: сперва кто-то, казалось бы, проявляет самое горячее желание «прогуляться с тобой по саду наслаждений», как говаривал мой знакомый лантош , а как доходит до дела – так празднует труса, глядя на тебя, словно на вестника из Нижнего мира. Хорошо хоть, одно воспоминание о подобной попытке обыкновенно пробуждает у них такой стыд, что они в жизни не решатся упомянуть об этом.

Поэтому я не то чтобы был ошарашен и раздавлен – вовсе нет, более того, где-то в глубине души я был уже готов к подобному исходу, ведь до сих пор все чересчур уж радужно складывалось – вот только обидно было, что это случилось именно с Кемисэ. В очередной раз прокляв себя за то, что не сдержался накануне, я поднял ладони, словно возвещая об отступлении, и заверил:

– Всё, видишь, я больше не буду! Прости, если я тебя обидел, но мне показалось… – осекшись, я беспомощно мотнул головой и спустил ноги с полатей, поворачиваясь к нему спиной.

Сказать по правде, я понятия не имел, что буду делать дальше – ведь ясно, что после случившегося возвращения к прежнему быть не может, более того, моё присутствие рядом с ним становится откровенно неуместным – но, сказать по правде, в этот момент меня это не слишком волновало, ведь я был слишком занят тем, чтобы одеться, не давая заметить, как сильно дрожат мои руки.

Однако, стоило мне вновь опуститься на полати, чтобы обуться, как я тотчас почувствовал прикосновение руки к локтю, а затем Кемисэ, придвинувшись ближе, обхватил меня левой рукой за плечи – сперва робко, потом крепче, и прошептал:

– Это ты меня прости. Я такой… неблагодарный.

– Да о чём ты вообще? – окончательно растерялся я, не решаясь обернуться. – Если считаешь, будто чем-то мне обязан, то это хрень собачья, уж прости за грубое слово. Это я тебе обязан по гроб жизни, если уж на то пошло. – Проведя рукавом по лицу, я добавил: – Так что давай забудем это – и дело с концом. – Я будто со стороны слышал, как отрывисто и жёстко зазвучал мой голос, но поделать с этим ничего не мог.

– Не хочу я ничего забывать, – пробормотал он, придвигаясь ещё ближе, и опустил ладонь мне на запястье. Подняв мою кисть, он подержал её на весу, будто в нерешительности, а затем, заведя мне за спину, опустил себе между ног, заставив меня замереть от неожиданности. Придя в себя, я принялся двигать ладонью вверх-вниз, хоть в подобном положении это было довольно неудобно, и все же не решался повернуться, боясь вновь сделать лишнее движение.

Он же, в свою очередь, вновь обхватил меня левой рукой, опустив ладонь мне между бёдер, отчего все тело будто прошило молнией. Мне самому пришлось закусить губу, еле удерживая рвущийся с губ стон – сказать по правде, не ожидал от себя подобной реакции, но под его рукой я внезапно ощутил себя зелёным мальчишкой, который лишь недавно проведал о своих запретных желаниях – а быть может, сказалось то, что мне и впрямь давненько не приходилось переживать ничего подобного.

Мои бёдра принялись двигаться словно сами по себе, помогая его неопытной руке – опять же, он ведь правша – а мимолётные судороги ставшей скользкой под моими пальцами плоти давали понять, что для него разрядка уже близка. Движения его ладони становились всё более резкими – казалось, они лишь дразнили меня своим рваным ритмом. От того, что его плечи плотно прижимались к моим, я ощущал и сводящий с ума контраст грубой ткани и гладкой кожи, и словно противоречащее её прохладе ускоряющееся сердцебиение, и щекочущее мочку уха прерывистое дыхание. Эти незамысловатые, но при этом запредельные ласки заставляли меня раз за разом выдыхать:

– Ох, Кесе… – смазывая его имя в череду шелестящих звуков.

– А кинчем… – выдохнул он в ответ, и его бёдра конвульсивно сжались, а мою руку обдало горячей влагой, но я не спешил убрать её, пока его мышцы не прекратили содрогаться. После этого я собирался было высвободиться, Кемисэ удержал меня, прилежно возобновив движения ладони, осторожно сжимающей мою плоть – на сей раз мне не потребовалось много времени, чтобы поток пламени пробежал и по моим жилам, окатив с макушки до кончиков пальцев, и я в забытьи шептал:

– Ийен, ийен, эйдешем … [Вот так, дорогой…]

После этого он вновь обнял меня за плечи, не спеша отстраняться. Я же, еще не вполне восстановив сбившееся дыхание, положил руку поверх его и пообещал со всей искренностью, на какую был способен:

– Я никогда не стану делать того, что тебе не по нраву – тебе достаточно сказать.

Словно почуяв в моих словах упрёк, он приподнял мой рукав, явив на свет божий уже наливающийся чернотой синяк.

– Прости, – вновь бросил он севшим от раскаяния голосом.

– Это небольшая плата за все последовавшее, – с усмешкой выдохнул я, роняя руки на колени.


Кемисэ

Всё должно было происходить иначе – эта мысль не оставляла меня даже в то мгновение, когда моё тело растворилось в тепле его рук.

Я никогда не думал, что ощущение преступления будет именно таким – мне казалось, что мимолётное блаженство должно смениться ощущением ужаса, горечи, тоски по утерянной чистоте – замарав свою душу и тело, ты уже никогда не будешь прежним. Поневоле я задаюсь вопросом – не это ли ощущала Аменэу, впервые изменив супругу? Если это и вправду было так, то, пожалуй, теперь я могу понять, почему, оступившись один раз, она продолжала делать это впредь вместо того, чтобы в ужасе отвернуться от своего преступления. Не её ли кровь виной тому, что и я пал жертвой сходного прегрешения?

«Я – преступник», – шепчу я в пустоту, глядя на пробивающиеся в окно тусклые зимние лучи, когда Ирчи ушёл, вновь застелив постель чистым бельём. Пытаясь осознать это, я и впрямь чувствую, как что-то во мне безвозвратно переменилось, словно в тот день, когда зимняя стужа сменяется весенним теплом – ещё до того, как упали первые капли и осел влажный снег, в воздухе ощущается мимолётное дуновение новой жизни, чего-то всякий раз неизведанного, сколько через это ни проходи.

Но на сей раз я отлично сознаю, что весне моей любви суждено стать последней, и потому отчаянно ловлю каждое его мгновение, чтобы сохранить его в памяти. Горячие прикосновения до сих пор ощущаются на коже столь явственно, что, кажется, будут полыхать на ней до скончания дней, будто клеймо, которое я добровольно себе поставил.

«Теперь я не такой, как вы, – мысленно обращаюсь я к тем, кого покинул – нынче и вправду навсегда. – Я по доброй воле отказался от того, чем дорожил превыше всего на свете – и кто знает, обрёл ли что-нибудь взамен. Я знаю лишь одно: заслужить непредвиденный дар можно, лишь отрекшись от всего, что предназначалось тебе судьбой. Лишь вступая в этот мир нагим, босым и безымянным, можно переродиться, получив новое имя – подобно тому, как наши предки, забыв самих себя, уходили в пещеры, чтобы, обретя крылья, воспарить в небеса. Мой отец не пережил этого перерождения – переживу ли его я?»


Ирчи

Стоит ли говорить, что забот после этого у меня поприбавилось – в частности, пришлось мне опять заняться стиркой. Хайнал уже начала поглядывать на меня с удивлением, видимо, заподозрив, что от пережитых бед я малость тронулся умом, помешавшись на чистоте.

Впрочем, это ничуть не умаляло охватившей меня блаженной неги – даже то, что теперь казалось, что все видят произошедшую во мне перемену, будто у меня на лбу все написано, в кои-то веки нимало не заботило. Впрочем, быть может, все это мне мерещилось, потому как дал понять о том, что о чём-то догадывается, один лишь Дару: вручая очередную порцию целебного отвара, на вопрос, не собирается ли он осмотреть господина, он отстранённо бросил:

– К чему? Твоё общество ему сейчас нужнее.

На моё сбивчивое:

– Ну да, конечно, знакомое лицо, как-никак – они не больно-то жалуют новых людей, – он лишь махнул рукой:

– Батьке своему это расскажи, который мало тебя порол.

– Ну, знаете… – вспыхнул я, оторопев от возмущения.

– Сам в это ввязался – расхлёбывай теперь, – сурово бросил Дару, пресекая всякие возражения, но потом, смягчившись, добавил: – У всякого своя стезя – как ни петляй, всё одно выйдешь на неё.

С этими словами он удалился, оставив меня раздумывать над его словами, стоя с плошкой в руках. В конце концов я пожал плечами, рассудив, что не для моего ума все эти премудрости, и отправился к тому, кто сулил мне море счастья, не ставя передо мной сложных вопросов.

Напоив Кемисэ отваром, я вновь не удержался от того, чтобы поцеловать его в горьковатые губы, а после – перейти на шею, белую и тонкую, будто у журавля. Затем пришлось вновь вернуться к губам, потому как с них сорвался тихий стон – тут-то я впервые посетовал про себя, как тесен этот дом и столько здесь народу. Взявшись за запястье его правой руки, я принялся за костяшки пальцев, спрашивая:

– Чувствуешь что-нибудь?

Он старательно кивал головой, но, как мне казалось, исключительно чтобы мне потрафить – впрочем, хотя бы не ударялся в слёзы при виде своей бесчувственной руки, и на том спасибо.

Ночью я позволил себе немного вольностей: вовсе стянув с Кемисэ рубашку, чему тот нисколько не препятствовал, я накрыл его своим телом и, пристроившись между бёдер, просто терся об него, не выпуская из объятий и не отрываясь от его губ – не только ради сладости поцелуев, но и чтобы заглушать рвущиеся с них стоны – пока он не запрокинул голову, подставляя мне белоснежное горло с беспомощно трепещущим кадыком.

– Назови меня так снова, – попросил он, опуская ладонь на мою руку, которой я спешно навёрстывал свое опоздание.

– Кесе, – выдохнул я ему в ухо, меняя местами наши ладони и задавая ему темп. – Кесе…


***

– Какая всё-таки жалость, что мы так и не смогли тогда попасть в ту хижину за рекой, – неожиданно для себя самого бросил я на следующий день, занимая время вырезанием очередной ложки из свежей баклуши, которых с утра пораньше набил во дворе.

– Я тогда чуть не умер со страху за тебя, – проворчал Кемисэ, который сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и явно отчаянно скучал – кроме накатывающего кашля да моей пустой болтовни развлечений для него не предвиделось никаких. На его робкие попытки вновь залучить меня к себе в постель я ответил с беззастенчивым смехом: «Ну нет, ещё надоем тебе прежде времени, начнёшь на других заглядываться».

– Прям-таки чуть не умер, – ухмыльнулся я. – Надо было тебе уже тогда отогревать меня своим телом – быстрее бы поладили.

– Я же не знал, как тебе это понравится, – потупился он, похоже, и впрямь сожалея об этом. – Ты тогда заглядывался на Инанну.

– А может, просто хотел тебя расшевелить, – продолжал поддразнивать его я. – Будто не знаешь, как это бывает.

– Нет, не знаю, – угрюмо парировал Кемисэ. – Видимо, подобные методы в ходу только у людей. – Чувствуя, что невольно задел его этим, я поспешил сменить тему:

– Как бы то ни было, уж поверь, эта хижина того стоила – если бы ты сам мог взглянуть на нее своими глазами, ты бы согласился. – Добившись заинтересованного взгляда, я осторожно закинул удочку: – А ты хотел бы там побывать? Разумеется, когда Дару позволит.

Само собой, его глаза тотчас загорелись: что ж поделаешь, ему ужасно наскучило сидеть в четырёх стенах, даже с неплохой компанией. Радуясь тому, что мой немудрёный маневр увенчался успехом, я не спешил посвящать Кемисэ в тайные помыслы, связанные с этим походом.

Дару на мое сообщение о том, что господин Нерацу вновь рвётся навстречу приключениям, лишь пожал плечами:

– Молодо-зелено… Ты там присматривай за господином, чтобы не расхворался.

– И что, не станете возражать? – возликовал я, всё ещё не веря, что задуманное свершится столь скоро.

– Опасности для жизни нет, – вновь пожал плечами талтош. – А проследить за остальным – в твоих же интересах.

Заручившись согласием Дару, я тотчас принялся собирать вещи: пусть я и хвастал, будто в той хижине есть всё потребное для жизни, одно дело – изголодавшиеся путники, которым и чёрствая корка покажется званым пиром, и совсем другое – когда ведёшь туда того, кому жаждешь всячески угодить. Взвалив на спину заплечный мешок, я понял, что малость переборщил с припасами – у меня даже мелькнула мысль, не одолжить ли осла или мула, но брать вьючное животное, когда двое всего-то навсего хотят прогуляться – верх нелепости.

Вечером я радостно заявил Кемисэ:

– Если ночью не будешь кашлять, завтра поутру сможем выйти!

Предвкушая завтрашнее приключение, я совершенно целомудренно заключил его в объятия – для тепла, а не для чего-то иного – и тотчас заснул.

Хоть мой сон и был крепок, среди ночи я пробудился от того, что Кемисэ натужно кашлял в подушку, всеми силами пытаясь заглушить звук. Видя, что я проснулся, он закашлялся ещё пуще, поглядывая на меня виноватым взглядом, словно ожидал, что я вновь обрушусь на него с попрёками. Ничего не говоря, я молча снял с печи плошку с теплым отваром и, придерживая за плечи, помог выпить – после этого кашель утих, но мы так и остались сидеть в обнимку, закутавшись в одеяло.

– Ты не будешь говорить Дару? – с надеждой бросил Кемисэ после продолжительного молчания.

Я с улыбкой покачал головой.


Примечания:

Трепет – венг. Borzongás (Борзонгаш) – душевное волнение, мурашки по коже, предвкушение, страх.

[1] Лантош – венг. lántos, «менестрель», от lánt – лютня.

[2] Ийен - венг. Ilyen – в пер. с венг. «вот так». Эйдешем - венг. Édesem – в букв. пер. с венг. «мой сладкий», но слово «édes» широко употребляется также в значении «дорогой (близкий)», в частности, мама и папа в современном венгерском будет «édesmama» и «édespapa».


Следующая глава
2

Комментарии

Руки у него дрожат...на мои бы посмотрел:)))

Спасибо!!!

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)