Автор: Psoj_i_Sysoj

Ad Dracones. Глава 9. Беда не приходит одна – A baj nem jár egyedül (О бой нэм йар эдьедюл)

Предыдущая глава

Кемисэ

Глядя на то, как Верек с братом черной точкой исчезают вдали, я ощущаю небывалое облегчение, за которое мне тотчас становится совестно. Это походит на роскошный подарок, получив который, не веришь, что это происходит наяву.

Оглядев своих спутников, я вновь испытываю прилив ликования такой силы, что еле удерживаюсь от того, чтобы сказать вслух: «Вот, теперь-то никого лишнего среди нас не осталось». Сам не знаю, почему эти люди будят во мне совсем иные чувства, чем Верек и его брат – быть может, потому, что не лезут ко мне с непрошеной заботой, а может, оттого, что им ничего не ведомо о моем прошлом, о котором я сам предпочел бы забыть.

читать дальшеВ последний раз такое вот радужное, невесомое осознание счастья посещало меня в глубоком детстве, когда Рэу и Лину, его супруга и моя приемная мать, брали нас с Цатэ с собой собирать травы – мне так хотелось тогда, чтобы эти часы длились годами, что порой я даже шел на бесчестные уловки, намеренно пытаясь завести приемную семью как можно дальше в надежде заблудиться вместе с ними, или же канючил, что подвернул ногу и теперь не могу идти; впрочем, умение ориентироваться и знание местности никогда не отказывали Рэу, а в случае мнимой травмы он безропотно взваливал меня на спину, даже не заикаясь об этом, когда оказывалось, что моя нога в полном порядке. Мои приемные родители и старшая сестра почитали все это невинными детскими шалостями и капризами, я же всякий раз по возвращении домой искренне горевал, словно предчувствуя, что не так уж далек тот день, когда мое счастье исчезнет, как по мановению руки, словно нырнувшее в снеговые тучи солнце. Если бы мы и вправду могли уйти все вчетвером, навсегда оставив стены Твердыни. Если бы они могли не покидать меня, а я – остаться с ними. Если бы…

Из этих раздумий меня вырывает Ирчи, осторожно вынимая из моих рук тюк, с которым я застыл, намереваясь погрузить его в повозку. В этом жесте нет ни следа упрека или насмешки, но я, пристыженный тем, что грезил наяву, стремлюсь подключиться к сборам, пусть мне и не слишком хорошо удается приспособиться к слаженным движениям моих спутников. В конце концов, после недвусмысленного предложения пойти передохнуть все от того же Ирчи, я присаживаюсь рядом с невозмутимо поджидающим в стороне господином Вистаном.

Когда мне довелось встретиться с ним воочию, меня немало удивило, что Анте и его родня вкупе с Ирчи именуют его «стариком» – мне показалось, что Вистан чуть старше меня самого – однако я не придал этому значения, решив, что, по-видимому, столь увечных людей тоже именуют стариками.

Он тотчас заговаривает со мной, будто наша предыдущая беседа прервалась всего пару мгновений назад – я всякий раз дивлюсь, как легко и непринужденно ему это дается, в то время как мне, чтобы завязать разговор, приходится мучительно долго раздумывать над парой простых приветственных слов.

– Быть может, мой вопрос покажется вам неуместным, – говорит Вистан, поглядывая на меня любопытным взором темных глаз, – но меня гнетет собственное невежество. Насколько я могу судить, в Твердыне вы занимаете не последнее положение – как же звучит ваш титул?

– Благословенный, – не задумываясь, бросаю я, но тут же понимаю, что человеку это звание ровным счетом ничего не скажет. – Благословенное дитя, – поясняю я.

– Этот титул передается по праву рождения? – тотчас переспрашивает Вистан. – Как у наших князей? Или даруется по заслугам или пророчествам?

Я удрученно вздыхаю, понимая, что не смогу объяснить всего, не углубляясь в детали.

– По праву рождения, – наконец изрекаю я. – Мой отец был Богоподобным… – осекшись, я вновь замолкаю. По счастью, Вистан, по-видимому, заметил мое замешательство, тут же сменив тему:

– И все же, при столь высоком положении вы путешествуете без свиты?

Видя, что рано обрадовался перемене темы, я вновь хмурюсь, бросая отрывистое до грубости:

– Тому есть причины, – искренне надеясь, что собеседник не примет подобную резкость на свой счет, ведь завязать мало-мальски интересную беседу мне до сих пор удавалось только с ним. По счастью, в этот самый момент Ирчи окликает нас:

– Эй, господа, пора в дорогу!

***

Ирчи

На следующее утро с гор повеяло резким ветром, предвещающим снег. Едва выбравшись из палатки на рассвете, я тотчас об этом пожалел: задувало так, что не спасала даже моя доха. Появившимся на запах дыма спутникам, похоже, было немногим легче: все прятали руки и лица, стремясь устроиться поближе к огню. Что до твердынца, то я думал, что он вообще не выйдет, и собрался было нести еду ему в палатку, когда он таки соизволил явить себя людям.

Поглядывая на пасмурное небо, по которому разводами сажи неслись тучи, я предложил:

– Того и гляди снег повалит – если застанет нас в дороге, мало не покажется. Давайте-ка лучше подождем Верека здесь, а там, глядишь, распогодится. – Судя по лицам Эгира и Инанны, они всецело поддерживали эту идею, что до твердынца, так его даже спрашивать было бесполезно – уткнулся в свою плошку с таким видом, будто ожидал, что солнце взойдет прямиком из нее. Недоволен моим решением остался только Вистан: уставив на меня пронзительный взгляд темных глаз из-под нахмуренных бровей, он бросил:

– А что, если погода будет меняться лишь к худшему?

Не без труда подавив желание ответить: «Пойдете обратно в Вёрёшвар – как вам с самого начала и предлагали!» – я невозмутимо отозвался:

– Тогда нам тем паче следует оставаться в лагере. Здесь, под укрытием скал, нас и то едва не сдувает – а вы представьте себе, что творится на открытом месте! Ну а дальше, в горловине, так посвистывает, что и мул на ногах не устоит!

В ответ господин Вистан наградил меня таким взглядом, каким, верно, привык одаривать нерадивых учеников, но пререкаться не стал, так что ко всеобщему удовольствию нам не понадобилось снимать палатки и выходить на этот ветродуй с гостеприимной площадки. Что бы там себе ни думал торопящийся к своему лоботрясу учитель, сам я отнюдь не желал, чтобы, отстав от нас, Верек оказался отрезанным по ту сторону перевала – в таком случае, мне придется самолично сопровождать драгоценную твердынскую персону до самой Цитадели. Сейчас-то он вел себя вполне смирно, но, учитывая, что теперь моя роль с благосклонного «моя хата с краю» резко поменялась на опекуна, вольно или невольно вынужденного радеть о его благополучии, то не за горами тот час, когда мне достанется на орехи почище сердобольного Верека.

День тянулся невыносимо медленно. Из-за скверной погоды мы разошлись по палаткам, как только поели. Хоть я в кои-то веки был рад больше не видеть господина Вистана, поминутно всматривающегося в небо с недовольным видом, меня не покидало ощущение, что в другой палатке не в пример веселее, чем в нашей. Чтобы хоть как-то скоротать время, я, раздернув на шестах полог крыши, соорудил костерок прямо внутри палатки – тут-то неутихающий ветер был мне в помощь – и принялся в его свете перебирать вещи, выискивая, не пора ли что чинить.

– Вам ничего не надо залатать? – бросил я в пространство, не особенно надеясь на ответ. Сидеть в палатке с твердынцем было все равно что делить кров с призраком – вроде и не один, а отклика никакого. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил, что он протягивает мне старую холщовую суму – сколько бы, интересно, он ее держал, прежде чем догадался бы меня окликнуть? Приняв суму из его рук, я быстро осмотрел ее, не только для того, чтобы найти, где прореха, не спрашивая твердынца, но и из чистого любопытства. Впрочем, не сказать, чтобы мне удалось обнаружить хоть что-то интересное: самая обычная сума, разве что источает сильный запах трав, которые словно стараются перекричать одна другую. Видимо, ими и были набиты мешочки, которые он вытащил, разложив на одеяле. Глядя на то, как я верчу его суму так и эдак, твердынец таки не удержался: протянув руку, он указал на то место, где крепилась лямка, и бросил краткое:

– Вот здесь.

Ткань там еще не прохудилась, но уже потерлась – видно, в этой суме таскали не только невесомые травки, причем в течение довольно долгого времени. Кто-то уже не раз латал его суму в этом месте: на грубой ткани виднелись миниатюрные аккуратные стежки, в которых я безошибочно признал женскую руку. Интересно, кто это был – мать, сестра, а быть может, и невеста? Невольно подняв глаза, я обнаружил, что он следит за мной с таким вниманием, словно я собираюсь чинить не обычную старую сумку, а штопать рану его единственного детища. От этого взгляда мне стало, мягко говоря, не по себе, однако мне все же удалось, собрав волю в кулак, приступить к работе, а через какое-то время и впрямь забыть про безмолвного наблюдателя – я даже затянул какой-то напев себе под нос.

– Что ты поешь? – внезапно бросил Нерацу – я аж вздрогнул от неожиданности, едва не проткнув себе палец.

Этот вопрос заставил меня самого задуматься, что я там такое мурлычу себе под нос, с головой уйдя в свои мысли.

– Это песня матери, которая может видеть своего сына только во сне, – отозвался я, про себя дивясь, что выбрал именно эту песню – обычно я предпочитаю что-то более жизнерадостное, а от этой и вовсе такая тоска берет, что хоть плачь.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент полог приподнялся, и в нашу палатку заглянул Эгир.

– Как я посмотрю, вы тут неплохо устроились, – ворчливо бросил он.

– Кто же вам мешает сделать так же? – в тон ему бросил я. – Милости просим!

– Тесновато будет, – с сомнением бросил Эгир.

– Отчего же, – отозвался я, и, с запозданием вспомнив про твердынца, оборотился к нему: – Как думаете, господин Нерацу, пустим к себе наших спутников на огонек? – а то, если Верек узнает, что я вздумал докучать его подопечному обществом жалких людишек, мне точно не поздоровится.

Тот вместо ответа пододвинулся ближе ко мне – прежде мы сидели по разные стороны от костра, теперь же – бок о бок. В глубине души я надеялся, что по другую руку от меня сядет Инанна, однако этому не суждено было сбыться: она устроилась между Вистаном и Эгиром, зато, поднимая глаза от шитья, я мог невозбранно любоваться ее нежными чертами в теплых сполохах огня. Поскольку с сумой твердынца дел было всего-то ничего: я приладил с обратной стороны лоскут ткани, чтобы дольше продержалось – я предложил остальным:

– Если есть что починить, могу заняться.

Вистан с Инанной промолчали, а Эгир, не чинясь, сунул мне свой прохудившийся сапог:

– Сможешь зачинить?

– Ну, знаете, – покачал я головой. – Я все же не сапожник, не жалуйтесь потом, если что не так, – однако все же взялся за его обувку, прикидывая, что здесь можно сделать.

Несмотря на то, что компании существенно прибавилось, разговор не клеился: в нашей тесной группе уже вошло в обычай, что разговор затевает господин Вистан, но сегодня он был явно не расположен к общению. Пока мы с Эгиром и Инанной лениво обсуждали, что будем бросать в похлебку, он лишь буркнул себе под нос, выглянув за полог:

– А снег-то все ж таки не пошел.

Поскольку его голос едва различался за завыванием ветра в скалах, я предпочел сделать вид, что попросту не расслышал. Сготовив ужин, я загасил костер, и наши спутники вновь удалились в свою палатку, чтобы, устроившись на ночлег еще до заката, набраться сил перед завтрашним днем. Надеясь, что на следующий день Верек нас нагонит, я намеревался собраться в путь с утра пораньше, чтобы тотчас сняться с места.


***

Утро встретило нас солнечным морозцем, так что я пожалел, что Верек еще не с нами – вот по такой погоде хорошо бы взять хороший темп, прошли бы вдвое больше против прошедших дней, приминая хрусткую заиндевевшую траву под по-зимнему чистым небом. Видимо, именно солнце стало причиной тому, что я поднялся прежде всех – твердынец, похоже, еще спал, завернувшись в свой плащ – всегда диву давался, как это он не преет под таким ворохом одежд – Вистан с Эгиром также не показывались, лишь Инанна вышла, заслышав мою возню.

Вместе мы неторопливо запалили костер и мешали утреннюю похлебку, когда она встрепенулась, устремив взор туда, где тропа пряталась за скальным выступом – известное дело, женский слух тоньше мужского. Спустя какую-то пару мгновений и я это расслышал: стук копыт по мерзлой земле – и, прихватив с собой мешалку, вышел на тропу посмотреть, скорее из любопытства, чем из опаски: о грабителях на Подкове давненько уже не слыхивали, да если бы таковые тут и водились, то скорее прятались бы в засаде, чем гоняться за случайными путниками.

Я тут же увидел их – сперва крохотные черточки, наподобие мошек, они быстро приближались – двое, трое, четверо всадников. Уже издали стало заметно, какие яркие на них одежды, на одном сверкает кольчуга. Особого удивления у меня их появление не вызвало: пусть в такое время уважающие себя путники уже не пускаются в дорогу через перевал, гонцам со срочными поручениями не выбирать – их жизни стоят меньше, чем единый день промедления. Таким лучше на пути не попадаться – затопчут и не заметят, потому, рассмотрев их как следует, я отошел обратно к костру, где застыла Инанна.

Не успел я рассказать ей о том, что увидел, как уловил, что топот копыт замедляется и, достигнув нашего лагеря, они остановились вовсе, во все глаза уставясь на наши палатки. Тот, что в кольчуге – по всему видно, предводитель – спешился первым, обратившись ко мне:

– Кто вы такие и сколько вас здесь?

Остальные за его спиной один за другим слезали с коней, неторопливо, но верно образуя кольцо вокруг нашего скромного лагеря. И по этому, и по убийственной серьезности, звучащей в голосе предводителя, я впервые заподозрил, что они не простые посланники – быть может, преследуют какого-нибудь злоумышленника или банду разбойников, и чтобы убедить их в том, что им нужны вовсе не мы, я как можно беспечнее отозвался:

– Нас тут всего пятеро: мы двое, учитель со слугой и еще один господин, – с этими словами я указал мешалкой на Инанну, поднявшуюся на ноги при приближении незнакомцев, на палатку Вистана и наконец – на ту, что я сам делил с твердынцем. – А пока не желают ли доблестные… воины, – наконец избрал я, так и не решив для себя, кто они такие, – присоединиться к нашей скромной трапезе?

Однако вместо того, чтобы хоть как-то ответить на мое любезное предложение, предводитель ткнул пальцем в нашу палатку, велев:

– Пусть все, кто в палатках, выйдут на свет.

На сей раз его тон понравился мне еще меньше, так что я начал подозревать, что, возможно, зря полагался на свой опыт по части грабителей, но как можно миролюбивее ответил:

– Разумеется, я сейчас же разбужу господ – обождите немного. – При этом я поднял руки перед собой, демонстрируя открытые ладони – всеобщий жест смирения и умиротворения; обнаружив, что в пальцах у меня по-прежнему зажата мешалка, я поспешно бросил ее в котел.

– Так пошевеливайся, – с этими словами предводитель сделал шаг в сторону палатки, и я бессознательно повторил его движение, оказавшись между ним и входом – не то чтобы я чего-то всерьез опасался, но мне думалось, что твердынец и без того достаточно дерганый, чтобы к нему вламывались какие-то незнакомцы свирепого вида – а вид у него и вправду был что надо: смуглый почти до черноты, с густыми усами, кустистыми черными бровями, из-под которых сверкали жесткие, словно отполированные угольки, глаза – чтобы не глядеть в них, я старался сосредоточиться на золотой подвеске на его косе, и потому заметил движение того, что занял позицию ближе к палатке Вистана, прежде, чем услышал вскрик Инанны – он схватил ее сзади, бросив товарищам:

– Будет чем развлечься, когда закончим!

– Эй, убери руки! – крикнул я прежде, чем успел что-либо сообразить – и мир тотчас померк перед глазами с обрушившимся слева ударом – меня словно накрыло огромным меховым одеялом, из-под которого я видел, как из палатки, прорвав ее бок, вылетело что-то темное, вроде смерча, а потом сверху повалил снег и погасил мое сознание.

***


Песню, которую поет Ирчи, можно послушать по ссылке:
https://www.youtube.com/watch?time_continue=4&v=InjBFpFiR4U
Эту песню мы позаимствовали из исторического мюзикла «Toldi» (2012) композитора Дюлы Сарки (Szarka Gyula), композиция «Прощание» (Búcsúzó), слова – из поэмы Яноша Араня «Толди» (1947).

Следующая глава
1

Комментарии


Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)