Ad Dracones7 читателей тэги

Автор: Psoj_i_Sysoj

#Ad Dracones искать «Ad Dracones» по всему сайту с другими тэгами

Ad Dracones. Экстра 5. Наставники – Tanítók (Тониток)

Предыдущая экстра

Ирчи

— Если поторопимся, к вечеру можем поспеть в Гран, — сообщил я, медленно правя сквозь лес. При этом я всеми силами старался сдержать грусть, которая всё же просачивалась в мой голос, не зная даже, откуда она берётся — разве я сам не стремился туда? — Поначалу, наверно, стоит остановиться в какой-нибудь корчме, где потише, а утром уже отыщем дом Инанны и остальных…

Меня заставило замолчать движение Кемисэ — он опустил ладонь мне на запястье, будто желая таким образом притормозить лошадь. Повинуясь этой безмолвной просьбе, я натянул поводья.

— А может… не стоит с этим спешить? Поблизости негде остановиться?

читать дальшеВ который раз я поразился тому, как точно он сумел распознать смутное волнение, которое я едва сознавал сам. Конечно, у него могли быть свои причины медлить с прибытием — быть может, городская суета вселяла в него беспокойство, несмотря на то, что твердынец, казалось бы, попривык к людям, а может…

Благодарно похлопав его по руке в ответ, я предложил:

— На полпути есть деревенька, там у меня имеется знакомый с большим двором, за деньги он пускает гостей переночевать, а его хозяйка готовит так, что пальчики оближешь. — Натягивая вожжи, я продолжил, стремясь подавить собственную тревогу: — Когда прибудем в Гран, я тебе всё-всё покажу, что только достойно внимания. Может, бывают города и побольше Грана — но ты ведь прежде толком ни одного города не видел.

— А Вёрёшвар как же? — возразил Кемисэ.

В ответ я лишь фыркнул.

— В сравнении со столицей Вёрёшвар и городом-то приличным не назовёшь. А в Альбе-Юлии тебе что довелось посмотреть?

— Да почти ничего — когда мы с Вереком въезжали в город, я заметил только, как много там людей, да и мы сразу же направились к дому Анте, нигде не останавливаясь. А когда выезжали — было темно, я ничего не увидел.

— Чего ещё ожидать от этих бирюков, — рассудил я, вновь подстёгивая лошадь. — Можно подумать, они везли девицу на выданье… Надо было тебе со мной пройтись — и там, и на рынок в Вёрёшваре… — Тут я с удивлением обнаружил, что из памяти почти изгладилось то, что я сам изначально не желал иметь с этим твердынцем никаких дел — до такой степени, что и имени его запомнить не удосужился — да и он, скорее всего, едва ли захотел бы со мной куда-то идти. — Так странно, — внезапно поделился я, — мне кажется, будто мы так вот путешествуем вместе уже целую вечность, и не было времени, когда я тебя не знал.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, — помедлив, отозвался Кемисэ. — После того, как я чуть не умер, вся моя прежняя жизнь кажется ненастоящей, будто это был сон.

Эти слова удивили меня — я тут же принялся думать о своём детстве, о родных — но все воспоминания остались прежними — столь же яркими, словно это происходило со мной совсем недавно.

Стоял ясный день — снег так и искрился бликами солнца, лучи которого, пусть и не грели, вселяли необычайную бодрость духа. Наверно, это да глупое любопытство сподвигло меня на робкий вопрос, который я нипочём не отважился бы задать в сумерки:

— А каково это — очутиться между тем миром и этим? — при этом я почти надеялся, что Кемисэ скажет — мол, ничего не помню, одна чернота и всё. Опершись подбородком о ладонь, он долго молчал, прежде чем ответил:

— Я не смогу описать этого как следует. Я видел… своих предков и тех, кого знал в жизни. Помню, как слышал твой голос — а больше ничего. — После этого он вновь замолчал, и я уже хотел было заговорить, но тут он продолжил: — Я всегда знал, что за мной придёт он. В детстве я даже думал — поскорее бы умереть, чтобы его увидеть, пока не узнал, что он меня ненавидел. — При этих словах он, прикрыв глаза, покачал головой, словно человек, стремящийся отгородиться от ненавистных ему слов. — Ну а сейчас я уже ни в чём не уверен.

В том, что подобные воспоминания расстроили Кемисэ, сомневаться не приходилось, а потому, кляня свой длинный язык, я брякнул первое, что пришло мне в голову, лишь бы отвлечь его:

— Ну а я всегда думал, что за мной придёт старик Чаба — в детстве я до смерти его боялся, настолько, что мне казалось, он будет рад, если со мной что-то случится.

— Это твой дед? — поднял на меня взгляд Кемисэ.

— Не-а, он обучал меня пастушескому делу, — пояснил я. — Мой отец считал, что для того, чтобы по-настоящему обучить какому-то ремеслу, нужно отдать мальчика кому-то чужому, не из твоей семьи, потому что у своего не всегда хватит духу проявить настоящую строгость, требовать со всей суровостью — а без этого ничему толком не научишь. Я же в своей семье, пока не родилась моя сестрица Вираг, был всё равно что девчонка: делал работу по дому, а потом знай себе валял дурака, от родителей получал лишь похвалу да ласку, и при этом считал себя дельным человеком. Поначалу Чаба, которому на голову свалился такой помощничек, только и делал, что бранил меня да бил: мол, ты неженка да растяпа, ты, видно, развлекаться сюда пришёл, а не работать… В горах, где я был при нём подпаском, и пожаловаться-то некому — вот я и убегал реветь, а по возвращении мне за это доставались новые колотушки… Один раз, когда он ушёл на поиски целебной травы, а я заигрался с Куцошем [1], пастушьим псом Чабы, и не заметил, что от стада отбились и пропали несколько овец, Чаба так разъярился, что выбранил меня: «Да если бы у меня был такой сын, я бы умер со стыда — так твоему отцу и скажу по возвращении!» — с этими словами он поспешил на поиски пропажи, поругивая пса: «Ясное дело, он-то дуралей, каких поискать, но ты-то!» Я тогда так перепугался, что бросился прочь, решив, что лучше сгину в горах и мои кости обглодают волки, чем предстать перед отцом после подобного проступка…

Я на миг прервался, размышляя о том, какие же это на самом деле были пустяки в сравнении с тем, что случилось потом — но откуда мне маленькому было знать об этом, когда самым большим несчастьем казался неодобрительный взгляд отца да горькое слово упрёка?

Обернувшись к Кемисэ, я увидел, что он глядит на меня во все глаза, будто я рассказываю очередную сказку, до которых он был охоч, словно малое дитя, что и неудивительно — это мы все эти побасенки с детства знаем наизусть, а у них, твердынцев, и сказы совсем другие.

— …Бежал я, бежал, забрёл в какой-то лес — темно и волки где-то воют — и тут-то стало мне страшно, — продолжил я, привычно укрывая Кемисэ полой дохи, будто пытался утешить себя тогдашнего. — Сижу там, голодный и продрогший, забившись под комель, и опять плачу — но уже не от обиды, а от холода и страха, а тут ещё и дождь пошёл — мелкий, противный. Сразу захотелось в тёплую избу — там огонь печи, там матушка с сестрёнкой, а я пропадаю в этом лесу. Вот от такой безделицы может даже оборваться жизнь… Только я свернулся на голой земле и собрался было заснуть, как слышу голос старика Чабы — я уж подумал было, что мне мерещится, ан нет, так и есть… Вылез я из-под комля, весь грязный, думая — ну побьёт, ну выбранит, буду просить лишь, чтоб не прогонял и батюшке на меня не жаловался… А он, как меня увидел, вместо того, чтобы меня плетью огреть или тяжёлым посохом, только и бросил: «И откуда только такие дураки берутся?» — после чего двинулся обратно, а я за ним, хлюпая носом: «Старик Чаба, а старик Чаба…», но он проворчал: «Хватит скулить, шагай быстрее», — и больше я не решался подать голос. Когда мы вернулись, Чаба первым делом разжёг костёр из тлеющих углей и согрел похлёбку, всё так же без слов дав мне поесть. Куцош в наше отсутствие сослужил добрую службу, охраняя стадо, но на следующий день нам пришлось немало потрудиться, чтобы найти всех пропавших овец. Я со страхом ждал, когда же мне наконец влетит за вчерашнее, однако старик Чаба будто позабыл об этом. Разумеется, он и впредь был ничуть не менее суров в обращении со мной, но постепенно нехотя признавал, что я начинаю браться за ум и со временем из меня, быть может, получится добрый пастух.

— И получился из тебя пастух? — неожиданно спросил Кемисэ, прерывая мой рассказ.

— А то как же, — пошутил я в ответ, сдвигая шапку с его волос. — Пусть у меня в стаде нынче лишь одна овечка…

Помедлив, я продолжил рассказ, хоть весёлого в нём было немного — мне почему-то захотелось поделиться с Кемисэ и тем, что было после, хотя прежде я никогда ни с кем не говорил о тех днях, когда натерпелся настоящего страху.

— …Потом настали дождливые дни, когда тучи, казалось, вовсе не расходились, посылая нам то ядрёные ливни, то унылую морось день напролёт, то густой туман. Старик Чаба хмурился на небо, приговаривая: «Ну что за поганые места! То ли дело степь, где много солнца…» Сколько я его знал, он всегда кашлял — и я по малости лет думал, что у него это просто от старости — но в тот год даже я заметил, что его кашель стал тяжелее и мучал его даже по ночам. Хоть перед сном он начал мазать грудь жиром, сдабривая это парой глотков вина, не помогало и это. «Надо мне вылежаться, сынок, — сказал он как-то утром, оставшись лежать в шалаше. — Пригляди пока за стадом вместе с Куцошем». Тогда я предложил: «Дайте-ка я сбегаю за знахарем. Дня за три обернусь, Куцош и один справится, вы ж сам говорили, что он умнее меня!» Но старик велел мне: «Не дури, ещё чего не хватало — из-за обычной хвори людей полошить, да и в эдакий туман, когда дальше носа не видишь, чего доброго, заплутаешь».

Тут Кемисэ не выдержал, сокрушённо покачав головой — в нём заговорил тот самый лекарь, которого нам с Чабой тогда так не хватало:

— Видел я таких упрямцев — казалось бы, не хотят беспокоить родных, и тем самым доставляют им куда больше хлопот — так и до беды недалеко…

Мне оставалось лишь скорбно кивнуть на это, подтверждая его слова своим рассказом:

— Поддавшись на уговоры Чабы, я остался и день напролёт слонялся вокруг стада, понурый, как и пёс, который чуял недуг хозяина. Хоть теперь за мной никто не следил, в кои-то веки не хотелось ни петь, ни играть на дудочке, так что я лишь сидел у костра, накрывшись овчиной, или понукал столь же недовольных овец да коз. Наутро, когда у старика начался жар, я не спросив накидал в костёр зелёных ветвей с ближайшего куста, надеясь, что даже в такое ненастье кто-нибудь да придёт на помощь. Когда я удостоверился, что столб дыма худо-бедно поднимается ввысь, я, оставив стадо и старика Чабу, поднялся повыше на гору, чтобы поглядеть, не спешит ли подмога — сидеть у костра было уже невмоготу. Так я и стоял, пока не начали сгущаться сумерки, не зная, что мне делать…

Я на мгновение замолчал, задумавшись о том, что в дальнейшем мне приходилось принимать куда более сложные решения — но то далось мне куда тяжелее их всех, ведь такое было для меня впервой. Несмотря на весь мой жизненный опыт, рассказывая об этом, я вновь ощутил беспомощность и страх того дня — ничуть не менее остро, чем тогда.

— …Мне только и оставалось, что надеяться на то, что каким-то чудом Чабе станет лучше, и поутру он как ни в чём не бывало поднимается, будет лупить и бранить меня как прежде. Однако старик по-прежнему метался в горячке — я же только и мог, что прикладывать к его лбу смоченную водой тряпицу. Лишь под утро он пришёл в себя и сказал: «Ты был прав — сбегай в деревню, да только будь осторожен! Возьми с собой Куцоша, пусть тебя охраняет!» Я оставил ему полный котелок горячего отвара и заторопился в путь, да вот только Куцош нипочём не хотел отходить от хозяина. Решив, что так будет лучше — всё-таки умный пёс и за стадом приглядит, да и старику будет не так одиноко, я поспешил в деревню. Стоит ли говорить, что я нёсся так, что лишь чудом не переломал себе ноги— так что добрался до деревни ещё до наступления темноты, и в итоге не мог сказать ни слова — лишь, хватаясь за бок, указывал туда, где на горе осталось наше стадо, пока матушка не напоила меня тёплым питьём. Всполошились не только в нашем доме — отец взял с собой трёх старших братьев, с ними пошёл знахарь и ещё несколько мужчин из соседних домов. Меня хотели оставить дома — мол, куда тебе ещё, и так все ноги сбил — но я упрашивал взять меня с собой, пока отец не согласился — в конце концов, без меня шалаш так быстро не отыщешь. Хоть подниматься было и вправду тяжело, я только и делал, что всех подгонял — быстрее, мол, да быстрее — наконец отец, заметив, как я морщусь при каждом шаге, велел мне: «Полезай на спину». Я было отказался — мол, что я, маленький, что ли? Однако отец лишь рыкнул на меня: «Полезай, а то тут оставим». Так я и ехал сперва на его спине, затем по очереди на спинах старших братьев, приговаривая: «Вот сейчас уже совсем скоро… Вот за тем взгорком будет лесок, а там уже за ручьём будет виден дым костра…» Так я без умолку болтал, будто надеясь, что это позволит мне не услышать то, чего я по-настоящему страшился — собачий вой…

Помедлив, я закончил:

— …Но Куцош выбежал нам навстречу, радостно виляя мохнатым хвостом, усаженным репьями — и это больше, чем что-либо иное, убедило меня, что всё обошлось. Мы ещё несколько дней провели там, в горах, вместе, прежде чем знахарь рассудил, что Чабе можно спускаться вместе с остальными — а этот старик, подумать только, и тут не хотел возвращаться в деревню, уверяя, что с ним всё будет в порядке! Я думал было, что пойду со всеми — но Чаба сурово наказал: «Что, зря я тебя учил? Забирай Куцоша и останься со стадом!»

— И что, тебя так и бросили там одного? — вмешался Кемисэ.

— Сказать по правде, я бы этому только порадовался, — ответил я. — Но со мной остался мой третий по старшинству братец, Дюла, который почёл за должное продолжить меня шпынять — но куда ему было до старого Чабы, так что я неплохо проводил с ним время.

Когда я замолчал, Кемисэ испустил довольный вздох — как любой слушатель, радующийся, что пугающая история закончилась хорошо. Я улыбнулся, убедившись, что мне удалось развлечь его своим рассказом, загладив свою оплошность.

…Было и то, о чём я умолчал — старик Чаба больше не поднимался со стадом в горы. Само собой, он печалился об этом, хоть и старался не показывать вида, когда я заходил проведать его. Прожив ещё несколько лет, он наконец слёг от своего недуга и умер зимой — аккурат за полгода до того, как я сбежал из дома.

У старика Чабы не было семьи — поговаривали, что он потерял её задолго до того, как поселился в нашей деревне. Никто даже не знал, каким было его настоящее имя, потому и прозвали его просто Чаба — пастух. В деревне он жил на отшибе, был не слишком разговорчив, и всего компании у него было, что пёс, пара коз да мальчишки-подпаски, которых он брал на обучение. Потому-то хоронили его всей деревней, вспоминая добрым словом, но вместе с тем и жалея, что он так и сгинул, будто пень, не оставивший зелёного ростка.

— Пожалуй, для него так и лучше, — вполголоса сказал отец соседу. — Я-то знаю, пуще всего Чаба боялся одинокой немощной старости.

Тот в ответ лишь качал головой:

— Вот уж и вправду горькая участь, как будут печалиться в Нижнем мире его предки, что иссохла их ветвь…

Тогда я не мог по-настоящему осознать смысл этих слов, но многим позже, оставшись совсем один, я поневоле начал задумываться: а вдруг и я кончу так же, как старик Чаба, таким одиноким, что не будет рядом родной души, чтобы сопроводить меня в Нижний мир? Раньше у меня была куча братьев, да сестра, да дядья и тётки и двоюродные братья-сёстры; тогда я даже вообразить не мог, как это — остаться одному? К тому же, в ту пору я не сомневался в том, что сам, едва встану на ноги, обзаведусь таким же домом — с детьми и хлопотливой хозяйкой, с прочным достатком — всем на зависть…

Теперь же, глядя на пушистые от снега ветви на фоне ясного синего неба, я впервые задумался о том, что же помешало старику Чабе обзавестись новой семьёй — ведь, когда он появился в нашей деревне, был он совсем ещё не стар… Быть может, память о былой любви никак не отпускала его, с годами всё глубже въедаясь в кости, преследуя подобно беспокойной душе? Возможно ли это — начать всё заново, отбросив память о том, чего больше не вернуть?

Эта мысль холодила пуще зимней стужи, и я невольно взглянул на Кемисэ, который был подозрительно молчалив — уж не замёрз ли он?

Но вот уже потянуло дымком — а это ещё прежде, чем расступятся деревья, говорило о близости деревни.

— Скоро сможем согреться, — с облегчением пообещал я. — Ты, чай, совсем продрог?

— Нет, просто задумался, — отозвался Кемисэ, благодарно улыбаясь мне.

Хотел бы я знать, о чём были его думы — но я лишь подхлестнул лошадку, которая и сама пошла веселее, почуяв человеческое жильё.


Кемисэ

Когда Ирчи рассказывает о своём детстве, мне поневоле вспоминается моё — вот и сейчас, когда он говорит о том, как из любящей семьи попал на обучение к суровому старику, это не может не найти отклика в моей душе.

Перейдя в мою родную семью — как странно это звучит после того, как я провёл бóльшую часть моей жизни с людьми, которые относились ко мне куда сердечнее, хоть они мне и не родные — я первым делом был отправлен на серьёзное обучение воинским искусствам. Разумеется, пока я жил у Рэу, тот не особенно об этом заботился — нам с названой сестрой преподали лишь основы, которым обучали всех в Твердыне.

Когда меня поставили на тренировки с учениками, которые были куда опытнее меня, поначалу мне, само собой, пришлось несладко — и наставник относится к моим потугам без малейшего снисхождения. Однако вместо чувства жалости к себе и обиды, с которыми я уже, казалось бы, сроднился с того дня, когда меня вырвали из привычной мне жизни, на тренировках я ощущал лишь озлобление и азарт, радуясь возможности наконец выплеснуть накопившуюся во мне пучину гнева.

Вскоре другие ученики уже боялись вставать со мной в пару — я не щадил их, как прежде не проявляли сочувствия ко мне — и наставнику приходилось раз за разом напоминать мне о том, как важно держать себя в узде. Постепенно мне удалось выполнить и это требование — путём изнурительных тренировок на выдержку и терпение, которые, впрочем, тоже давались мне лучше прочих — хоть мои соученики пока превосходили меня в гибкости и стремительности, они куда быстрее выбивались из сил, и тогда мне доставляло злорадное удовольствие следить за тем, как они еле держатся, хмурясь и закусывая губы, как дрожат их руки и ноги — при том, что моё тело оставалось неколебимым, словно монолит.

В своей наивности я думал, что этими достижениями я наконец заслужу похвалу — если не моей семьи, так наставника — однако, продвигаясь вперёд, я всё чаще замечал в его взгляде смутное беспокойство, будто он был недоволен моими успехами. В конце концов, я и это списал на то, что мой могущественный дед попросту настроил учителя против меня, так что бесполезно пытаться заслужить его расположение, и продолжал совершенствовать свои умения с остервенелым упорством, пытаясь доказать если не им, то хоть самому себе, что чего-то стою.

Так и продолжалось, пока однажды я нечаянно не подслушал разговор деда с наставником — тот, пожалуй, думал, что я уже давно ушёл, а что до деда, то за всё это время он заходил в тренировочный зал едва ли пару раз.

— Ваш благословенный внук делает поразительные успехи. — Эти слова заставили моё сердце встрепенуться, однако следующая фраза тут же вернула меня с небес на землю. — Но меня беспокоит, сколько гнева у него в душе. Конечно, это придаёт ему сил, но… — замявшись, наставник не столь уверенно продолжил: — …он нестабилен, и я боюсь, что в будущем это принесёт ему большой вред.

Я поневоле стиснул зубы, борясь с желанием немедленно уйти, ведь я знал, что скажет в ответ дед — всему виной грязная кровь, которая делает меня злым, непокорным, жестоким и бесчувственным.

— Я не знаю, что с ним делать. — Голос деда казался таким непривычно усталым, что я едва его узнал. — Он… совсем не такой. Совсем не такой, — повторил он, после чего повисло продолжительное молчание. — Его не переделать, — наконец добавил он.

После этого я тихо вернулся в тренировочный зал, не желая слушать долее — будто мне без того было неизвестно, что причина нелюбви деда ко мне в том, что я совсем не таков, каким он хотел бы меня видеть. Там я без устали упражнялся до самой ночи, хотя мускулы уже горели огнём.

Поглощённый этим, я не заметил, что наставник наблюдает за мной. Он долго не давал о себе знать, лишь когда я рухнул от изнеможения, он приблизился, чтобы опуститься на пол рядом со мной.

— Кецу, тебе кажется, что ты многого достиг, — привычно спокойным голосом начал он, — но на голом упорстве ты далеко не зайдёшь. Ярость придаёт сил, но туманит разум — ты не сможешь по-настоящему проявить себя, пока не научишься жить в мире с собой. Твой гнев держит тебя в клетке — если не смиришь его, никогда не сможешь освободиться.

Когда я поднял на него удивлённый взгляд, он добавил:

— С завтрашнего дня я сам буду тебя тренировать — хватит бить мальчишек. А сейчас ступай отдыхать, иначе с утра от тебя не будет никакого проку.

Наставник сдержал своё обещание, хоть на это ему потребовалось тратить куда больше времени и сил, ведь он мог заниматься со мной лишь после общего занятия, распустив остальных учеников. С ними в пару он меня больше не ставил, но иногда звал своих товарищей по оружию, чтобы я не привыкал к одному сопернику. Разумеется, подобные тренировки давались мне куда тяжелее, ведь теперь я не мог ограничиться простым напором — за каждую ошибку приходилось расплачиваться сполна — но постепенно я понял, что это значит: настоящий бой — это не выплёскивание гнева, а точные движения, как в танце, но в отличие от танца, здесь требуется не подстроиться под движения другого человека, а избавиться от него.

Тогда я так и не понял, что хотел сказать мой наставник — я всегда считал, что причиной моего несчастья было то, что я не властен над своей судьбой — и ни в одном доме я не смогу почувствовать себя своим. Дети Твердыни вынуждены всю жизнь провести в очень тесном кругу, выйти за пределы которого считается равносильным гибели — и горе тому, кто в нём не нашёл себе места.

Хоть мне, казалось бы, удалось вырваться из этой клетки, она никуда не исчезла — я по-прежнему страшусь того, что ждёт меня в будущем, словно меня лишь ненадолго выпустили подышать, прежде чем запереть обратно — и на сей раз навсегда. Когда я смотрю на Ирчи, я не вижу в его глазах этого холодного разочарования — что я не такой, каким должен был стать — ему ведь неведомо, скольким людям принесло несчастье моё появление на свет, и скольким ещё принесёт. Но всякий раз сердце невольно сжимается от мысли, что однажды я встречу тот самый полный горечи взгляд — и вновь пойму, что я не тот, кем мне следует быть.


Примечание:

[1] Куцош — венг. Kócos — в пер. с венг. «косматый, мохнатый».

Ad Dracones. Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről (Мултрул эйш йовёрёл)

Предыдущая глава

Леле

На следующий день мне удалось выйти во двор, пусть и не без содействия Эгира. Мой верный помощник так и собирался оставаться подле меня, но я заверил его, что просто посижу на солнышке, так что ему ни к чему ради меня надолго отвлекаться от своих дел.

Остановившись посреди двора, я подставил лицо благодатным лучам. Мне казалось, что вместе с их теплом под кожу проникает сама жизнь, которой медленно, по капле, наливается моё тело — мне хотелось тянуться вверх, к солнцу, словно пробившемуся из тьмы на свет ростку.

читать дальшеВсецело отдавшись этим ощущениям, я не сразу заметил, что за мной наблюдает молодая госпожа Пирошка, застывшая в отдалении. Когда я улыбнулся ей, она поспешила объясниться:

— Прошу извинить меня, я задумалась, — и хотела было уйти, смутившись окончательно, но я остановил её:

— Я сильно затрудню госпожу, если попрошу её немного задержаться и побеседовать со мной? Насладитесь этой чудной погодой, ведь скоро грядёт осень, и солнечных дней будет всё меньше.

— Как жаль… — отозвалась она и, тихо приблизившись, остановилась рядом со мной. — Жаль, что вас не вызволили раньше, чтобы вы могли сполна порадоваться и весне, и лету…

— Так ведь будут и другие года, — улыбнулся я, а про себя поневоле задумался о том, суждено ли мне увидеть новое пробуждение природы, или же этот конец лета, урожайная пора — единственное, что даровано мне судьбой? — Хоть кажется, что зима несёт смерть всему живому, весной жизнь возрождается вновь — сейчас я снова в это верю.

— Вы ведь останетесь здесь? — спросила Пирошка, глядя в сторону.

— Не знаю, — честно ответил я и, неуклюже опираясь на свою палку, принялся ковылять по двору. — Не знаю, смогу ли… — при этих словах я и сам не понимал, что имею в виду: смогу ли остаться или смогу ли уйти.

— Я бы тоже хотела уйти, — тихо бросила девушка, не оборачиваясь. — Мне кажется, что в другом месте и жизнь пойдёт по-новому, ведь там ничто не напоминает о прошлом.

Покосившись на неё, я подумал: «Хорошо, если так — но когда твоё тело само как старый разваливающийся дом, от него не уйдёшь…»

— Мой учитель — мудрый человек, — вслух произнёс я. — Он говорил, что всюду, куда бы ни направился странник, он, словно улитка, тащит с собой всё, чем обременён. А ещё он учил меня, что не следует пускаться в путь без цели, ведь так легко потеряться в этом мире — а вот если знаешь, к чему идёшь, то в итоге можно прийти к чему-то совсем иному, однако это и будет тем, что тебе предназначено.

— Всё это так мудрёно, — поразмыслив, бросила Пирошка, но в устремлённом на меня взгляде больше не было той затаённой тоски.

— Сдаётся мне, что тем самым он попросту заговаривал мне зубы, — усмехнулся я, — чтобы не донимал его нытьём, что вместо того, чтобы зубрить грамматику, я предпочёл бы вскочить на коня и скакать во весь опор без особой цели, как то и делали большинство моих ровесников.

— Он и вправду был мудрым человеком, — ответила мне с лёгкой улыбкой Пирошка. После этого она попрощалась и поспешила по своим делам.


***

Обретя способность свободно перемещаться по крепости, я отправился навестить лекаря в его лечебнице. Тот не без гордости показал мне свой набор снадобий в керамических банках, блестящих инструментов, свёртков и сушившихся под потолком целебных трав — всё у него было в образцовом порядке, к чему, видимо, приучили его годы жизни в монастыре.

Сев на лавку, я пил предложенный Бенце травяной настой для укрепления сил и расспрашивал о том, чему учили его монахи — о Провидении, о милости Бога, о Троице. Впрочем, за разговором я довольно быстро понял, что добрый лекарь не особенно старался вникать в тонкости учения, предпочитая сосредоточиться на практической составляющей: он желал нести людям свет Божьей любви делом, а не словом.

— Если Господь посылает людям испытания, — бесцеремонно любопытствовал я, — выходит, он желает, чтобы они страдали? Взять хоть смерть его сына — разве нельзя было спасти род людской, никому не причиняя боли, ведь власть Бога безгранична?

— Господь посылает испытания тем, кто способен их превозмочь, — отвечал Бенце, продолжая крошить листья для настойки, изготовление которой я прервал своим появлением. — Не изведав страданий, человек не спасётся.

— А как же тогда быть с теми, кто, прожив недолго, умирает, не познав горестей этого мира?

— Это зависит от того, был ли крещён младенец или нет, — рассудил лекарь.

— Ну а как вы сами относитесь к тому, что помогаете иноверцам? — не удержался я от каверзного вопроса. — Ведь все, кого вы лечите — иной веры, а значит, попадут в ад?

— Я молюсь, чтобы этого не случилось, — ответил лекарь с простодушной улыбкой. — Я думаю, что все души перед Богом равны, и место в аду лишь тем, кто умышленно творит зло.

Я поневоле задумался, принявшись разглядывать керамические банки с аккуратными надписями на латыни: есть ли в числе моих соотечественников хоть один, кто, по мнению христиан, не творил зло? Что уж там, наш народ не отличается кротостью — но разве того же нельзя сказать о прочих?

Мой взгляд упал на одну из банок, подписанную: «Aconitum», и я бездумно бросил:

— А что если человек всё же не сможет превозмочь испытаний, которые ему посланы?

— Я бы сказал, что ему следует терпеть, ведь он будет вознаграждён в мире ином, — покачал головой Бенце. — Но если он решится на непоправимое, врата Рая навеки закроются для него.

Эта тема явно огорчала усердного врачевателя, так что я перевёл разговор на другую, спрашивая о незнакомых мне растениях, которые встречались в его богатом арсенале — и Бенце охотно рассказывал мне, где собирают ту или иную целебную траву, как их обрабатывают — за этой приятной беседой мы оба не заметили, как краткое осеннее солнце сменилось ранними сумерками.


Цинеге

Наутро мы вместе с ишпаном Элеком отправились поглядеть на тех, кого откопали в могилах на склоне горы — на рассвете люди как раз закончили работу. Когда мы добрались, уже было светло, так что мы смогли как следует рассмотреть мертвецов.

Даже не имея опыта моего старшего товарища и его цепкого глаза, я мог с уверенностью судить о том, что погребены они были куда раньше.

— Что-то мне не кажется, что это противники Коппаня, — наконец растерянно произнёс ишпан Элек. Ответом ему был лишь вздох Акоша, подтверждающий очевидное: судя по одежде и снаряжению, эти люди, скорее всего, были товарищами всё тех же, которых откопали парой дней раньше.

— Выходит, нужно искать дальше, — велел Элек своим людям, и они вместе с ним без особой радости отправились исполнять приказ, так что с нами остались лишь те, кому предстояло переправить тела в крепость, да старший над ними Юлло, который недавно обещал проводить нас к разрушенному мосту.

Акош всё продолжал всматриваться в тела, от которых шёл столь густой запах, что спасало лишь то, что мы были на обдуваемой ветром горе.

— Чем же, по-твоему, это погребение отличается от предыдущих? — наконец бросил Акош, и я не усомнился ни на мгновение: сам он уже сделал какой-то вывод.

— Помимо очевидного — что с этим миром они распрощались куда раньше? — усмехнулся я, чем вызвал неодобрительную гримасу моего товарища. Сделав пару шагов, я остановился рядом с ним. — Те были уложены в могилы как попало, кажется, даже оружие побросали наугад: у кого по два меча или лука, а у кого-то — ни единого, кто в кольчуге, кто без. Эти же явно удостоились бóльших почестей: каждый при своём снаряжении, меч и лук уложены рядом, даже пояса выровнены так, чтобы сразу было видно таршой — хотя очевидно, что это погребение явно не окончательное.

— Это почему же? — испытующе бросил Акош.

— Место уж больно неудачное, — пояснил я. — Земли тут мало, почти сразу камень. Тем, кто так расстарался, негоже не позаботиться о том, чтобы могилы не размыло паводком, выбросив кости их товарищей, так что прикопали их разве что от диких зверей. К тому же, поставили урочище, чтобы пометить место. Да и одежда со снаряжением почти не тронуты, тетива у луков не перерезана — разве так подобает хоронить? — Я бросил взгляд на Акоша, полагая, что пришло время и ему поделиться своими соображениями, но он молчал. — Те, что погибли позже, явно собирались забрать с собой павших товарищей — да вот только выходит, что под конец некому уже было и забирать, — закончил я.

— По всему видать, так и есть, — отозвался Акош. — В горах, откуда они пришли, у них уже случилась одна стычка.

— Одного не понимаю: где же те, кто их так разделал? — бросил я в пространство. — Селяне их съели, что ли? Или тот самый дьявол прибрал?

После этого, предоставив мёртвых заботам людей ишпана, мы двинулись в гору под предводительством того самого Юлло. По пути Акош то и дело бормотал под нос:

— А ведь и впрямь славные места для охоты… Ох и давно мне не доводилось выбираться в такие… Пожалуй, надо бы всё-таки сподобиться, пока ноги носят…

— Как соберёшься — зови с собой, — рассеянно бросил я, внимательно оглядывая окрестный лес в надежде что-нибудь обнаружить — вскопанную ли землю, оброненную ли вещь — да хотя бы сломанную ветку. Мы порядком выбились из сил из-за того, что приходилось всё время идти в гору, но ещё засветло добрались до места, где Юлло отвёл нас к реке, над которой ранее нависал мост.

— Да уж, чистая работа, — бросил Акош, оглядываясь по сторонам, в то время как я рассматривал болтающиеся на другом берегу остатки верёвок. — И, говоришь, других таких мостов в округе нет?

— Ближе всего — каменный мост, что ниже по течению, — ответил Юлло. — А дальше есть, конечно — и не навесные, а обычные, деревянные, хоть их и сносит чуть ли не каждый год.

После этого Акош двинулся куда-то в сторону, скрывшись за высоким валуном. Когда я последовал за ним, оставив Юлло на берегу, мой товарищ без слов указал мне на камень с примотанным к нему обрывком верёвки, который засел в расщелине на берегу обрыва.

— А вот и замена мосту, — вполголоса бросил он.

— Да только не слишком удачная, — рассудил я, вытягивая обрывок во всю длину: истрёпанный конец пришёлся аккурат на острый край треснувшего камня.

— Если выбирать не приходится, то хватаются и за соломинку, — рассудил Акош.

— Что же, выходит, тела этих неуловимых бойцов надо искать не на берегу, а на речном дне? — невесело усмехнулся я.

— Одно я могу сказать точно, — без улыбки ответил на это мой спутник. — Сколько живу на свете, не видал, чтобы мертвецы сами за себя мстили.

Когда мы возвратились к Юлло, Акош без обиняков спросил у него:

— Как думаешь, если бы кто-то упал здесь в реку, его нашли бы ниже по течению?

— Если тот, кто упал, был не один, то скорее всего, его бы вытащили, или выбрался бы сам, — поразмыслив, рассудил тот. — Ну а если бы ему повезло меньше — то тело, скорее всего, прибилось бы к опоре моста или застряло в нанесённом там плавнике; да и если бы оно как-то миновало мост, люди бы заметили — там ниже по течению места обжитые, и уж ишпан Элек узнал бы об этом. Но вполне могло быть, что его вынесло на отмель ещё раньше, а тут-то в такое время никто не бывает…

Я мысленно заметил себе, что на обратном пути следует пройти поближе к берегу, чтобы проверить, не удастся ли что-нибудь найти в течении реки.

Поскольку все мы изрядно утомились, Юлло предложил нам передохнуть в хижине, которую для этих целей используют местные охотники. Усадив нас на застеленные мехом лавки, он вышел за дровами.

— А здесь чисто, — оглядываясь, похвалил хижину Акош. — Нечасто встретишь такой порядок в подобных местах. Непременно нужно сюда вернуться.

— У меня всё не идёт из головы та верёвка, — отозвался я. — Ну, скажем, первый блин комом, но почему бы не попытаться ещё раз? Окажись здесь я с парой ребят, мы бы мигом наладили переправу, ещё и получше того трухлявого моста!

— Видать, не было у них ни верёвок, ни крепких ребят, — бросил Акош, поглядывая в сторону двери.

— Шутишь, что ли? — фыркнул я и, понизив голос, добавил: — Скажешь, что красны девицы или дети с дедами весь лес могилами усеяли?

— Да совсем не похоже всё это на шутки, — мрачно отозвался Акош. — Не зря говорят, что и загнанная в угол мышь опасна — а коли потом эта мышь приведёт с собой подмогу, так несладко же придётся коту…

— Пожалуй, на месте кота я сделал бы всё возможное, чтобы эта мышь не ушла, — рассудил я. — Однако в нашем случае вышло наоборот: мышь съела кота.

— Вот и созывай теперь народ на кошачьи похороны, — ухмыльнулся мой товарищ.


Эгир

По прибытии в Гран госпожа Инанна звала нас под свой кров, но господин Леле отказался, и на этом мы с ней распрощались — она отправилась к своей семье, мы же поселились в корчме, где с трудом нашли место: народу съехалось пруд-пруди, так что заплатить пришлось втридорога.

До суда оставалось более недели. Казалось бы, эта отсрочка должна была стать тем самым желанным отдыхом после нелёгкого пути, однако вместо того, чтобы воспользоваться ею, я никак не находил себе места. Даже когда я пытался занять себя чем-то полезным, тревожные мысли не давали ни на чём сосредоточиться, и я тут же бросал начатое, продолжая изнывать от тягостного ожидания.

Днями напролёт я ломал голову, пытаясь придумать, чем бы помочь господину Леле, однако, стоило мне подойти с очередным предложением, он тут же отмахивался от меня со снисходительной улыбкой: «Право, Эгир, я уже думал об этом…» — или: «Едва ли такое возможно».

В противоположность мне, он будто бы вовсе не тревожился. Вспомнить только, чего стоило во время путешествия удержать господина Леле на месте, когда он был полон решимости двигаться дальше, а теперь он только и делал, что неподвижно сидел во дворе, пока не замёрзнет, чтобы потом отогреваться у огня в корчме. Он даже говорил мало, и от этого мне было особенно не по себе, а потому тянуло перемолвиться с ним хоть словом.

— Жалеете ли вы о том, что не отказались от своего замысла? — не вынеся этого молчания, как-то спросил я.

— Жалеет ли камень о том, что, сорвавшись с места, породил лавину? — сказал господин Леле, когда я уже и не надеялся на ответ.

Какое-то время я не знал, что и сказать на это; затем столь же озадаченно спросил:

— Если это случилось в отдалённых горах, где нет и следа человека, то какое же от этого зло?

— А если лавина погребла под собой лагерь разбойников? — парировал господин Леле. Не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями, он закончил: — Или честных путешественников? Камню неведомо, добро или зло он породит, остаётся лишь надеяться, что сила, сдвинувшая его с места, действует во благо.

— Вы слишком много разговаривали с тем лекарем, — неодобрительно покачал головой я. — Какой прок от подобных рассуждений?

— Что в них плохого, если они даруют надежду? — возразил он, и на это я уже ничего не мог возразить: самая глупая, безумная надежда и впрямь намного лучше беспросветного отчаяния. Вспомнить хоть то, как я с двумя мальчишками шёл на верную смерть, когда на нашей стороне была лишь та самая отчаянная надежда — я до сих пор не перестаю удивляться тому, как это все мы умудрились выжить.

В последнее время я вспоминал о них всё чаще, успокаивая себя тем, что они в хорошем месте с добрыми людьми, ведь я успел прикипеть сердцем к этим двоим, привыкнув думать о них, как о собственных детях; прежде я и помыслить не мог, что буду скучать даже по пререканиям с Ирчи, что уж говорить про господина Нерацу. Он сразу понравился мне своей спокойной доброжелательностью, столь непохожей на кичливые замашки молодой знати, ещё до того, как я узнал, что за сила таится в столь хрупком мальчике — и до сих пор не устаю поражаться тому, что именно он спас всех нас, его таланты, его самоотверженность, которые истинная скромность обращает в подлинное золото — что и говорить, вот такими мне хотелось бы видеть своих сыновей, да только подобных господину Нерацу не сыскать на свете — ни среди людей, ни, как подсказывает мне сердце, даже в самой Твердыне.


***

Вот наконец настал день, когда господин Леле ушёл на королевский суд, запретив сопровождать себя. Он не обещал вернуться или известить меня об исходе, лишь попрощался и вопреки моим протестам отдал все оставшиеся деньги, заверив, что ему они не понадобятся, а вот мне пригодятся. Кроме того, господин Леле взял с меня обещание, что сам я не буду справляться в замке о его участи.

Я честно пытался сдержать слово, да вот только слухи о том, что стряслось на королевском суде, разнеслись по городу ещё до наступления ночи. Я коротал время в общем зале корчмы, когда один из участников застолья хвастливо поведал:

— Я ж тебе такое сейчас расскажу, братец, о чём со времён наших дедов тут не слыхивали!

— Не знаю уж, что тебе там наболтали, а вот у меня и впрямь знатная история! — отозвался его сосед. — Ты послушай, — увещевал он норовящего перебить его сотрапезника, видя, что внимание всех собравшихся нынче приковано к нему одному, — явился на королевский суд под видом старца принц из чужедальних земель и воззвал к кенде — помоги, мол, вернуть мои владения, не откажи в помощи, не посрами славы предков! А кенде ему и говорит…

Я весь обратился во слух, чуя, что, несмотря на путаницу, речь, безусловно, идёт о моём господине, но тут его сотрапезник наконец не выдержал потока столь возмутительного вранья:

— Да что ты плетёшь, дурень! Какой ещё принц! Это ж нашего ишпана сын!

— Не знаю, что там у тебя за ишпан, а я тебе про принца, — знай гнул своё второй собеседник. — Говорит, мол, дядя вероломный владения моего отца присвоил, а меня выставил восвояси…

— Да не выставил, а заточил! — вновь перебил его первый, а второй припечатал:

— Да не заточил, а зарубить пытался, а он бежал, выдав себя за другого, вот как! На кой ляд он ему заточённый?

— Дык дяде надобно было, чтоб он его законным наследником признал, — несколько менее уверенно бросил первый — видимо, эта часть истории была им усвоена постольку-поскольку.

— А к чему дяде его признание, коли он уже заполучил трон? — прервал его собеседник, победно заключив: — То-то же!

— Так и что кенде? — нетерпеливо бросил я, сам не заметив, как подскочил с места. Оба спорщика уставились на меня, словно меня принёс гриф [1] прямиком из Нижнего мира, однако я, не обращая на это внимания, переспросил: — Что ответил ему кенде?

— Кенде, конечно же, покарал злодея, — ко второму рассказчику мигом вернулась самоуверенность, и он бойко закончил: — А неправедно обиженного принца одарил своей милостью и отправил восвояси с богатыми дарами!

— Врёшь ты всё, — мстительно отозвался первый. — Злодей выхватил саблю, да как зарубил сына ишпана на месте — так кровь и брызнула! Никто и шелохнуться не успел!

— Ну, может, оно и так, — не стал настаивать второй, — однако злодея тут же покарали, окропив его кровью могилу героя!

При этих словах у меня внутри всё похолодело, однако я тут же убедил себя, что нельзя поддаваться панике из-за подобных выдумок — мне сразу стоило понять, что оба собеседника заполучили эту историю через десятые руки, так что пытаться доискаться у них правды, равно как и выведать, откуда им всё это известно — заведомо бесполезное дело. Одно я знал наверняка: если бы дело решилось в пользу господина Леле, тот непременно дал бы мне об этом знать.

Хоть своими глазами происшествие на королевском суде видело не так уж много людей, складывалось впечатление, что каждый из них отрастил по сотне языков, так что поутру пересудами полнилась вся столица — вот только правды в них было ничуть не больше, чем в подслушанной мною накануне досужей болтовне. Чтобы не томиться в напрасном ожидании, то и дело бросаясь от отчаяния к надежде, мне оставалось лишь разыскать того, кто не понаслышке знает об участи господина Леле.


***

Я знал о том, что несколько моих старых сотоварищей пошли на королевскую службу, но не видывал их лет десять — с тех самых пор, как погиб ишпан Дёзё — а потому не мог точно знать, не занесло ли их куда-либо ещё, да и вообще, живы ли они. Люди из охраны дворца поначалу вовсе не хотели тратить на меня время: видать, думали, что я — один из тех, кто желает подать жалобу после окончания королевского суда, но услышав, что я ищу старых друзей, мало-помалу разговорились.

— Пустои Золто [2]? Как же, знаю такого, да вот только он ещё три луны назад уехал с дюлой в Бизанц; скоро, вроде, должны вернуться… А как скоро — да кто ж знает: может статься, завтра, а может — к весне, путь-то неблизкий… Фекете Саболч [3]? Этот-то да, до сих пор здесь служит, хоть и поговаривает, что хотел бы перебраться к своим, в Альфёльд [4].

— Он и раньше хотел того же, я уж думал, давно он там, — поддакнул я. — А Силарда знаешь, по прозванью Лесоруб [5]?

— Кто ж не знает дядьку Бако, — ухмыльнулся стражник. — Он-то из Грана носу не кажет, говорит, сыт по горло всякими странствиями.

— И как бы мне с ними повидаться?

— Да вот сегодня вечером мы сговорились выпить-пошуметь, потолковать, что да как, в корчме «У сокола [6]» — туда и ступай после захода.

— Мне бы пораньше, — скривился я.

— Как же пораньше, — развёл руками стражник и тут же закричал на какую-то женщину: — Куда ты со своим поросём! Сказано — никакой животины, без того от вас смердит, будто в хлеву! Где ж я тебе его возьму, — вновь обратился он ко мне, — ежели мне отсюда ни на миг не отлучиться, а он бог весть где обретается?

— Дело-то у меня больно важное… — нахмурился я, отчаянно пытаясь сообразить, чего бы ему такого наплести, не выдавая сути.

— Сроду не слыхивал о таких делах, что не терпят до вечера, — проворчал стражник. — Сам ты, вроде, не помираешь, — добавил он, окинув меня взглядом, — а дядька Бако ещё и покрепче твоего будет, да и Фекете на здоровье не жалуется, так что авось свидитесь. Куда прёшь, — вновь заорал он на какого-то детину, который возомнил, что, располагая силой, ожидать ни к чему, и решил идти напролом, — тут тебе не твои бараны!

Видя, что ему не до меня, я отправился бродить вокруг замка, любуясь на покрывшуюся льдом широкую реку, а потом принялся искать эту самую корчму. Я несколько раз обошёл все близлежащие улочки, пока не сообразил, что то, что изначально показалось мне белой совой, на самом деле было не слишком правдоподобным изображением белого сокола на вывеске над входом.

Задолго до наступления сумерек я уже сидел там, утоляя нагулянный за день голод доброй порцией ухи и запивая её лёгким местным вином. Ближе к вечеру и впрямь появилась компания из трёх стражников, устроившаяся неподалёку, что было мне весьма на руку.

По правде говоря, я рассчитывал на то, что стража замка так же любит почесать языками, как и обычные посетители корчмы, а уж из их пересудов я узнаю куда как больше, но они не стали заговаривать о суде, обсуждая лишь, куда разъехались среди зимы подручные королевского судьи.

— Вот уж собачья работёнка, не хотел бы я такую, — приговаривал один из них, покручивая ус. — Ладно бы ещё за делом, а то ищи ветра в поле, в горах облако…

— Кабы ты понадобился корхе — так небось поехал бы как миленький, ещё и благодарил бы, — с усмешкой отозвался его спутник, который, щурясь от удовольствия, потягивал пиво. — Да вот только ему сметливые люди надобны, а не те, у кого сила есть — ума не надо…

— Это ещё как посмотреть, — тут же насупился стражник. — Была б у каждого из них ума палата — чай, и дело бы спорилось, а то только и знают, что из людей жилы тянуть…

При этих словах их третий спутник, до сих пор сидевший молча, шикнул на него:

— Ты бы не болтал почём зря про людей корхи, ежели не желаешь оказаться рядом с тем горбуном…

Последние слова поневоле насторожили меня, но к немалой моей досаде после этого предостережения стражники понизили голос, так что в заполняющемся зале корчмы было ничего не разобрать; прислушиваясь, я пересел немного ближе, уповая на то, что они, увлекшись беседой, не обратят на меня внимания.

— Вот так встреча! — раздался звучный бас из-за спины, и, обернувшись, я увидел не кого иного, как того самого Бако. — Да это ж старина Эгир — мышиный воевода!

— Неужто это ты, Лесоруб! — отозвался я, вглядываясь в старого соратника — казалось, годы вовсе не властны над его выдубленной физиономией и седоватыми усами.

Похлопав по плечу, он смерил меня одобрительным взглядом, из которого я заключил, что и сам не так уж сильно состарился за прошедшие с нашей последней встречи годы.

— Пойдём-ка, потолкуем чуток.

Я охотно подчинился, радуясь как долгожданной встрече, так и тому, что наконец-то смогу без помех расспросить кого-то толкового.

Заведя меня в угол, куда голоса прочих посетителей доносились лишь неразборчивым гулом, мой старый товарищ первым делом спросил:

— Ты где глаз-то умудрился потерять? Неужто в вашу глухомань ещё забегают куны?

— Да нет, так, в одной стычке… — уклончиво отозвался я. — Видать, старею, не та уже сноровка…

Как будто удовлетворившись этим, Бако начал привычные между старыми друзьями, что долго были в разлуке, расспросы:

— Ну и как тебе живётся-можется в дружине ишпана Зомбора? Или решил сменить господина, раз явился сюда без него?

— На службе у Зомбора живётся хорошо, — отозвался я, — так что о переменах пока не думаю, просто нашлись в Гране кое-какие дела — вот и собрался наконец съездить, да заодно старых друзей проведать.

— Что-то больно неудачное время ты выбрал для странствий, — прищурился Бако. — Непросто, надо думать, перебираться через горы в преддверии зимы. Или тоже желаешь подать жалобу королю — то-то ты и стражу расспрашивал?

— По правде говоря, не жалобу хочу подать, а узнать об одном из тех, кто её подал, — отозвался я, невольно понижая голос.

— А что ж ты у него самого не спросишь? — смерил меня внимательным взглядом Бако. — Может, потому, что он из замка-то и не вышел?

— Ежели сам всё знаешь, зачем спрашивать? — столь же неопределённо отозвался я.

— Хоть Эрдей далеко, до нас тут тоже кое-что доходит, — бросил Бако будто бы в пространство. — И я, пусть моего разумения не всегда хватает, чтобы понять, что творится на другом конце страны, я привык мотать на ус то, что слышу. Уж наверняка не зря Коппань столько раз за последнее время мотался в Гран…

— А что это вы тут сидите, будто два сыча, — послышался рядом громогласный зов ещё одного моего давнего знакомца, Черныша Саболча — смоляная шевелюра, из-за которой он и получил своё прозвище, изрядно посерела за прошедшие с нашей последней встречи годы. — Э, да это Эгир! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

Я был искренне рад появлению Фекете, ведь, вопреки неусыпной тревоге последних дней, его голос мигом пробудил в памяти дни нашей молодости.

Узнав, что я лишился глаза, он тут же сочувственно посетовал:

— Эх, как скверно! Помнится, Мирча после такого не только из лука мазал, но даже по полену топором всю осень попасть не мог!

— Да я уже привык, — заверил его я. — Недаром говорят: лишь потеряв один глаз, начинаешь как следует ценить второй.

— Что верно, то верно… — согласился Фекете. — А в Гран-то ты зачем наведался?

— Как будто я не могу просто так заехать повидать старых друзей, — усмехнулся я.

— То-то я и смотрю, ты у нас свободен, как вольный ветер в поле, — хмыкнул он в ответ. — Кабы не эта служба, так и я уже не раз повидался бы и с тобой, и с прочими товарищами, да ещё на родину, в Альфёльд, не преминул бы заехать…

— Ты бы ему о том рассказал, что вчера видел, — подтолкнул его локтем Бако. — Сдаётся мне, он за этим сюда пришёл.

— А что я видел-то вчера? — не вдруг сообразил Фекете.

— Да о чём вся столица гудит.

— Э-э-э… — протянул мой давний товарищ, подняв глаза к потолку. — Знатная вышла заварушка…

Я уж испугался было — неужто и впрямь дошло до смертоубийства, как о том болтали те двое в корчме? Однако рассказ Фекете одновременно и развеял эти страхи, и наполнил меня новыми.

— А что ты сам-то об этом думаешь? — спросил у него под конец Бако. — Настоящий это сын ишпана Дёзё или нет?

— Да что я могу о том сказать, — простодушно признался Фекете, — коли его родные дядья признать не могут?

— Как знать, может, ты бы на их месте и отца родного не признал, — усмехнулся Бако в усы. — Говорят же: тощий кошелёк всем без надобности, а у набитого всегда тьма хозяев найдётся…

— И что ж теперь с ним будет? — не удержался я — сердце сжималось от одной мысли, что господин Леле, который так радовался свободе, вновь оказался в заточении — пожалуй, для него такая участь хуже смерти.

— Да уж до возвращения дюлы его подержат, — рассудил Фекете. — Не решится кенде без него рассудить такое дело.

— А что корха? — не унимался я. — Разве не его работа — разобраться, что да как?

— Так-то оно так, да я бы на его месте поостерегся судить поспешно, — протянул Фекете.

— Не по силам столь зелёному подсвинку, как Кешё, одолеть такого здорового секача, как Онд, — пояснил за него Бако. — Если бы кто спросил меня обо всей этой истории, то я сказал бы, что, быть может, Онд сам её и затеял, чтобы избавиться от давнего недруга — а тот и рад купиться на приманку. Думал, раз дюлы нет в амбаре — так и мыши в пляс.

— Да разве кто-то может пойти на то, чтобы обвинить самого себя? — поразился я. — Разумеется, если он в здравом уме?

— Быть может, в такой глуши, как Эрдей, о подобном и не слыхивали, — усмехнулся Бако, — а здесь мне доводилось видеть и не такое. Мелек сам чует, что у его идола глиняные ноги, а потому не может позволить, чтобы рядом пустил корни молодой крепкий дуб, который его свалит — вот и спешит срубить его первым. Если кенде прознает, что мелек в этом замешан — так у того есть защита дюлы; а если Кешё, поддавшись на его уловки, сгинет в этом омуте, то его место можно смело прочить Онду — ведь кто он как не обиженная сторона?

— Куда легче бросить подозрение на того, кто не искушён в уловках, — кивая, вторил ему Фекете. — И на охоте молодой зверь всегда попадётся вместо кривого да старого… — Бросив взгляд в мою сторону, он хлопнул меня по плечу: — Это я не про тебя, друг, мы-то с тобой все трое — старые матёрые волки. Поведай-ка лучше, как там твоя семья?

Пока я рассказывал ему про сыновей, Бако отошёл к другой компании, оставив нас с Фекете в одиночестве в этом укромном углу зала корчмы.

— И что же всё-таки привело тебя в Гран? — вновь спросил он меня под конец.

— Ты говорил, что не признал его, — вместо ответа бросил я. — Неужто совсем ничто не шевельнулось в сердце?

— Пожалуй, что-то в нём показалось мне знакомым, — согласился он. — Но, быть может, это всё имя? Так, бывает, на чужбине услышишь одно слово — и будто дымом родного очага потянуло… Ты же помнишь, каким был ишпан Дёзё — одно слово, настоящий витязь, статный, словно сосна — а видел бы ты этого человека, ты бы меня понял… жуть берёт от одной мысли, что он может оказаться его сыном.

— Да ведь видел я его, — прервал я старого приятеля. — Больше того скажу — сам с ним сюда и прибыл, от самого замка Ших. — При этом признании с сердца словно свалился незримый камень — прежде я и сам не сознавал, как сильно давит эта неспособность рассказать правду. Фекете при этом воззрился на меня во все глаза, будто утратив дар речи; не дожидаясь его вопросов, я закончил: — И в том, что он — подлинный господин Леле, сын нашего господина Дёзё, я уверен не меньше, чем в том, что моё имя — Эгир.


Примечания:

[1] Гриф — венг. griff — родственная европейскому грифону жадная и жестокая птица, поедающая людей — но в то же время лишь она может вынести из Нижнего мира в Средний мир (мир людей).

[2] Пустои Золто — венг. Pusztai Zolta — прозвище Pusztai означает «степняк», Zolta — сокр. от Zoltán, которое происходит от «султан».

[3] Фекете Саболч — венг. Fekete Szábolcs — прозвище Fekete означает «чёрный», имя — «молот».

[4] Альфёльд — венг. Alföld, в пер. с венг. «низменность», обширная равнина, занимающая половину площади современной Венгрии (восточную её часть). Крупнейший винодельческий регион с плодородными почвами, по нему протекают Тиса и Кёрёш, здесь же находится национальный парк Пуста Хортобадь — крайне редкая для европейского региона степь.

[5] Бако Силард — венг. Bakó Szilárd — прозвище Bakó означает «лесоруб», имя Szilárd — «сильный, твёрдый, постоянный».

[6] «У сокола» — венг. «A solyomnál».

Ad Dracones. Экстра 4. Случай на зимней дороге — Eset a téli úton (Эшэт о тэйли утон)

Предыдущая экстра

Зима в этом году выдалась снежной, а потому мы не торопясь пробирались к столице по занесённым дорогам — по счастью, наша лошадка исправно месила снег, а когда надо, я помогал ей, раскидывая сугробы лопатой. Кемисэ в такие моменты ненадолго выходил из повозки, чтобы потоптаться рядом со мной и подышать морозным воздухом, и порой я и ему давал помахать лопатой, чтобы укрепить руку, но куда больше он полюбил сидеть на козлах, привалившись к моему боку, и задавать вопросы, которые впору разве что годовалому малышу, к примеру:

— А где же ты доставал еду, когда уходил пасти коз в горы надолго?

— А лук мне на что? — усмехался я в ответ. — К тому же, если рядом речка, можно рыбу удить, молоко, опять же, всегда под боком, а значит, и сыр, и творог; муку и вяленое мясо берём с собой… Да и из родни иногда зайдёт проведать то один, то другой — и уж конечно, не без гостинцев… — При этих словах я поневоле испустил вздох, внезапно затосковав по тем славным дням — сколько радости было в таких вот редких встречах, сколько тепла, весёлых песен и бесед…

читать дальше— А если заболеешь, то кто же придёт на помощь? — вновь вырвал меня из воспоминаний Кемисэ.

— Вообще лучше бы не хворать, когда один, — рассудил я. — Ну а если недуг всё же одолеет, так на ночь хорошо бы смазать грудь жиром да тяпнуть побольше крепкого вина — всё и пройдёт к утру.

— Ну а если сломаешь себе что-нибудь, упав, как вот Феньо? — не унимался Кемисэ.

— Вот уж никто из нас так не дерябнулся бы, как этот дуралей, будь уверен, — ухмыльнулся я, но тут мне на ум тут же пришло, что я понятия не имею, что там с этим самым дуралеем и его старшим братом — живы ли они? — А вообще, в таких случаях нужно разложить дымный костёр — родичи заметят и придут к тебе на выручку, — куда серьёзнее закончил я.

— Ну а если нападут — звери или лихие люди, не успеешь ведь костёр разжечь? — словно уловив тень беспокойства на моём лице, спросил Кемисэ.

— Что ты заладил, будто и впрямь беду накликать хочешь? Да ещё к ночи — с неудовольствием отозвался я, оглядываясь на синеющий по обеим сторонам лес: селение, к которому мы держали путь, никак не показывалось, и я уже начал опасаться, что где-то мы свернули не туда и придётся ночевать в лесу.

Кемисэ обиженно замолчал, отвернувшись, и я тут же пожалел об этих словах — откуда ему знать, что своими вопросами он навёл меня на столь невесёлые мысли? Я уже хотел было заговорить с ним, чтобы сгладить впечатление от своей резкости, но тут он, вздрогнув, повернулся ко мне:

— Что за птица свищет там, в роще?

— Какая ещё птица — зима же! — недоумённо отозвался я. — Тебе, небось, почудилось…

Но тут я и сам это услышал — тихий посвист недалеко от дороги, и испуганно натянул поводья: столько ни погоняй усталую лошадёнку, уйти от погони по заснеженной дороге всё равно не получится.

— Иди в повозку, — шепнул я Кемисэ. — И сиди там тихо…

Я понимал, что это распоряжение умным не назовёшь, но охвативший меня липкий страх мешал мыслить здраво: тьмы лесной чащи уже было достаточно, чтобы мне стало не по себе, а тут ещё и неведомая опасность… Само собой, Кемисэ не подчинился — почувствовав мой испуг, он лишь опустил ладонь левой руки на рукоять меча, вглядываясь в тени между деревьями.

— Хорошо, оставайся здесь, — вполголоса бросил ему я. — Но не встревай прежде времени.

Спрыгнув с козел, я во всеуслышание обратился к лесу — туда, откуда донёсся посвист — старательно смиряя волнение в голосе:

— Если вы добрые люди — покажитесь и молвите, что вам нужно, не подобает хозяину прятаться, когда гость пожаловал.

Послышался шорох безлистных кустов, и на дорогу вышли сразу трое, но вместо страха я почувствовал что-то сродни облегчению: после того, как мы неведомо как одолели восемнадцать бывалых воинов, я был готов и к худшему; однако нельзя было сбрасывать со счетов, что поблизости могли быть и другие.

Все трое закутаны в косматый мех, как и я, у всех замотаны лица — то ли от холода, то ли чтобы их нельзя было узнать.

— Коли желаешь, чтобы с тобой обошлись по-хорошему, выкладывай всё добро — дальше поедешь налегке, — обратился ко мне глухим басом самый плечистый из них.

— Какое же добро у двух бедных путников? — не спасовал я. — Разве что кляча да повозка — но если желаете забрать их, то вам с того много пользы не будет, а мы замёрзнем насмерть…

— А ты не прибедняйся, парень, — оборвал меня тот же человек. — Быть может, у самого тебя ничего и нет, да вот господин твой не беден.

«Эх, — пронеслось у меня в голове, — как чувствовал, что следовало быть поосторожнее, не сорить деньгами в корчмах — но кто ж знал, что так близко к столице шалят разбойники…»

— Кабы были мы не бедны, так зачем бы стали путешествовать одни? — возразил я вслух. — При богачах всегда свита — и охрана, и караван с добром.

— Быть может, Иштен вас нам послал, — в голосе предводителя зазвучала усмешка. — Так что выворачивай карманы, да ступай себе прочь — коли будет он и к тебе милостив, небось, как-нибудь доберёшься, куда ехал.

При этом он сделал шаг ко мне, а двое его сообщников вскинули руки — у одного топор, у другого — сабля.

Я всё же нашёл в себе силы не отступить, хоть из оружия при мне был лишь мой новенький охотничий нож.

— Вы не больно-то наседайте, — запальчиво бросил им я, — коли хотите по-хорошему, так и нечего грозиться, а коли желаете силой всё отнять, то как бы не вышло, что Иштен вас с нами свёл, чтобы вас же и покарать!

В это мгновение я сам не знал, что на меня нашло, сподвигнув на столь дерзкие слова против троих здоровых грабителей — ясно же, что, как ни повернётся, дело, нам с Кемисэ несдобровать, однако отчего-то не верилось, что после всего, что нам довелось пережить, нас ждёт бесславная гибель в этом глухом лесу.

Тут послышался мягкий удар о землю и рядом со мной тенью встал Кемисэ — я только хотел велеть ему, чтобы держался подальше, но он заговорил первым:

— Господа, — его обычно тихий голос прозвучал неожиданно гулко в тишине зимнего леса. — Мы не ищем с вами ссоры. — При этом он, обычно робеющий перед незнакомыми людьми, распрямился во весь рост, глядя предводителю прямо в глаза.

— Да ты что же, франк? — я заметил, как сердито нахмурились тёмные брови мужчины — видимо, он сразу заметил раскатистую букву «р» в слове «урак» — господа [1]. — Неужто франкский дворянин удостоил посещением нашу глушь? Или ты шпион?

— Какой он тебе франк, дядька, — сердито оборвал его я. — С наших он земель.

— Скажи им, что мы не желаем им смерти, пусть пропустят, — тихо бросил мне Кемисэ на валашском, пихнув в бок.

— Ромей, значит! — ухмыльнулся грабитель, уловив сказанное.

— Что вам за дело, кто он родом? — заявил я. — Хороший человек везде хорош, а его я вам тронуть не позволю! Он мне жизнь спас, да не раз, а трижды!

Едва ли мой порыв произвёл на них хоть какое-то впечатление, но тут вновь заговорил Кемисэ:

— Эрёди водёк [2]. Я — твердынец.

Пожалуй, скажи им Нерацу, что он — змей о девяти головах, и это не произвело бы подобного впечатления: трое на миг застыли, пока предводитель не бросил, выйдя из ступора:

— Ты за кого нас принимаешь?

Кемисэ без слов выхватил меч — я и пикнуть не успел — но вместо того, чтобы вновь ринуться в неравную схватку, подбросил его в воздух, поймав рукоять кончиком пальца левой руки — пара движений кисти в стороны — и вот лезвие застыло будто влитое, указывая льдисто сверкающим остриём прямо в небо.

— Шаркань, — потрясённо выдохнул долговязый разбойник.

— Если встретишь одинокого путника в горах — вестимо, это дракон, — заговорил я, пока они не очухались. — Но по нынешним временам, как видно, даже драконам ходить в одиночку небезопасно.

Переглянувшись с товарищами, главный вновь заговорил:

— Сколько лет живу, а не думал, что доведётся встретить дракона — видно, близок день, когда красный снег с неба упадёт. Но раз уж вас занесло в мои края, не могу не пригласить на чарку вина, чтоб хоть было что порассказать перед тем, как отойду к праотцам. Коли назвались гостями, так пожалуйте в мой дом!

Я тут же представил себе, как они, решив, что в одиночку им с твердынцем не совладать, решили заманить нас в своё логово, чтобы разделаться без помех, и поспешил ответить:

— Уж простите, господа хорошие, но мы торопимся, а потому принять ваше приглашение не можем. — При этом я отлично понимал, что попробовать разделаться с нами они вполне могут и здесь, не сходя с места — как ни хорош был Кемисэ, он ещё не вполне оправился от ран, да и их было трое — и всё же зачем добровольно очертя голову бросаться в западню.

Однако Кемисэ и тут рассудил по своему:

— Мы будем вашими гостями.

Я как следует дёрнул его за рукав, но он, высвободившись, уже шагнул к этим людям, и мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Теперь старший шёл впереди, двое — позади, ведя в поводу нашу лошадку, так что нам при всём желании было не сбежать, и всё же, улучив момент, я шепнул Кемисэ на валашском:

— Ну, если нас укокошат, то на сей раз это будет твоя вина.

— Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — ровным голосом отозвался он.

«Как же, как же», — досадливо бросил я про себя, но вслух сказать уже ничего не решился.

Когда нашим глазам наконец предстало их логово: крохотная полуземлянка среди леса, не больше той, в которой счастливо коротали время мы с Кемисэ — у меня немного отлегло от сердца: в такой при всём желании не уместилась бы большая разбойничья шайка. Как оказалось, нас и впрямь поджидали только две женщины — постарше, явно хозяйка дома, и помладше — судя по всему, её дочь. Они испуганно уставились на незнакомцев, но предводитель разбойников тут же кликнул:

— Госпожа, собирай на стол.

При этих словах я по-новому взглянул на наших «похитителей» — после того, как они, разоблачившись от тяжёлой зимней одежды, открыли и лица, их кафтаны, пусть и штопаные, и потёртые, оказались из дорогой парчи.

— Не больно-то у нас ладится с этим делом, — вместо предисловия начал предводитель, ладный, ещё не старый мужчина с незамысловатыми медными украшениями в коротких косах. — Одно — вместе с товарищами наживать добро в раздольных странствиях, и другое — ждать, не проедет ли лесом какой богатый остолоп.

При этих словах я бросил сердитый взгляд на Кемисэ — по мне, так нынче он вполне отвечал этому званию.

— Дурные времена настали, — подхватил второй, кряжистый, с кудрявыми волосами с проседью. — Всё, что было нажито прежде, ушло за эти годы, да ещё и в долгах остались как в шелках — знали бы, чем дело кончилось, нипочём не стали бы связываться с саксонскими да ромейскими лихоимцами, не пришлось бы по лесам скитаться.

— Кому ж легко приходится, — не удержался я, но всё же проглотил продолжение: «однако иные пытаются заработать честным трудом».

Тем временем хозяйки подали на стол незамысловатое угощение — похлёбку, в которой явно недоставало мяса, да постные лепёшки на воде.

— Так и решили мы с товарищем пойти в разбойники, — вздохнул старший. — Да вот и зять за нами увязался.

Молодой долговязый парень, которому на вид ещё и двадцати не сравнялось, молча принялся за еду, и мне поневоле подумалось — чай, сожалеет теперь, что ввязался в такое дело, а назад сдавать поздно; ясно одно — недолго им гулять по лесной чаще, рано или поздно прижмут их к ногтю…

— Вам бы подальше от Грана держаться, — буркнул я и поспешно прикусил язык, поняв, что сморозил: это что же, я желаю, чтобы они всей компанией отправились в Эрдей, грабить таких же путников, как и мы, в глухих горах — а то и подались в мой родной Тертр?

— Да знаю я, — с досадой бросил старший. — Но так уж неохота навсегда оставлять родные места — к тому же, сказывают, нигде нынче нет покоя… Твой-то господин, чай, тоже не от хорошей жизни зимой по лесам болтается? — задавая мне этот вопрос, он в упор глядел на Кемисэ, явно дивясь его белой с голубоватым отливом, словно дорогой иноземный порцелан, коже и серым, словно намокший пепел костра, волосам. Если прежде у них и оставалась тень сомнения, что их дурят, то теперь они воочию видели, что за птица нечаянно залетела в их разбойничий притон, и у меня в глубине души поневоле шевельнулась опаска: кто при виде подобной не захочет оставить себе её самоцветные перья? Однако недаром ведь говорят, что, упав в горный поток, поздно думать о верёвке, так что я смирил тревожные мысли, готовясь ответить, но Кемисэ вновь упредил меня:

— Мне все говорили, что следует подождать до весны, — непривычно медленно заговорил он, старательно подбирая слова. — Но я торопился, не зная, что тем самым подвергну опасности своих спутников.

— Спутников? — тут же насторожился старший, а вместе с тем подобрались и остальные, обменявшись тревожными взглядами; я же пожалел, что не сообразил ввернуть это раньше — авось они бы сразу оставили нас в покое, услышав о том, что рядом подмога в лице целого отряда драконов; хотя, как знать, может, предпочли бы перебить сразу, пока помощь не подоспела.

— Нас было семеро, — пояснил Кемисэ, — но случилось несчастье, и нас осталось пятеро, а потом на нас напали, я был ранен и остальные не стали меня дожидаться, остался только Ирчи, — при этих словах он бросил на меня такой полный благодарности взгляд, что у меня невольно перехватило дыхание, а в груди разлилось тёплое чувство, совершенно неуместное в этом окружении.

— Кто же осмелился напасть на вас? — спросил старший, недоумевающе сдвинув брови.

— Ишпан Коппань, — ответил Кемисэ, прежде чем я успел его остановить.

— Коппань? — ещё пуще изумился коренастый разбойник. — Это тот, что сидит в замке Ших?

— Бывшем замке Ших, — буркнул я. — Нет теперь ни замка, ни Коппаня.

В хижине повисла тишина — даже женщины, оставив свои занятия, уставились на меня во все глаза.

— Быстро всё меняется в нашей стране, — с невольным злорадством усмехнулся я.

— Чем же твердынцы насолили ишпану? — наконец обретя дар речи спросил старший из разбойников. При его словах я поневоле усмехнулся, вспомнив, как Кемисэ тотчас бездумно взял вину за первое нападение на себя — взял бы и за второе, если бы господин Леле не повинился. Видимо, одного появления твердынца достаточно, чтобы решить, что всё происходящее вращается исключительно вокруг него — тогда в это и правда было несложно поверить.

— У меня не было с ним ссоры, — сдержанно ответил Кемисэ. — Но они так хотели убить одного из наших спутников, что не пощадили бы и остальных. Их было слишком много — оставалось только драться не на жизнь, а на смерть.

По лицу предводителя разбойников я видел, что в нём борются два желания: узнать, что же это за спутник такой, и на что на самом деле способен этот худосочный с виду парень с золотой лентой в волосах, что сидит рядом с ним; второе в конце концов победило.

— И сколько же их было?

— Восемнадцать, — не сдерживая мрачного ликования припечатал я. — А прежде нападали ещё четверо — но на то, чтобы расправиться с ними, господину твердынцу хватило пары мгновений — он и не понял толком, что происходит.

Кемисэ потупился, подтверждая мои слова.

Тишина вновь объяла хижину; молодая женщина невольно попятилась к той, что постарше — а хозяйка тут же обняла дочь, словно стремясь защитить от неведомого чудовища.

Первым пришёл в себя глава шайки — недаром он смолоду был лихим воякой.

— Что ж, впятером на восемнадцать человек — по всему видать, крепкие вы парни.

— Да не впятером, — недовольно поправил его я. — Нас всего и было, что он, я да ещё один, воин вам под стать, разве что лет на десять постарше. Может, вы про него и слыхали — его Эгиром кличут.

— Про Эгира я слыхал, — переглянувшись с товарищем, медленно кивнул разбойник, и видно было, что при этом он над чем-то крепко задумался. — Выходит, втроём порубали восемнадцать человек.

— И что ж с Эгиром, чай, на том свете? — покачал головой второй разбойник.

— Да живёхонек он, — поспешно возразил я. — Вот только глаза лишился — это да. Зато Коппаня своими руками зарубил, — добавил я, решив, что от того, что это узнает троица лесных грабителей, беды не будет. — И поделом ему, ни разу о нём доброго слова не слышал.

— Коппань был вороным коньком, которого не отбелишь, сколько ни поливай щёлоком, — прищёлкнул языком коренастый разбойник. — Горяч в бою, в валке надёжный товарищ, но мало кто желал сидеть с ним у одного костра. Не знаю, что за человек был тот, кого он хотел погубить, но, даже если он и вправду нанёс Коппаню обиду, тех, что претерпели от него, было много больше. Выходит, Эгир поступил как герои древности — чтобы добиться справедливости, лишился глаза.

Я молча кивнул, подивившись тому, насколько точны были его слова: не зря сказывают, что те, кто не видят мира зримого, обретают божественное око, прозревая скрытую правду.

— Господин говорил, что и его ранили, но, видать, было то давно, — продолжил он, кивнув Кемисэ. — Видать, правда, что таким молодцам всё как с гуся вода.

При этих словах на меня накатила обида: откуда им знать, как Кемисэ захлёбывался кровью, как закрылись его глаза, и я думал, что они больше не откроются вновь? Я не знал, что ответить на это, хоть возмущение подступало к самому горлу, не давая дышать.

Кемисэ внезапно поднялся с лавки и, развязав пояс, принялся неуклюже стаскивать верхний халат — вместо того, чтобы помочь ему, я так и застыл, не понимая, что он собирается сделать.

Отодвинув миску, Кемисэ разложил халат на столе и принялся показывать:

— Стрела попала здесь и здесь, — показал он аккуратно наложенные мною стежки. — А вот тут — от меча, и тут, — с этими словами он показал то место, где рукав был почти отрезан напрочь, держась на честном слове. — Моя правая рука почти не поднимается. — Закончил он со всё тем же деловитым спокойствием — будто не рыдал в три ручья, когда впервые сказал мне это — после чего принялся вновь натягивать халат, и на сей раз я не замедлил прийти к нему на помощь, а сам про себя кричал: «Что ж ты делаешь? Ты только что признался шайке грабителей, которые доселе тебя боялись, что ты на самом деле почти безоружен!» — но у меня не хватило бы духу сказать ему это вслух, даже если бы рядом не было посторонних.

Наконец предводитель, будто принимая какое-то важное решение, хлопнул себя по колену:

— Зовите меня Риго Ба, его — Кардош, — показал он на товарища, а затем на зятя, — а это — Янчи [3].

— Моё имя — Кемисэ из рода Нерацу, — отозвался мой спутник, склоняя голову в лёгком поклоне.

— Ну а я — Ирчи, — сообщил я напоследок.

— Не дело вам путешествовать одним, — покачал головой Риго. — Мы бы вас проводили, кабы могли. Конечно, не позавидую я тому, кто встанет на пути господина Нерацу, но всё же…

— Неужто твердынцы все такие? — не удержался от вопроса молодой Янчи, который, хоть его не меньше других одолевало любопытство, прежде не решался заговорить.

Я лишь хмыкнул, в кои-то веки чувствуя себя обладателем тайного знания, которым прежде кичился передо мной Феньо:

— Да ты только краешек углядел — а уж думаешь, будто видел весь ковёр. Тебе такое и на ум не придёт!

Чтобы подтвердить мои слова, Кемисэ с хитрой улыбкой потянулся к очагу и, выхватив прямо из огня красный уголёк, принялся перекидывать его между ладонями — так мы в детстве игрались с хлебным мякишем, пока не попадало по рукам от матушки.

Когда огонёк потускнел, подёрнувшись белёсым пеплом, Кемисэ столь же непринуждённо швырнул его обратно, и, отряхнув ладони, показал чистую, ничуть не покрасневшую кожу.

— Вот это ловко! — восхитился Янчи, но, сунувшись в очаг, лишь обжёгся — молодая жена, охая, сбегала во двор и принялась обтирать ему ладонь снегом, а старшие товарищи беззастенчиво хохотали.

Мы так и просидели за столом всю ночь напролёт, рассказывая друг другу о своём житье-бытье: хозяевам явно хотелось выговориться, я же знал, что всё равно не смогу сомкнуть глаз под кровом тех, что, как-никак, недавно пытались нас ограбить — законы гостеприимства законами, но порой среди ночи алчный дух одолевает и честных людей.

Под утро, когда мы встали из-за стола, Кемисэ тихо бросил мне:

— Ирчи, дай деньги.

— Брось, они всё равно не возьмут, — шепнул я в ответ.

Проводив нас до дороги, рядом с которой они прежде спрятали нашу повозку, Риго сказал:

— Небось, в Гране расскажешь, что в лесу на вас напали…

— Не расскажу, — обиженно отозвался я. «Пусть, может, и доброе дело бы сделал», — проворчал я про себя.

— В одном ты прав — господин твой хороший человек, — бросил он напоследок. — Дай Иштен ему добра.

— У него другие боги, — буркнул я. — А вот вам дай Иштен жизни получше.

Разбойник лишь задумчиво кивнул в ответ и, словно вспомнив что-то, спросил:

— А где, говоришь, сейчас Эгир?

Сдвинув шапку, я почесал в затылке:

— Когда я его видал в последний раз, направлялся в Гран — надо думать, он и сейчас там.

Риго молча кивнул и двинулся обратно, к своим.

Стоило нам остаться в одиночестве, как я рассерженно напустился на Кемисэ:

— Что ты вытворяешь-то? Жить надоело? Или решил, что, как пару раз победил в схватке, тебе теперь и море по колено, забыв, что после того чуть не окочурился!

— Всё же хорошо получилось, — принялся оправдываться он с извиняющейся улыбкой. — Я ведь знаю, что у людей есть такой закон — они ни за что не навредят гостю…

— Много ты знаешь, — оборвал его я. — О законах хорошо толковать, когда мошна туга да амбар набит, а когда в брюхе пусто, то любой закон из головы выветрится.

Кемисэ молчал, не зная, что сказать на это, лишь во взгляде появилась обида, смешанная с непониманием.

— Если и впрямь желаешь идти со мной одной дорогой, — продолжил я, чувствуя, что гнев ещё не выветрился, — так нечего самовольничать; а ежели и дальше будешь так куролесить, то лучше сразу разойдёмся.

Я замолчал, чувствуя, как между нами повисла туча — пока что маленькая, словно запутавшийся в ветвях клочок тумана, и тем не менее она разбухала, заслоняя от меня Кемисэ. Не глядя на него, я принялся запрягать лошадь.

— Я так не могу, — бросил я, не оборачиваясь. — Когда знаю, что ты в опасности, и ничего не могу поделать — это невозможно стерпеть.

Кемисэ сделал шаг, другой — и вот обхватил меня со спины, не давая пошевелиться.

— Хорошо, — отозвался он — судя по глухому звуку, зарывшись лицом в мех моей дохи. — Буду делать, как ты говоришь. Пусть будет по-твоему.

— Ладно тебе, пусти, — я похлопал покрасневшей рукой по его ладони в рукавице. — На сей раз и правда всё обошлось.

Когда Кемисэ разжал руки я, развернувшись, сдвинул шапку с его лба и поцеловал прямо в изумлённо приоткрытые губы.

— Ты молодчина.


Примечания:

Случай на зимней дороге — венг. Eset a téli úton (Эшэт о тэйли утон)

[1] Господа — венг. urak.

[2] Я — твердынец — венг. Еrődi vagyok.

[3] Риго Ба — венг. Rigó Bá — «дядька Дрозд» — где Bá — сокр. от bácsi — «дядя».

Кардош — венг. Kardos — в пер. «мечник».

Янчи — Jáncsi — сокр. от János, венг. аналог имени Иван.


Следующая экстра

Ad Dracones. Глава 45. Луч света — Fénysugár (Фэйньшугар)

Предыдущая глава

Цинеге

Решив скоротать остаток дня, я направился к лесу, чтобы вновь посетить те зловещие места, что мы видели утром: мне подумалось, что, если я увижу их в другое время суток, то смогу обнаружить там что-нибудь новенькое. Однако дойти туда я не успел, поскольку по дороге мне попались люди ишпана Элека — перекинувшись с ними парой слов, я узнал, что именно их он послал на поиски других захоронений.

Удача и впрямь улыбнулась людям ишпана: когда они уже смирились с тем, что будут искать до самой ночи, а потом с утра пораньше — по новой, один из них выше по склону горы заметил в зарослях грубо собранный шалаш из трёх жердей. Как оказалось, это был знак, отмечающий недавнюю могилу — обнаружив это, они отправились за помощью в деревню.

Я хотел было идти с ними, чтобы заодно рассказать обо всём Акошу, но старший из группы, мужик с хитрым прищуром по имени Юлло, задержался, явно желая мне что-то сказать.

читать дальше— Думаю, господину любопытно будет узнать о том, что ещё обнаружили мои люди, — без присловий начал он. — Те, что забрались ещё выше, дошли до охотничьей хижины, близ которой прежде был верёвочный мост.

— И что с этой хижиной? — переспросил я, едва сдерживая нетерпение.

Он бросил на меня мимолётный взгляд из-под косматых бровей:

— Я бы на месте господина спросил, что с тем мостом.

— Так ты же сам сказал, что его там нынче нет, — непонимающе бросил я.

— То-то и оно, что ещё в начале осени он был в полном порядке, — размеренно начал он. — Им часто пользуются те, кто ходит в горы: ведь по нему, хоть он и стар, можно было с лёгкостью перейти реку, не спускаясь к каменному мосту, а пытаться пересечь её совсем без моста в такое время — смерти подобно. Это только кажется, что река узка и мелка, а на деле такая стремнина, что мигом собьёт с ног, и потом костей не соберёшь…

— Так что с этим мостом-то? — не выдержав, перебил его я.

— Порушили мост, — смерив меня невозмутимым взглядом, поведал Юлло.

— А почему ты считаешь, что он не рухнул сам по себе? — потребовал я. — Ты же говорил, что мост был стар…

— Потому-то я и подумал, что вы пожелаете на него взглянуть. Верёвки обрублены — их даже убрать не потрудились.

— С какой стороны? — тут же спросил я.

— С этой, вестимо, — ответил воин. — Иначе я бы не смог поглядеть на обрубки. С этого берега видно, как остатки моста полощутся в реке. А верёвки, хоть и изрядно потемнели от дождей, очевидно, не так давно обрезаны…

Поглядев на небо, которое уже начинало темнеть, я тоскливо бросил:

— И сколько туда идти?

— Путь и правда неблизкий, если сейчас выйти, разве что к ночи доберёмся…

Представив себе, как буду по темноте шарашиться по зимнему лесу, по которому, возможно, до сих пор скитаются души в поисках прохода в Нижний мир, я невольно поёжился:

— Нет уж, лучше отведи меня туда завтра — вместе с господином Акошем. А с теми могилами что?

— Этих-то сегодня успеют разрыть — сдаётся мне, неглубокие они, видимо, в спешке копали.


***

Когда я отправился в деревню искать Акоша, там мне сказали, что он уже вернулся в замок. Тоже поспешив туда, я застал своего сотоварища сидящим на кровати в глубокой задумчивости.

— Смотри-ка, какую я штуку отыскал, — похвалился я, с победным видом выкладывая на меховое одеяло ложку рядом с ножом.

— Что это? — равнодушно бросил Акош, беря в руку ложку. — Небось от какой-нибудь девицы…

— Да нет, от парня, — улыбнулся я. — Присмотрись-ка к узорам.

— Занятные узоры, — признал мой спутник.

— Такое вот солнце, — сказал я, указывая на изломанные линии, которые на посторонний взгляд едва ли можно было принять за небесное светило, — и таких птиц я нередко видел на резьбе в Татре, а здесь мне их нигде встречать не доводилось.

— Хм, — издал куда более заинтересованный звук Акош. — А вот это — вроде Высокий отец и Угловой камень? — назвал он обычные для нашего народа узоры.

— Да, любопытно, что они здесь соседствуют, — согласился я. — Но куда интереснее, что мальчик, который отдал мне эту ложку, сказал, что получил её от братца, который недавно уехал, да не один, а ещё с каким-то братцем в придачу — а его отец уверяет, что никто из деревенских с осени никуда не уезжал.

— Уж не те ли это братцы, что в лесу лежали? — задумчиво произнёс Акош и, положив ложку, принялся крутить в руках нож.

— С чего бы тем братцам ложки с узорами склави резать? — парировал я. — Сдаётся мне, эти, кроме врагов, ничего в своей жизни не вырезали.

— И то верно… — задумчиво пробормотал Акош. — А меня, веришь-нет, куда больше занимает этот нож.

Взяв у него из рук ладно сработанное орудие, я с немалым разочарованием признал:

— С ножом-то всё ясно — небось, принадлежал одному из людей Коппаня, если не ему самому. — Теперь я уже и сам не знал, чему так бурно радовался, когда отыскал его поутру. — Неудивительно, что он завалился в кусты рядом с местом сечи, вот крестьяне его и не приметили.

— Да нет, я как будто сам его видел… — нахмурился Акош. — Вот только память подводит, никак не могу припомнить, у кого именно…

— Меня б так память подводила, — хмыкнул я. — Тебя послушать — так ты в уме всех держишь, кого тебе хоть раз довелось повидать.

— Скажешь тоже… — проворчал Акош, явно польщённый моей похвалой. — Вроде, было то в походе, а вот в каком… Ты сейчас помянул про братца, и помнится мне, что тот, другой, тоже был старшим братом…

— Да уж, это верный знак, — не удержался от подтрунивания я, — ведь то мог быть и ты, и я, и тот запропастившийся лекарь…

— Ты языком-то не мели почём зря, — недовольно заметил Акош. — Только с мысли сбиваешь. Лучше послушай, что мне этот шаман порассказал, староста деревни — тут не то что чертовщиной, чем похуже пахнет… Во всяком случае, теперь-то я понимаю, почему они всё это время молчали как рыбы…


Акош

Мне не составило труда отыскать дом старосты — каждый встречный готов был не только указать на него, но и проводить. По двору сновало множество людей, как видно, дети, внуки и не менее многочисленные работники, так что я заранее приготовился к встрече с обычным зажиточным крестьянином: хитроватым, по-своему узколобым, не видящим ничего, кроме наживы — с таким немудрено, что он не поведал ишпану о бойне в лесу лишь потому, что было недосуг — и лишь когда все дела по хозяйству были закончены, сообразил, что и ему с того могут выйти неприятности.

Меня ввели в дом и усадили на почётное место за столом, вскоре появился и сам хозяин дома — мне он показался кряжистым и косматым, будто медведь, но на его лице застыло спокойное и даже торжественное выражение. Впрочем, при первом же взгляде на меня в его глазах мелькнула опаска, словно у дикого зверя, когда он неожиданно обнаруживает рядом с собой в чаще леса человека, но она тут же сменилась прежней невозмутимостью.

Я, потягивая поданное мне пиво, поведал, что явился сюда с товарищем поохотиться, и староста столь же степенно ответил, что дичи здесь всегда хватает, а в деревне немало опытных охотников, которые рады будут стать нашими проводниками, но при этом оба мы понимали, что я приехал сюда отнюдь не за этим. Решив не тратить время зря на пустые разговоры, я начал:

— Сказывают, что у вас тут не только много дичи, но и духи пошаливают, а я страсть как люблю истории о духах — быть может, поделились бы со мной, а там, глядишь, и я смог бы отблагодарить вас — ведь добрый рассказ дорогого стоит, особенно когда придётся ко времени.

— О каких же духах желает знать господин? — бесстрастно отозвался староста, хоть мне показалось, что его взгляд словно бы застыл.

— Известное дело, о каких — о тех, что забрали ишпана Коппаня. — Глядя в неподвижное лицо талтоша, я продолжил: — Впрочем, если не желаете, то сперва я сам кое-что вам расскажу. Людям испокон веков свойственен страх — так повелось от самой зари их рождения. Боятся они как других людей, так и диких зверей, но пуще всех прочих — страх перед богами и духами. При этом живущие в глуши куда сильнее страшатся гнева богов, ведь и опасностей, что им грозят, куда как больше — случись что, мало кто сможет прийти им на помощь.

Помолчав, я продолжил:

— Людей из таких селений нельзя упрекнуть в чёрствости и корысти — пусть они не откажут в помощи измученным путникам, однако станут ли рисковать собственными жизнями, благом родной деревни ради чужих людей?

Покачав головой в непритворном осуждении, я продолжил:

— Вот скажите начистоту: разве жизнь одного человека стоит того, чтобы ради её спасения ставить под угрозу множество жизней? Вам не хуже моего известно, что, когда сталкиваются тучи, гремит гром, разит молния; когда воюют под гладью вод ориаши — поднимается буря; когда же обращаются друг против друга власть предержащие — начинается война, а в ослабевшую страну вторгаются захватчики. Я — простой человек, мне неведомы тайны мира, но мне всегда казалось, что я неплохо разбираюсь в людях, а вот сейчас не могу взять в толк: чего ради жертвовать столь многим ради судьбы одного?

Когда я вновь выжидательно замолчал, староста наконец заговорил:

— Господин всё верно сказал. Но помимо людей и духов есть ещё одна сила, о которой он не упомянул.

— Вот уж не думал, что встречу в столь отдалённом селении приверженца христианства — да ещё и в лице талтоша, — прищурился я.

— Я говорю не о тех силах, что незримы для простых людей, — ответил староста. — А о тех, что спали в горах так долго, что о них все забыли. — Его тон стал более суровым и мрачным, в нём словно послышались те раскатистые громы, о которых я только что упоминал. — Однако волею духов им суждено было пробудиться.

Поначалу я не мог понять, о чём он говорит — вещает ли о каких-то горных чудовищах или ориашах, пока в голове не забрезжила догадка, настолько сумасшедшая, что, если бы прочие обстоятельства не были столь же безумны, я бы тут же отмёл её как совершенно невероятную…

— Вам ли не знать, — продолжил Дару, — что порой одна-единственная снежинка свергает с горы лавину. Вот только иногда люди забывают о том, что за первой волной нередко следует вторая, ещё более мощная.

Всё ещё пребывая во власти страшного предвидения, я поднялся из-за стола.

— Пожалуй, ваша история и впрямь дорогого стоит, — бросил я, чувствуя, что голос звучит как-то сдавленно.

— Ваш покорный слуга хотел бы добавить ещё кое-что, — сказал Дару, поднимаясь вслед за мной. — Когда лавина уже сорвалась, не стоит пытаться её остановить.

На это я лишь покачал головой. После таких известий мне только и оставалось, что вернуться в крепость Варод, чтобы хорошенько всё обдумать.


***

— И что же это за силы такие? — озадаченно спросил Цинеге после моего рассказа. — Если это не стихия и не какая-то там бесовщина…

— Тебе ведомо об Эрёде? — ответил ему я.


Леле

Я только начал осваиваться в новом месте, когда меня посетили двое сыновей Эгира — старший, Арпад, так подрос, что начал походить на своего отца. Широкоплечий и крепкий, он снисходительно посмеивался над своим младшим братом Дюси, который взахлёб хвастался своими достижениями в ратном деле и на охоте — впрочем, на штурм замка ни того, ни другого не взяли, к немалому их огорчению.

Казалось, их нисколько не удручает жизнь в этой глуши — оба с равной живостью принялись расписывать, что на носу праздник урожая, ярмарка, славная охота, куда мне непременно нужно сходить с ними — я с улыбкой кивал, а сам с тоской вспоминал слова лекаря, что мне едва ли суждено сесть на лошадь.

Я всеми силами старался сохранять весёлое расположение духа, расспрашивая их о том, о сём, а сам никак не мог отделаться от мысли, что вот таким должен был стать и я — здоровым, красивым беззаботным парнем, вместо того, чтобы обратиться в его жалкую тень.

— А что делается при королевском дворе? — не преминул спросить я, когда братья вволю наговорились об охоте. — Ходит ли кенде в славные походы?

— Да не, — поморщился Дюси. — Минули времена славных странствий, на нашу долю, как водится, не хватило — только и остаётся, что рты разевать, слушая, как хвастают старшие.

— А что же, с годами у кенде с дюлой убавилось воинской доблести? — спросил я.

— Да ты что ж, не слыхал? — с удивлением воззрился на меня Дюси, но тут же устыдился, сообразив, что сказал это тому, кто долгие годы томился в заточении, и поспешил пояснить: — Старый-то кенде уже пять лет как ушёл к праотцам, другой теперь сидит в Гране.

— Что же сталось с кенде? — спросил я. — Он ведь был совсем ещё не стар…

— Беда приключилась, — помрачнел старший из братьев. — Когда славное наше войско возвращалось из успешного похода, подстерегли их злодеи-саксы. Не выдержали наши воины напора, а отступать пришлось через реку — там почти все и полегли, вода кровь смыла… Да не только кенде погиб в той сече, но и трое его старших сыновей — один остался, Левенте, который по ту пору ездил с дюлой в Бизанц — он и занял место отца.

— Вот так дела… — не удержался я от потрясённого возгласа: даже понимая, что на протяжении моего заточения время отнюдь не стояло на месте, я никак не думал, что мир, в который я вернусь, настолько переменился — теперь у власти не старый кенде, и даже не тот его сын, которого все привыкли считать его преемником.

— А новый-то кенде, сказывают, больно робок, — подключился Дюси. — Боится, знать, саксов, после того, как те разбили войско его отца.

— Да было бы оно, это войско, — угрюмо заметил Арпад. — Мало что от него осталось, до сих пор не залечило оно раны.

— Что ж теперь, кенде не покидает Грана? — спросил я, отвлекая его от мрачных дум.

— Да почитай что нет, хотя до нас тут мало что и доходит, — рассудил Арпад.

— И чем же занят его двор?

— Ну как же — охотой да схватками, да ещё бражничают на празднествах — чем ещё развлекаться в безделье?

— А что королевский суд, устраивают ли его, как прежде? Или каждый судит на своих землях, как в старину?

— Нет, королевский суд остался, — подтвердил Арпад. — Только единый раз его не было — в год гибели старого кенде, а так — всякий раз на зимний солнцеворот, видимо-невидимо людей съезжается тогда в Гран со всей страны, и всё же кенде каждого успевает выслушать — в этом ему не откажешь.

— А зачем они с дюлой ездили в Бизанц? — не преминул спросить я.

— Да кто ж знает, может, за данью, — ответил Дюси.

— Да нет же, вроде, к тамошнему кенде, за союзом… — возразил его брат.

— А кто там сейчас правит? Прежний ли базилевс? Ездили ли они к нему говорить о перемене веры, как когда-то? — Так, слово за слово, я принялся рассказывать им то, что помнил о Бизанце по рассказам Мануила, моего учителя: тот любил говорить о родине, благодаря чему я и сам немало знал об этом царственном городе.

— Хорошо же вам, — бросил, скаля белоснежные зубы, Дюси. — Столько знаете о Бизанце, и читать бойко умеете! А нас отец только знай ругает с утра до вечера, что мы олухи и неучи, — вздохнул он.

— За себя говори, — добродушно рассмеялся Арпад. — Тебя грех не ругать — ты лентяй каких мало.

— Не такой уж и большой толк воину во всём этом, — примирительно заметил я, про себя с горечью подумав, что без колебаний расстался бы со всей своей учёностью за одну возможность скакать навстречу вольному ветру с луком в руках и мечом у пояса — вот только мне суждено довольствоваться тем единственным, что мне осталось.

В этот момент открылась дверь и вошла молодая госпожа Пирошка, которая принесла мне еду и питьё. Арпад и Дюси тут же вскочили, смущённо глядя на неё — видимо, в последнее время им нечасто доводилось видеть сестру ишпана, но она попросила их не стесняться её присутствием, ведь господин Леле, должно быть, рад гостям.

Я тут же предложил угощение братьям, тем паче что у меня, в отличие от них, нагулявших здоровый голод, особого аппетита не было. Их не пришлось долго упрашивать — они мигом умяли всё до последней лепёшки и выпили поднесённое вино. Подливая им в чаши, Пирошка поглядывала на меня с тревогой и, когда парни, наговорившись вдоволь, удалились, спросила:

— Отчего вы сами не съели ни крошки?

Теперь, когда братья ушли, я не видел необходимости изображать весёлость, так что просто ответил:

— К чему мне есть — я же почитай что не встаю, так что не в коня корм. Поблагодарите от меня хозяйку, скажите, что и кушанья, и вино пришлись мне по вкусу.

Собрав поднос и пустые чаши, она молча ушла, а я остался размышлять, что же делать с моими потерянными годами, каждый из которых стоил мне целого десятилетия?


***

Сказать по правде, соблазн поддаться на уговоры и оставаться в постели, позабыв обо всём и, что главное, о том, каким я стал, был силён как никогда — ведь вполне достаточно радоваться теплу и уюту, обильной и вкусной пище, заботе, которой меня окружили, покорившись воле судьбы. Но всё равно всякий раз, едва проснувшись, я заставлял себя спускать ноги на холодный пол и, ухватившись за костыль, делать первый мучительный шаг.

Я старался, чтобы при этом никого не было рядом, ведь при виде того, как я натужно пыхчу, тщетно силясь приподняться, мои добрые помощники тут же принимались уговаривать меня прекратить издеваться над собой и вернуться в постель — мол, лекарь говорит, что мне просто надо хорошенько вылежаться, а дальше всё пойдёт как по маслу. Вот только сам я отлично понимал, что, если и впрямь последую этому совету, то едва ли мне суждено будет когда-либо подняться на ноги.

Пусть я пока понятия не имел, что собираюсь делать со своей жизнью, да и на что способен, одно я уразумел ясно: если мне суждено провести её остаток прикованным к постели, то не было смысла покидать замок Ших.

Сперва, проклиная всё на свете, я мог лишь кое-как пересечь комнату, повисая на костыле после каждого шага; затем мои «прогулки» немного удлинились: я смог выходить за дверь, прилежно пыхтя и хватаясь за стены, но до того, чтобы, преодолев переходы и лестницы, выйти хотя бы во внутренний двор, дело пока не доходило.

Пусть эти попытки вернуть своему телу если не былую живость, то хотя бы маломальскую подвижность отнимали все мои силы, это ничуть не умаляло терзавшего меня любопытства: мне никак не наскучивало наблюдать за людьми во дворе из-за решётки окна, а стоило появиться Эгиру, как я прямо-таки вцеплялся в него, стремясь выведать обо всём, что когда-либо достигало его слуха за те семь лет, на которые я выпал из жизни.

Хоть старый дружинник отца охотно шёл мне навстречу, я быстро заметил, что есть одна тема, которой он всячески избегает: ишпан Коппань и его владетельный дядя. После того, как Эгир нехотя признал, что Коппань жив, он ни в какую не желал поведать о том, чем тот занят, отговариваясь, что ему, мол, ничего не известно. Про Онда же он рассказал лишь то, что тот до сих пор управляет принадлежавшими моему отцу землями, однако тут же заверил, что мне сейчас рано об этом думать — со временем всё разрешится само собой.

Видя, что с Эгиром каши не сваришь, я принялся расспрашивать ишпана Зомбора, который как-то заглянул меня проведать. Тот оказался куда более откровенным:

— Что делает этот лысый чёрт? Разумеется, копытом бьёт так, что искры до самого Грана летят, — усмехнулся в усы ишпан Зомбор. — Но у нас на это и был расчёт: если прежде мелеку удавалось отводить кенде глаза, то уж такую шумиху он скрыть не сможет.

— Ну а если кенде примет сторону мелека?

— Ещё есть дюла, — рассудил Зомбор. — Он крут на расправу, но сказывают, что справедлив. Жаль только, что сейчас он, вроде как, в Бизанце — но к королевскому суду, надо думать, уже вернётся. А вообще я бы на месте Коппаня дважды подумал, прежде чем жаловаться кенде — а то как всплывут все его злодейства, небось, мало не покажется.

Когда ишпан ушёл, я ещё долго раздумывал над его словами. В отличие от казавшегося непобедимым Зомбора, я отнюдь не испытывал уверенности в том, что Коппань оставит разрушение своей крепости неотмщённым — и ещё менее мне верилось в то, что тот Коппань, которого я знаю, попросту забудет о моём существовании, ведь в этом деле были обстоятельства, о которых не задумывался мой добрый хозяин.


***

В один из вечеров, когда вместе с сумерками жизнь в замке вновь замерла, я чувствовал, что меня ждёт ещё одна бессонная ночь. Ворочаясь на кровати, я всё никак не мог улечься как следует, чтобы утихомирить ноющие кости. Заглянувшая ко мне Пирошка спросила, не угодно ли мне тёплого молока перед сном, которое советовал мне лекарь. Поблагодарив за заботу, я всё же не хотел её отпускать:

— Молодая госпожа, а небо сегодня ясное?

— Ясное, господин Леле, — ответила она, немногословная, как всегда.

Уже убедившись, что из моего окна видно куда больше земли, чем неба, я спросил её:

— А госпожа не поможет мне подняться на башню?

— Так поздно? — в её голосе мне послышался лёгкий испуг, и я поспешил заверить:

— Меньше всего мне хотелось бы доставлять беспокойство госпоже, так что не смею её задерживать.

— Мне тоже дурно спится в это время, — осторожно заметила она. — Так что если господину так уж хочется… — Она остановилась на полуслове, словно жалея о своём согласии; я, впрочем, не отступился от своего намерения, хоть оно и самому мне при ближайшем рассмотрении показалось довольно сумасбродным.

Прихватив сальную свечу, Пирошка повела меня к спиральной лестнице, по счастью, находившейся совсем близко от моих покоев. Должно быть, странную мы представляли собой пару: плывущая впереди, будто призрак, дева и ковыляющее за ней чудовище, отбрасывающее на стены жуткие паучьи тени.

Добравшись до лестницы, я наполовину поднялся по ней своими ногами, а наполовину заполз на четвереньках, хватаясь руками за ступени и волоча за собой костыль, но так или иначе цель была достигнута — надо мной раскинулся бескрайний звёздный шатёр. Пирошка не решилась последовать за мной, замерев у выхода на верхнюю площадку башни, я же двинулся вперёд, опираясь на свою палку.

Я уже подходил к краю, когда из-за спины раздался дрожащий голос:

— Н-не надо, господин… Не делайте этого...

— Чего не делать? — удивлённо обернулся я.

— Не прыгайте… — прошелестел её голос еле слышно.

— Зачем это мне? — искренне изумился я. Достигнув края, я оперся на каменный выступ. — Какая же красота…

Тихо приблизившись ко мне, она остановилась рядом.

— И вам не тошно жить… вот так?

Бросив мимолётный взгляд на еле различимое в свете звёзд лицо девушки, я про себя воздал должное её прямолинейности: пожалуй, при виде меня все думали то же самое, но никто ещё не осмелился высказать этого вслух — и потому я решил отплатить ей той же откровенностью.

— Конечно, тошно, — без прикрас поведал я. — Особенно когда перед глазами всё то, чего я лишился — прежде-то я об этом не задумывался. Однако если я всё-таки дорожил своей жизнью, даже когда гнил в темнице безо всякой надежды, раз не решился прервать её тогда, то теперь, когда я обрёл свободу, она для меня стократ слаще. — Замолчав, я принялся любоваться тем, как в чистом воздухе позднего лета трепещут звёзды, словно блики на прозрачной поверхности покрытой еле заметной рябью воды, и Пирошка также хранила молчание, которое я прервал первым: — В подобные мгновения мне хочется провести так всю оставшуюся жизнь — просто любоваться небом, купаясь в свете звёзд, засыпая под шорох дождя и просыпаясь от живительных лучей солнца.

— По-моему, это прекрасная жизнь, — отозвалась Пирошка.

— Жаль, что это недостижимо, — с грустью заметил я. — И что нельзя сохранить то, что имеешь, не стремясь к большему.

К этому времени у меня в голове уже начали зарождаться смутные идеи того, как следует распорядиться этой вновь дарованной мне жизнью, но до их воплощения было ещё очень, очень далеко…


Следующая глава

Ad Dracones. Экстра 3. Хмель – Ittasság (Иттошшаг)

Предыдущая экстра

Ирчи

Разумеется, я помнил о том, как подействовало вино на Кемисэ, когда он впервые выпил его с нами — тогда, на перевале, после того, как я обнаружил, что моста нет, и на другую сторону нам не перебраться — а потому я не настаивал, когда он отказывался от вина впредь, вместо этого попивая лишь простую воду или травяной отвар, который я варил ему по указаниям Дару. От трав Кемисэ и впрямь становилось легче, когда он вновь принимался кашлять — я всякий раз не на шутку расстраивался, что недуг не отступает, но старался не подавать вида, приговаривая, что тому виной лишь зимние холода.

Однако на этот раз, когда мой спутник озяб, я после пары чарок в шутку предложил вина и ему — но вместо того, чтобы привычно отказаться, он приник губами к моей чаше, осушив всё, что там оставалось.

читать дальшеМы сидели в зале корчмы, в такое время года привычно малолюдном, и я невольно прислушивался к беседе владельца корчмы с припозднившимся торговцем скотом — тот всё рассказывал, как обстоят дела в его хозяйстве, в то время как корчмарь явно хотел послушать про другое.

— А как в столице-то? — наконец спросил он. — Там что делается?

— Да, сказывают, какой-то самозванец возводит обвинение на мелека Онда. — При этом я тотчас навострил уши, но на все расспросы хозяина торговец ответил лишь: — Да не знаю, я уехал прежде, чем там что-то решилось.

Эти слова поневоле насторожили меня. Я подумал было, что Кемисэ тоже могло заинтересовать услышанное, но, когда я обернулся к нему, он лишь подобрал под себя ноги и прислонился ко мне, уронив голову на плечо.

— Эй, господин-то твой захмелел совсем, — поглядывая в нашу сторону, с усмешкой бросил корчмарь.

Я лишь кивнул и помог Кемисэ подняться — по счастью, ноги его ещё слушались, так что я без труда вывел его из общего зала и повёл в комнату, которая предназначалась для многих путников, но, поскольку сейчас их почитай что не было, она досталась в полное наше распоряжение. Ещё не дойдя до неё, Кемисэ закинул руки мне на шею и попытался поцеловать, словно позабыв обо всём на свете. Я не слишком яро отбивался, с улыбкой приговаривая:

— Прекрати… да прекрати ты… чтобы я ещё раз дал тебе хоть каплю вина…

Когда мы оказались в комнате, я с немалым облегчением запер дверь, я в шутку бросив:

— Хорошо ещё, в прошлый раз, когда ты выпил, на тебя не напала такая блажь — а то было бы на что подивиться нашим спутникам…

Эти слова, казалось, лишь пуще его раззадорили, так что, толкнув меня к кровати, он принялся стягивать с меня одежду, путаясь в завязках неловкими пальцами. В обычное время я дал бы ему вволю повозиться, но видя его нетерпение, перерастающее в отчаяние, я отвёл его руки со словами:

— Погоди, дай я сам.

Сказать по правде, раздеваться перед таким делом мне всегда было слегка неловко — словно вместе с одеждой я снимаю свою напускную уверенность и независимость, в которые всегда стремился поскорее облачиться после. С Кемисэ же к этому добавлялось острое чувство собственного несовершенства в сравнении с его нечеловеческой красотой — мне вечно казалось, что когда-нибудь с его глаз спадёт пелена, и он увидит всю мою неказистость и больше не пожелает ко мне притронуться.

За этим следовала ещё более предательская мысль — а может, он и так всё видит, ведь не слеп же он, в конце концов — и просто считает, что сойдёт и так, за неимением чего-то лучшего? От неё отчего-то сжималось сердце, хотя, если подумать, сколько раз я сам поступал с другими подобным образом? И с каких пор я вообще начал об этом задумываться?

Я ещё не успел до конца разоблачиться, когда сзади меня обняли прохладные руки, которые, блуждая по телу, пока даже не стремились снять с меня штаны — лишь ласкали, гладили, прижимали к твёрдой груди.

— Кемисэ, кто я вообще для тебя? — беспомощно бросил я, чувствуя, что вино, похоже, начинает овладевать и моим разумом.

Вместо ответа он заговорил на своём языке, перекатывая гортанные звуки — от его дыхания, щекочущего спину, я невольно засмеялся, поёжившись. Кемисэ продолжал вещать что-то неведомое, перемежая слова поцелуями, которые при каждом прикосновении влажных губ к разгорячённой коже заставляли вздрагивать. В голове зашумело, и я почувствовал осторожное касание пальцев на талии — по пояснице словно пробежали прохладные ручейки — которые, добравшись до ягодиц, снесли остатки одежды, будто шапки талого снега.

Повинуясь внутреннему побуждению, я начал двигаться в такт дыханию, чувствуя, как в сознании мешается всё — и мягкий густой шум, закладывающий уши, и размеренные толчки, порождающие растекающиеся по телу взрывы тепла — так, случается, цветок, стоит его коснуться, выпускает целое облако пыльцы — а ручейки пальцев всё текли, прокладывая дорожки по животу, по груди, обводя соски, и я непроизвольно выгибался, пытаясь направить их в те места, что особенно нуждались в их живительном прикосновении…


***

…Я незаметно оказался посреди серого поля под низким небом — мне казалось, что я был здесь уже не раз, а потому я просто пошёл вперёд, к невысокому холму, на вершине которого спиной ко мне сидел человек. Ещё не дойдя до подножия, я ощутил сладкий аромат, который почему-то порождал тревогу. Поднимаясь, я узрел причину — весь холм был сплошь усыпан увядшими цветами. Сердце стиснуло столь зловещее предчувствие, что мне больше всего на свете захотелось развернуться и убежать, но я, не решаясь поднять глаза, продолжал рассматривать рассыпанное под ногами многоцветье — казалось, здесь только что прошла свадебная процессия.

— Ты спрашивал, кто ты для него, — раздался сверху низкий голос, который я уже слышал у реки раскалённых камней. — Но он не сможет ответить тебе, пока ты не скажешь, кто он для тебя.

Я невольно поднял взгляд, сперва на плечи под плащом, затем — на серебрящиеся в тусклом свете пасмурного неба длинные волосы, и вновь опустил на лежащую на коленях руку, сжимавшую стебли белых лилий. Тут я обратил внимание на пересечённые тёмными полосами запястья и тут же вспомнил, где я их видел.

— Ты же прежде говорил со мной на ином языке, — выпалил я. — Неужто ты с самого начала мог говорить со мною просто так?

— Не мог, прежде чем ты сам не обучил меня своему языку, — спокойно ответил тот.

— Эти полосы… — продолжил я, не в силах отвести глаз от его запястья. — Я уже видел похожие…

— Раны нашего народа не проходят бесследно, — отозвался незнакомец и вдруг обернулся, устремив на меня взгляд блестящих тёмно-серых глаз на светящемся в тусклом свете лице.

— Кемисэ! — выкрикнул я и проснулся, задыхаясь.

По счастью, я не потревожил его — он безмятежно посапывал рядом, убаюканный вином и любовью. Мне же стоило немалого труда успокоить дыхание — казалось, хмеля не было ни в одном глазу. Осторожно приподняв его правую руку, потом левую, я осмотрел запястья в сочащемся в окно свете луны, после чего, осторожно отодвинув рукав нижнего халата, вновь осмотрел шрам на плече — гладкую сероватую полосу, словно в разрезе кожи обнажилась какая-то иная, чужеродная сущность, а после начал всматриваться в еле различимые в сумраке черты лица.

Теперь-то я понимал, что тот человек из моего сна был не Кемисэ — меня сбило с толку сходство, которое, вероятно, можно было счесть родовым — так и ему, должно быть, все люди представляются в чём-то похожими. Странно было другое: с чего бы мне, повидавшему на своём веку одного-единственного твердынца, вдруг видеть во сне другого?

Впрочем, сны подчиняются своим законам, неведомым людям. Помнится, моя бабка велела на ночь крепко-накрепко запирать двери и завешивать окна, а то в мой сон могут залететь обрывки чужих грёз — как знать, может, на сей раз я нечаянно перетянул на себя сон Кемисэ, как, случается, один человек в забытьи стаскивает с другого одеяло…


***

Утро встретило меня глухой ноющей болью. Голова гудела подобно медному котлу, а пробивающиеся сквозь бычий пузырь лучи казались тусклым сиянием его боков. Нащупав рядом руку Кемисэ, я приложил её ко лбу — живительная прохлада кожи принесла мгновенное облегчение, но тем самым я потревожил сон её владельца. Издав недовольное ворчание, словно медведь, которого не ко времени пробудили потоки талой воды, он натянул одеяло на голову, прячась от дневного света — похоже, вчерашнее разгулье нынче его отнюдь не радовало.

Подёргав этот плотный кокон, я насмешливо бросил:

— Ну что, молодой господин познал цену пьяному разврату?

Ответом мне было всё то же нечленораздельное бурчание, в котором, впрочем, угадывались ругательства моего родного языка — причём узнал он их даже не от меня, видимо, ученик мне попался чересчур восприимчивый.

— Подожди меня, я скоро вернусь, — сообщил я этому недвижному телу, после чего, одевшись, вышел искать хозяина.

Тот, когда я попросил у него луковицу и горячий наваристый гуляш с бараниной и перцем, понимающе хмыкнул:

— Что, господин твой лыка не вяжет после вчерашнего? Экие хлипкие пошли — всего-то полчарки выкушал…

— Непривычный он к вину, — пояснил я, на что корчмарь подивился:

— Я-то думал, что эти господа попировать горазды поболее нашего брата — откуда же этот водохлёб выискался?

— Да с совсем глухих окраин, — махнул я рукой, не желая углубляться в дебри вранья.

— Тяжко же придётся ему в столице, — рассудил корчмарь. — Как бы до фене не допился…

— Уж я постараюсь его остеречь, — бросил я, возвращаясь в комнату с луковицей и миской гуляша.

Видимо, почуяв запах пищи, Кемисэ, не вылезая из-под одеяла, сообщил:

— Я не хочу есть, меня тошнит.

— Не хочешь так не хочешь, — не стал спорить я, разрезая луковицу. — Вылезай-ка из-под одеяла, я тебе умыться помогу. — Воду в комнате предусмотрительный хозяин, которому звон серебра был по душе, оставил ещё с вечера, так что она была отнюдь не ледяной, а как раз в меру прохладной.

— Голова болит от света, — пожаловался Кемисэ. — Нам ведь не обязательно ехать сегодня, так что я ещё полежу.

— Голова у тебя болит от другого, — рассудил я и, отогнув край одеяла, сунул ему под нос половинку луковицы.

Послышалось недовольное фырчанье — словно у сердитой лисицы — но желаемого я добился: Кемисэ рывком уселся на постели, растрёпанный со сна, в распахнутом халате, и гневно уставился на меня:

— Ты зачем это сделал?

— Ну а ты что вчера учинил? — усмехнулся в ответ я. — За подобный произвол иной ещё и не так бы отплатил.

— Прости, — скривился он от раскаяния — а может, от накатившей головной боли. — Не знаю, что на меня нашло…

— Ладно тебе, потом расквитаемся, — пообещал я, опуская ему на лоб смоченное в холодной воде полотенце, а потом поднёс гуляш: — Поешь — станет лучше.

Придерживая ткань на лбу, Кемисэ недоверчиво воззрился на меня:

— Не думаю, что такое мне сейчас пойдёт впрок…

— А тебе доводилось общаться с выпивохами? — парировал я. — То-то же, а мне — очень даже, и вернее средства я не знаю. — Видя, что из его взгляда всё ещё не выветрилось сомнение, я поддразнил его: — Если думаешь, что таким образом я хочу проучить тебя за вчерашнее, то напрасно надеешься — так легко ты не выкрутишься.

После этого Кемисэ начал есть — сперва через силу, едва зачерпывая треть ложки, но потом вошёл во вкус, так что быстро умял всю миску, после чего с удовлетворённым вздохом откинулся на подушки:

— Вроде, и впрямь стало лучше.

— Эй, не вздумай заснуть, — потряс его за плечо я. — Вот умоешься — можешь опять ложиться.

— Сейчас, только передохну немного, — пообещал он, утомлённо прикрыв глаза.

У меня не хватило духу силой вытаскивать его из постели, но, чтобы он не уснул, я заговорил, попутно кроша луковицу в свою порцию гуляша:

— Помнишь, вчера говорили о мелеке Онде?

— Нет. — Кемисэ приоткрыл один глаз, удивлённо уставясь на меня.

— Ну конечно, ты же был уже тёпленький, — ухмыльнулся я. — Тот торговец говорил, что мелека обвинил какой-то самозванец — вот я и думаю, уж не о нашем ли господине Леле шла речь?

Кемисэ тут же вновь уселся на постели, уперев подбородок в ладонь, казалось, хмеля не было ни в одном глазу.

— И что же он ещё говорил?

— Больше ничего, — с сожалением признал я. — Сам бы его порасспросил, да он сказал, что только это и знает, видимо, и слышал-то далеко не из первых уст…

— Должно быть, о господине Леле, — согласился Кемисэ, — едва ли о ком-то другом.

В его голосе мне послышалась тревога, и потому я спросил:

— Беспокоишься, как бы его обвинение не обернулось против него самого? — сказать по правде, меня и прежде изрядно удивляло то, что он вообще испытывает добрые чувства к тому, по чьей милости нас всех едва не постигла жестокая кончина, не говоря уже о том, что подлинный виновник преследования заставил твердынца думать, будто причина в нём.

— Сказать по правде, мне казалось, что он всё-таки откажется от своей затеи, — задумчиво бросил Кемисэ. — Ведь он, человек разумный и дальновидный, понимал, что вероятность успеха мала — это слышалось в каждом его слове — к тому же… у него было, ради чего жить.

Мне показалось забавным, что он столь бережно обходит эту тему, словно боится, что моя рана всё ещё свежа, так что я с улыбкой бросил:

— Ты про Инанну?

Будто угадав мои мысли, Кемисэ уставил на меня напряжённый взгляд:

— Мне казалось, ты обижен на господина Леле из-за неё.

Тут уж я не удержался от смеха, потирая лоб рукой:

— Та обида уж быльём поросла — она в моей жизни не первая, что положила глаз на другого, так что дай им Иштен счастья. — Видя, что Кемисэ по-прежнему не сводит с меня глаз, я, смутившись, добавил: — Да, может, я бы в её сторону и не взглянул, кабы знал, что есть хоть малый шанс, что ты на меня посмотришь — но ты же знаешь, как говорят: лучше воробей сегодня, чем дрофа завтра [1]…

— У нас говорят иначе, — потупился Кемисэ. — Горная тропа одинока — на ней может встретиться лишь один спутник.

— Вот как, — бросил я, принимаясь за остывший гуляш. — А у нас сказывают, что если в горах ты встретил одинокого человека — то, может статься, это дракон… Выходит, иногда сказки оборачиваются былью, — ободряюще улыбнулся я Кемисэ.

Тот решительно спустил ноги с кровати:

— Пожалуй, и впрямь помоюсь — и пора собираться в дорогу.

— Как так, ты же хотел отдохнуть ещё? — подивился я, ведь сколь бы чудодейственный эффект ни оказало моё «лечение», его самочувствие едва ли располагало к путешествию в тряской повозке.

— Нам надо поспеть в Гран, — мягко улыбнулся он мне, машинально запахивая халат потуже.


Примечания:

[1] Лучше воробей сегодня, чем дрофа завтра – букв. пер. венг. пословицы «Jobb ma egy veréb, mint holnap egy túzok» – аналог русской пословицы «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».


Следующая экстра

Ad Dracones. Глава 44. Вода точит камень – Lassú víz partot mos (Лошшу виз портот мош)

Предыдущая глава

Леле

Путь до крепости ишпана Зомбора был неблизкий, и ехать приходилось ещё медленнее из-за раненых, которые стонали на каждом ухабе. Глядя на них, сам я держался стойко, хоть спина немилосердно болела от тряски.

Созерцая окрестные поля, я постепенно погрузился в размышления. Пусть мне и прежде было нечем заняться, кроме как предаваться раздумьям, мне казалось, что лишь сейчас с моего разума сдёрнули пелену, будто её сдуло бодрящим ветром, напоённым запахами согретых солнцем трав.

На ночь мы остановились в одной из деревень по дороге. Вместо того, чтобы поместить меня с другими ранеными, мне выделили отдельную комнату в большом доме старосты. Тогда я в первый раз услышал, как Эгир походя бросил на вопрос хозяина:

— Это мой сын.

читать дальшеТут-то я впервые задумался над тем, что мне и впрямь не стоит называться настоящим именем — не совершив ничего плохого, я теперь оказался на положении беглого преступника.

В дороге мы с Эгиром почти не разговаривали — он ехал верхом, я же на повозке, да и во время остановок находилось столько дел, что он успевал лишь мельком осведомиться о моём самочувствии. К тому же, видимо, сказывалась привычка к одинокому заточению — мне неловко было заводить разговор, когда рядом есть сторонние уши.

По прибытии Зомбор великодушно поселил меня в самых роскошных покоях своего замка. За мной ухаживала, подавая пищу и поднося воду для умывания, столь скромная и молчаливая девушка — она не поднимала глаз и не возвышала голоса, даже чтобы поприветствовать меня — что я принял бы её за простую служанку, если бы не богатые одежды и драгоценные подвески на косе и налобной ленте.

Ближе к вечеру меня навестил Эгир — по счастью, на этот раз он не торопился. Он принёс с собой ножницы, предложив:

— Господин, не желаете подстричься?

По правде, я настолько свыкся со своими седыми космами, что перестал их замечать — но остальным, надо думать, из-за них было не по себе. И всё же я ответил:

— Не стоит.

Тогда Эгир принялся расчёсывать мои волосы, приговаривая, что лучше бы всё-таки их остричь — сплошной колтун, так что и не помыть толком, и не заплести, но я терпеливо хранил молчание, хоть его неумелые мужские руки подчас так сильно дёргали, что выдирали волосы целыми клоками.

— Дядька Эгир, а слыхал ли ты о моей матушке? — наконец задал я вопрос, который крутился у меня в голове с момента освобождения. Хоть умом я понимал, что едва ли узнаю от него что-либо утешительное, в глубине души всё же теплилась надежда, что Коппань лгал мне и матушке удалось бежать из его крепости — быть может, именно благодаря ей меня и вызволили?

Однако старый воин лишь горестно покачал головой:

— Увы, последнее, что мне доводилось слышать о госпоже Илдико — что она с тоски по мужу наложила на себя руки.

Я склонил голову, чувствуя, как сдавило грудь, и с трудом произнёс:

— Неправда это. Её убил Коппань.

— Я так и знал, что это его рук дело, — горестно кивнул Эгир. — Сказать по правде, я думал, что и вас этот душегуб сжил со свету, как и госпожу, да только признаться в подобном злодеянии не отважился — вот и распустил слухи о том, что наследник ишпана Дёзё повредился умом. Уже тогда, когда мелек Онд распорядился распустить дружину ишпана Дёзё, я считал, что это добром не кончится — кто же заступится за вдову и сироту, у которых никого не осталось на свете?

— Я тоже говорил, что это несправедливо, что вас всех вот так выставили за порог, — отозвался я. — И говорил матушке, что нельзя спускать это с рук…

— Да что госпожа могла поделать против мелека, — махнул рукой Эгир, на время прервав своё занятие. — И никто не мог — а что до дружинников вашего отца, то уж за них беспокоиться не стоит, все быстро нашли себе новых господ — большинство неподалёку, близ Балатона, кто-то, слышал, вернулся под руку Онда, а иные устроились в самом Гране, при дворе кенде — один я забрался в такую глушь… А всё потому, что, когда ишпан Зомбор позвал меня к себе по старой дружбе, я подумал, что его владения не так уж далеко от замка Ших — авось и сгожусь на что-нибудь, да вот только не больно и сгодился…

— Не говори так, — принялся увещевать его я. — Кабы не ты, я бы, чего доброго, угорел там — и уж никак не удостоился бы такой заботы. Но уж коли об этом зашла речь, то почему на замок Коппаня напали? — прежде у меня теплилась тщеславная мысль, что всё это было затеяно ради меня, но, судя по словам Эгира, ни он, ни ишпан Зомбор не ожидали увидеть меня живым.

— Тому немало причин, — вздохнул он. — Много чего можно сказать об ишпане Коппане, вот только добрых слов наберётся всего ничего. Вы же видели, как много людей участвовало в штурме замка — достаточно сказать, что у каждого из них на Коппаня имелся зуб. Слишком долго он оставался безнаказанным, потому как поодиночке люди не решались бросить ему вызов, пока наконец ишпан Зомбор не повёл их за собой после того, как Коппань нанёс обиду его родной сестре.

При этих словах я сообразил:

— Выходит, та девушка, что была здесь перед тобой — сестра ишпана?

— Да-да, она самая, молодая госпожа Пирошка [1], — помрачнел Эгир. — С тех пор она почти не покидала женские покои, ела какие-то крохи, да и те через силу, и ни с кем не заговаривала — потому, когда она предложила самолично прислуживать вам, ишпан не только не возражал, но даже обрадовался, ведь это было первым её пожеланием с тех самых пор.

На этом Эгир закончил расчёсывать мне волосы и собрался было уходить, бросив напоследок:

— Отдыхайте, господин Леле.

— Постой! — остановил его я. — Можешь раздобыть мне посох — или хоть какую-то палку, которая подойдёт на роль костыля?

— К чему вам это? — растерялся Эгир. — Вам сейчас не стоит вставать — сначала как следует наберитесь сил, а покамест вам будут хорошенько прислуживать, так что беспокоиться не о чем.

— Я уже достаточно наотдыхался, сидя в темнице, — едва у меня вырвались эти слова, как я понял, что высказался чересчур резко и, улыбнувшись, попросил: — Я так давно не ходил своими ногами — хочется хотя бы выглянуть в окно.

— Разумеется, я разыщу подходящий посох, — заверил меня Эгир, — не позднее завтрашнего дня.

При этом он бросил мимолётный взгляд на дверь, из-за которой доносились звуки начинающейся пирушки — и я сообразил, что, задерживая Эгира, который наверняка не спустит с меня глаз, пока я не вернусь в постель, я лишу его возможности сесть за стол с товарищами, так что вынужден был согласиться.

Эгир был прав: я действительно порядком вымотался, ведь годами все мои усилия сводились к тому, чтобы доковылять от одного конца камеры до другого, однако сон никак не шёл ко мне. По правде, я попросту боялся, что, заснув, вновь очнусь в своём узилище — без света, без памяти, без надежды.

События последних дней настолько напоминали сон, что разум отказывался поверить в реальность происходящего — и в то же время не желал отпускать эту грёзу.

Я сидел, уставив взгляд в еле освещённый сальной свечой сумрак, и вполголоса повторял то, что слышал от Эгира — войди кто-нибудь ко мне сейчас, он решил бы, что я и впрямь помешался. Однако это помогало мне внести ясность в сумбурную картину, выходившую довольно безрадостной. Кто-то другой подивился бы, зачем я вообще это делаю — ломаю голову над тем, в чём для меня нет никакого проку, ведь тут, как говорится, куда ни кинь, всюду клин. Я не мог отомстить Коппаню, которого, впрочем, проучили и без моего участия; не мог обвинить его, не мог явиться к дяде Онду и потребовать справедливости. По правде говоря, в нынешнем положении я вообще ничего не мог без посторонней помощи — а прибегать к ней значило ещё сильнее затягивать этот без того запутанный узел.

И всё же одно я знал точно, даже в тот момент, когда всё, на что я ни бросал взгляд, оборачивалось тупиком: что я не опущу рук, пока в них достанет силы хотя бы сжать перо, и не примирюсь с жалкой долей, пока обладаю хотя бы свободой, сколь бы малым ни казалось это достояние.

Моё бодрствование было вознаграждено: свеча давно догорела, оставив меня во тьме, когда в комнату начали проникать сероватые лучи рассвета. Глядя на то, как разгорается свет нового дня, я лелеял радостную мысль, что могу в любой момент выглянуть в окно — стоит лишь пожелать.


***

Приставленный ко мне лекарь по имени Бенце [2] почти ничем не мог мне помочь, в чём и признался после первого же осмотра.

– Спина молодого господина – это не ветвь, чтобы распрямить которую, достаточно подпорки, – сказал он. – Раз вам не по силам даже разогнуть её, то тут уж ничего не поделаешь, сколько ни бейся.

– Я смогу ездить верхом? – тут же спросил я.

Вместо ответа он, не старый ещё человек с прямой на зависть спиной, не то что у меня, лишь покачал головой и, помолчав, добавил:

– Я бы вообще посоветовал воздержаться от дальних путешествий, как пешком, так и на повозке – тряска не пойдёт на пользу костям молодого господина: они и так не на месте, а если сдвинутся ещё сильнее, то он может слечь и больше не подняться.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы сполна осознать смысл его слов, а Бенце тем временем продолжил:

– Для облегчения болей в спине я дам травы, но молодому господину лучше не налегать на них: в противном случае они будут действовать всё слабее, и вскоре в них не останется никакой силы.

– Благодарю, я не стану злоупотреблять ими, – отозвался я.

– Кроме того, я бы посоветовал молодому господину получше питаться и пить красное вино, ведь силы господина подорваны годами вынужденного бездействия.

– За этим дело не станет, – пообещал я. – Потчуют меня здесь на славу, и на отсутствие аппетита я не жалуюсь.

Лекарь поднялся с места, явно собираясь уходить, когда я остановил его:

– Вы кажетесь мне человеком сведущим. Позвольте спросить, где вы добывали знания – ведь, как мне говорили, вы не покидали пределов нашей прекрасной родины?

– Молодой господин вправе назвать меня невежественным, – ничуть не смутившись, отозвался Бенце, – ведь я и вправду получил все свои знания, не покидая страны, в то время как подлинную учёность, как сказывают, можно обрести лишь за её пределами. Я с малых лет осиротел и был принят на воспитание в монастырь, где меня обучили и грамоте, и врачеванию.

– Так вот почему у вас латинское имя! – догадался я.

– Господин весьма сведущ, – подтвердил лекарь.

– Выходит, вас воспитывали христиане?

– Я сам принадлежу к их числу, хоть в этих местах мало кто принимает это с радостью, – просто ответил Бенце.

– Мой учитель, который наставлял меня в детстве, был родом из Бизанца, – поведал я. – Хоть он мало говорил об этом, он тоже был христианином – теперь я сожалею о том, что мало расспрашивал о его вере, когда это было возможно, а потому охотно побеседовал бы с вами.

– Тогда буду рад составить господину компанию, – пообещал Бенце перед уходом, хотя неясно было, говорит ли он это от чистого сердца или из простой любезности.


***

Вскоре после визита лекаря Эгир принёс мне обещанный костыль, и, пусть от недостатка сна силы в теле ощущалось ещё менее обычного, я тотчас ухватился за него, поднявшись на ноги. Боль в пояснице не давала разогнуться, так что я был безмерно благодарен за долгожданную опору, вцепившись в которую, всё же смог сделать несколько шагов, пусть и кряхтя при этом, будто столетний дед.

Подойдя к окну, я так долго разглядывал снующих по двору людей, медленно плывущие в небе облака и далёкую кромку гор, что Эгир предостерёг меня:

— Лекарь сказал, что на первых порах вам не стоит вставать надолго.

Спину и впрямь ломило, но мне стоило немалых усилий оторваться от окна и вернуться в постель, откуда был виден лишь небольшой клочок неба. Устроившись в кровати, я продолжил расспрашивать Эгира об его житье-бытье, и он поведал, что супруга его по-прежнему в добром здравии, равно как и дети — трое сыновей и две дочери. Двух его сыновей я хорошо знал — старший, Арпад, был моим ровесником, так что мы часто играли с ним в детстве, средний же, Дюси [3], всё старался к нам примазаться, а вот младшего я не помнил — видимо, тогда тот был совсем ещё мал.

В тот же день Эгир помог мне вымыться, чтобы я мог наконец-то избавиться от тюремной грязи, а также обрядиться в новую одежду, то и дело причитая:

— До чего ж вы тощий! Одни кости торчат!

Я и сам понимал, что представляю собой неблаговидное зрелище: сзади спина выпирает горбом, спереди — рёбра торчат над провалом, где должны бы быть крепкие мускулы, кожа — такая бледная и тонкая, что того и гляди прорвётся под напором острых костей. Поневоле вспомнились резавшие слух слова Коппаня: урод, горбун, мерзкое отродье. Свесив голову, я молча признавал его правоту: кому какое дело, что за дух заперт в этом неказистом теле — повстречайся я с подобным калекой прежде, сам отвёл бы глаза, не желая оскорблять взор.

Глядя на гладь воды, отражающую моё изборождённое ранними морщинами лицо, я раздумывал над тем, что, быть может, мне и впрямь следовало бы затаиться в тёмном углу, прячась от людей, дабы не ловить полные жалости и неприязни взгляды. Но разве это не значит по доброй воле обречь себя на новое заточение? Нет уж, я не мог на это пойти — лучше жалость, чем затворничество, жалкие потуги лучше новой тюрьмы.


Цинеге

Мы выехали из Варода затемно, не дожидаясь неверного рассвета. На небе ещё сияли звёзды, хоть на востоке край неба уже начал светлеть. Акош кутался в свой подбитый мехом плащ, ворча, что в такую погоду всем добрым людям подобает сидеть дома и только мы, слуги короля, вынуждены мотаться невесть где в диких лесах. Элек знай поддакивал ему, в утешение приговаривая, что, судя по ясному небу, снега не будет.

В сумерках разверстые зевы могил среди заснеженного леса выглядели довольно жутко даже для таких бывалых людей, как мы. Осмотрев выкопанные крестьянами ямы, Акош пожелал пройти на поле сражения.

— Да эти дурни там всё истоптали вдоль и поперёк, не найти там ничего, — бросил Элек, однако отвёл нас туда, благо эта прогалина среди леса была совсем недалеко.

Заметив знакомый круг на снегу, я поддел носком сапога слой снега и сообщил:

— Здесь было костровище.

— Вон там ещё одно, — подсказал Элек, сделав несколько шагов в сторону.

Присев на корточки, Акош признал:

— Сидели они тут и впрямь долго. А где были шатры?

— Один здесь и ещё два поодаль, — указал Элек. — Их крестьяне тоже закопали.

— Зачем? — искренне удивился я. — Неужто они тут такие богачи, что добрые шкуры им в хозяйстве не надобны?

— Так им староста велел, — развёл руками хозяин крепости. — Мол, всего этого коснулось зло, эти вещи беду накличут — потому они не оставили себе ни шатров, ни оружия, не говоря уж о прочем.

— Любопытный человек их староста, — буркнул я. Озирая эту ровную прогалину, я представлял себе, как месяц назад здесь кипела ожесточённая битва, в которой пролилось немало крови.

— У тебя глаза получше, — велел мне Акош, — сходи-ка вон за те камни да посмотри, что там.

Направившись туда, я услышал, как он за спиной объясняет Элеку:

— Будь я на месте нападавших, поставил бы лучников туда.

Они продолжали беседовать, расхаживая по площадке взад-вперёд, я же принялся искать стрелы — насколько я понял, Акош хотел попытаться определить по ним, откуда родом те, что напали на Коппаня. К моему разочарованию, поиски не увенчались успехом: похоже, эти крестьяне, далеко не столь тупорылые, коими пытается выставить их ишпан Элек, прибрали всё и тут. Несколько раз моё внимание привлекало что-то похожее на стрелу, но всякий раз я обнаруживал под снегом обычную ветку.

После третьей подобной попытки, вытаскивая прут из-под куста, я потревожил какой-то лежащий там предмет — и скорее любопытства ради чем в надежде обнаружить что-то более интересное, чем продолговатый булыжник, запустил туда руку. Однако едва мои пальцы коснулись острого края лезвия, как я понял, что мне наконец улыбнулась удача.

— Эге-гей! — закричал я, сжимая рукоять охотничьего ножа.

— Ты что голосишь, неужто колчан нашёл? — отозвался снизу Акош.

— Не колчан, но кое-что немногим хуже! — спустившись, я показал ему нож.

Однако мой старший спутник не спешил радоваться:

— Как знать, кто его обронил, — скептически бросил он. — И сколько времени он тут валяется.

— Да ты приглядись поближе! — не унимался я.

— При таком свете толком не рассмотришь, — оборвал меня Акош. — Потом погляжу.

Я поспешно сунул нож в суму, осознав скрытое значение слов спутника: «Ты тут разливаешься при постороннем, которому, быть может, и показывать этот нож не стоило!»

Нахмурившись, я вернулся на то же место, с новой силой принявшись его обыскивать, но ничего нового мне обнаружить не удалось.

Тем временем наконец рассвело, и Акош рассудил:

— Пожалуй, пора нам наведаться в деревню.

Там мы решили разделиться: Акош сказал, что отправится к старосте, я же пошёл прямиком в кузницу: здешняя корчма в это время года закрыта, а потому лучше места, где под благовидным предлогом можно разжиться сплетнями и слухами, чем кузня, не придумаешь. Подходящий повод у меня тоже имелся: одну подкову моего коня пора было заменить, а заодно я попросил по случаю перековать и остальные.

Кузнец оказался весьма словоохотливым человеком, но мне никак не удавалось навести его на нужный лад: складывалось впечатление, будто он слыхом не слыхивал ни о каком сражении в лесу, во что мне с трудом верилось. На прямой вопрос, появляются ли здесь такие же, как мы, охотники, он как ни в чём не бывало ответил:

— С осени никого не было. Этот край зимой совсем глухой, мало кто сюда добирается.

Мне подумалось, что неспроста столь охочий до разговоров человек будто лишался памяти, стоило мне намекнуть на происшествия этой зимы — мол, а что тут может случиться: вот свинью по соседству забили, да ещё соху отдали в починку месяц назад, а до сих пор не заплатили. Разумеется, я мог уличить его во лжи, пригрозив карой королевского суда, но покуда мы с Акошем уговорились не прибегать к этому средству, дабы не поднимать лишнего шума.

Признав поражение, я вышел во двор, чтобы подышать воздухом после душной кузни. Там возились дети кузнеца — в противоположность отцу, чисто вымытые и нарядные, так что смотреть на них было одно удовольствие. Дети постарше делали снеговика, а младшие лепили пирожки из снега, причём мальчик на глазах у заворожённой сестрёнки осторожно приминал их деревянной ложкой так, что выходили аккуратные кругляшки с узором.

— Братец, — окликнул я ребёнка, — занятная у тебя ложка. Дашь взглянуть?

Тот, гордый тем, что знатный гость обратил внимание на него, а не на старших братьев, тут же подбежал, протягивая ложку.

— Какая красивая резьба, — похвалил я, глядя на непривычный орнамент. — Это тебе батюшка вырезал или братец?

— Братец, — гордо поведал тот.

— А твой братец, он, знать, много где бывает? — спросил я, поглаживая ложку.

— Он весь свет объездил, — принялся хвастаться мальчик. — И много-много сказок знает!

— И как же зовут твоего братца? — спросил я. — Я бы тоже его сказки послушал!

— Не знаю я, как его зовут, — смутился ребёнок. — Он недавно уехал с другим братцем… — и, нахмурив бровки, потянулся за ложкой.

— А как тебе вот такая штука? — с этими словами я вытащил из таршоя резную солонку из кости, где помимо солнца и звёзд бежали вверх резвые олени. — Чай получше будет твоей ложки? Будем меняться?

— Будем! — тут же просиял мальчик и, сграбастав солонку, спохватился, поклонившись: — Благодарю господина, — после чего тут же побежал к братьям — хвастаться новой диковиной.

Вернувшись к кузнецу, я немного посидел молча под размеренные удары его молота, делая вид, что скучаю, после чего бросил:

— Славные у вас детки.

— Да уж не жалуемся, — бросил он. — Здоровые растут — только одного мальчонку позапрошлой осенью духи прибрали, а так ничего, дышится тут легко, хоть ненастье долго длится…

— А тот ваш парень, старший, на заработки, что ли, подался? — словно между прочим бросил я.

— На какие такие заработки — сыновья ещё малы, да и дело в деревне им всегда найдётся, нет нужды по чужим дворам отираться, — нахмурился кузнец.

— Значит, говорили о соседском, — согласился я. — Который недавно на заработки ушёл.

— Да не уходил никто, насколько знаю. — Кузнец даже прервал работу, удивлённо воззрившись на меня. — И кто в такое время пойдёт — это лучше весной, или летом, или на крайний случай ранней осенью, в пору сбора урожая, а зимой кому работники нужны?

— Ну, может, в город, — не сдавался я, поглядывая на маленькое окошко.

— Не знаю, кто это вам наболтал, — неодобрительно бросил кузнец, — но это пустое, не уходил никто отсюда на заработки — да даже на охоту давненько никто не ходил.

— Значит, я что-то напутал, — покорно признал я.

Дожидаясь, пока кузнец закончит работу, я ещё немного побродил по деревне, заговаривая с встречными крестьянами и в особенности с девушками — я не мог не отметить, что здесь, в отдалённой части страны, женщины и миловиднее, и простодушнее, чем в столице.

Мне охотно указывали дорогу туда, куда я якобы хотел пройти, вступая в беседу о переменчивой горной погоде, о том, какая нынче охота и рыбалка, об урожае этого года, но стоило завести беседу о недавних гостях деревни или мимохожих путниках, как у всех находились неотложные дела, а пространные ответы сменялись кратким: нет, не было никого, ни о чём таком не слыхали.

По правде, ничего иного я и не ожидал — это было бы чересчур большой удачей после всех тех находок, которые мне посчастливилось сделать сегодня.


Левенте
Даже спустя пять лет тень той битвы, в которой погибли отец и братья, до сих пор нависает надо мной. Хоть меня тогда не было с ними, я то и дело вижу сон, что всё это происходит со мной — засада, отступление, бойня, из которой лишь немногим удалось спастись бегством, воды реки, окрасившиеся то ли закатом, то ли кровью. В ушах до сих пор звучат слова будто постаревшего на десятки лет дюлы Шоша [4]: «Второго такого поражения наш народ не переживёт».
Я не хочу верить в то, что он прав — в жизни нашего народа бывали и более страшные поражения, после которых мы вновь поднимались, будто трава на пепелище; но я отлично сознаю, какой лакомый кусок являет собой наша земля для алчных соседей. Она была дарована нам богами — неужто нам суждено потерять её, вновь став бесприютными скитальцами, которым негде пустить корни, которых, будто перекати-поле, отовсюду сдувают злые ветра?

Тем, кто ропщет на то, что прервались странствия в чужие земли за несметной добычей, неведомо о том, какое тяжкое предчувствие терзает меня неустанно, мучая при пробуждении и при отходе ко сну. Наша страна представляется мне зажатой между железным молотом саксов и огнём кочевников, выжигающим всё и вся. Возможно, те, кто распускает толки о том, что их король слаб и труслив, не так уж и неправы — в моём сердце и впрямь поселился страх, с того самого судьбоносного дня на реке Лех [5].

Однако вместо того, чтобы сплотиться в жажде выжить, сохранить эту выстраданную землю, мои подданные продолжают враждовать друг с другом за славу, власть, богатство — но сейчас мне не по силам вразумить их, ведь мало кто ко мне прислушается. Они подобны псам, которые, сцепившись из-за куска мяса, не замечают приближения волчьей стаи.

Быть может, мне удастся постепенно добиться воплощения моей воли, тем более, что дюла отнюдь не противится соображениям о судьбе страны, которые я при нём высказываю – как многоопытный человек, немало повидавший на своём веку, он, в отличие от многих людей своего поколения, признаёт, что нам придётся так или иначе приспосабливаться к окружающему нас новому миру, даже если это означает, что нам и самим придётся перемениться до неузнаваемости.

Но, увы, большинство влиятельных людей моего королевства противится любым переменам, считая, что, поступившись обычаями предков, они тем самым откажутся от родовой гордости. Возможно, мне удалось бы заручиться поддержкой многих из них, не возглавляй их самый влиятельный из людей королевства после дюлы – да, обладающий куда большей силой, чем я сам – мой наместник, мелек Онд.

Не сказать, чтобы он когда-либо противился моим решениям – Онд был мне не менее верным подданным, чем моему отцу, и всё же, не возражая, он и не поддерживал их, тем самым подавая пример остальным. Он возвышался на моём пути, будто скала на горной тропе, которую не сдвинешь с места, не обойдёшь, не перелезешь. Мне оставалось лишь довольствоваться ролью ключа, который, сочась в щели, пытается найти в монолите слабое место, чтобы расколоть эту скалу.

Когда умер старый корха Тетине, который служил ещё моему деду, то дюла, почитая за долг наставлять своего малоопытного воспитанника, сразу стал убеждать меня, что место верховного судьи непременно должен занять мудрый и опытный человек, осторожный в делах и суждениях, и предложил мне на эту должность нескольких достойных людей. Хоть я и привык во многом полагаться на его мнение, я не мог не понимать, что этих несомненно почтенных и сведущих господ объединяло одно: все они привыкли действовать с оглядкой на могущественного мелека.

Я понимал, что, если и дальше продолжу окружать себя людьми, которых советует мне дюла, то ни на шаг не продвинусь в воплощении своих чаяний, оставив своим сыновьям страну такой же, какой она перешла мне – если к тому времени будет что оставлять. Увы, я со всей ясностью сознавал, что не могу позволить себе дожидаться, пока старое поколение уйдёт само собой – ведь чужеземные враги уж точно ждать не станут.

Потому-то я начал искать замену Тетине в своём окружении. Назначая Кешё на пост корхи, я тем самым воспротивился желанию дюлы. Помнится, предостерегая меня от этого решения он говорил: «Конечно, Кешё — человек молодой, разумный и полный сил, но уж больно порывист в связи с юными летами и, что ещё хуже, хоть он в родстве с мелеком Ондом, у них там не всё гладко — нужны ли тебе два петуха в одном курятнике?»

Разумеется, я понимал, о чём толкует дюла: хоть Кешё и Онд были связаны через Дёзё, кровного родства между ними не было, поскольку Онд был братом первой жены Илта, отца Дёзё, в то время как Кешё – сыном второй жены. Между двумя ветвями этой семьи существовало негласное соперничество, в котором, впрочем, явную победу одерживала родня со стороны первой жены – разумеется, за счёт авторитета мелека.

Когда погиб Дёзё, все ожидали, что бывшие под его управлением обширные земли перейдут под власть его младшего брата, однако мелек, сославшись на юные годы Кешё, без труда убедил старого кенде в том, что куда лучше управится с этим до совершеннолетия сына ишпана, которому после передаст управление. Несмотря на то, что семейство Кешё было возмущено этим решением, они тогда не осмелились выступить против могущественного родича, тем более, что самому несостоявшемуся наследнику, казалось, не было до этого никакого дела.

Таким образом, когда я назначил Кешё корхой, между ним и Ондом не было открытой вражды, а о тяжбе с землями покойного ишпана ещё и речи не шло – и всё-таки дюла Шош будто предчувствовал этот назревающий нарыв. Я же, бросив это семя в расщелину скалы, выжидал: вдруг проклюнувшемуся из него ростку удастся разбить камень, как не раз уже бывало?

Когда Кешё взялся за это дело со всем свойственным ему рвением, Шош вновь твердил мне: «Я же тебя предостерегал — видишь теперь, как всё повернулось…» Тогда я отвечал ему: «Разве Кешё не вправе добиваться справедливости и для себя? Можешь ты мне сказать положа руку на сердце, что он неправ в своих притязаниях?» Дюла лишь хмурился, отвечая, что семейная вражда — что спутанная кудель: никаких концов не отыщешь.

Время рассудило, что он был прозорливее меня: поначалу казавшееся простым дело безнадёжно завязло, будто кто-то нарочно чинил препятствия: молодой господин Леле не мог приехать в столицу из-за слабости здоровья и тяжести предстоящей дороги, а у корхи всегда находились дела, не позволяющие ему отлучиться от двора. Само собой, оба участника тяжбы напропалую обвиняли друг друга в любой проволочке; я же начал осознавать, что, поступив вопреки желанию дюлы, и впрямь не добился ничего, кроме распрей при дворе, которые ставили под угрозу все мои замыслы.

И в такое-то время явился этот человек – он стал камнем, который со всей силы швырнули в тихий лесной пруд: только что всё было спокойно, и тут по поверхности воды побежали волны, всплыли цепочки зловонных пузырей, прыснули во все стороны рыбы и гады. Сознавая, столько бед может принести поднятый им шум, сколько волнений и затруднений, в глубине моей души звучал иной голос: возможно, этому незнакомцу суждено стать тем самым клином, который при неблагоприятном стечении обстоятельств может обрушить всю гору на голову незадачливому путнику, пытающемуся с его помощью убрать с дороги камень…

Является ли он самозванцем, на чём настаивает мелек Онд, или в самом деле неправедно обиженным сыном ишпана? По правде говоря, тем вечером после закрытия королевского суда меня куда сильнее занимало другое: как отнесётся к этому мелек? И, надо сказать, мои ожидания оправдались – был ли он повинен в том, что возлагал на него тот горбун, или в чём-то ином, на миг я заметил в его лице панику попавшего в силки зверя.

При взгляде на Кешё у меня в памяти невольно всплыло старинное предание, где два могучих витязя встретились на узкой тропе – каждому из них остаётся лишь расправиться с врагом или, промахнувшись, пасть от его руки. Обратного пути для них уже нет, ведь после подобного обвинения Онд больше не станет мириться с близостью противника, который приставил меч к его горлу.

Оставалось выяснить одно – кто выковал этот меч?


***

Когда я после этого утомительного дня отдыхал в обществе моей жены, наслаждаясь её беспечным стрекотом с лёгким чужеземным оттенком, и весёлым звоном подвесок, когда она подливала мне вино, слуга доложил, что пожаловал начальник стражи.

Видя лёгкую досаду на моём лице, Шаролт [6] и сама сдвинула брови:

— Отошли его прочь, кенде. Он берёт слишком много воли, заявляясь к тебе в час отдыха.

Я с улыбкой провёл большим пальцем по её переносице, разглаживая морщинку:

— Я сам за ним послал. Не убирай со стола, хочу ещё посидеть с тобой перед сном.

С этими словами я тяжело поднялся на ноги с подушек, опираясь на низкий стол.

— Что изволит приказать светлейший кенде? — согнувшись в поклоне, спросил начальник стражи Тевел.

— В какую камеру поместили узника? — отозвался я, устраиваясь на резном деревянном троне.

— Как приказал кенде, в самую надёжную, куда не сможет проникнуть даже искусный лазутчик, страже у дверей велено не смыкать глаз, во дворе, куда выходит окно, также круглосуточный дозор.

— Вот и славно, — кивнул я. — И прикажите стражникам, чтобы к нему никого не пускали без сопровождения — ни мелека, ни корху.

— Даже самого корху? — опешил Тевел.

— Это необычный узник, так что допустивший просчёт разделит его участь. — Кивком я дал понять, что аудиенция закончена, но начальник стражи медлил.

— У тебя есть что сказать? — поторопил его я.

— Светлейший кенде, дозволено ли применять к узнику допрос с пристрастием, дабы получить признание?

— В этом нет нужды, — нахмурился я. — Пока мне не будет представлено доказательств его вины, твоя задача — чтобы он пребывал в добром здравии, так что вели, чтобы не скупились на еду и питьё, — добавил я, припомнив, каким истощённым и изнурённым болезнью выглядел этот человек.

Вернувшись, я застал жену с нашим младшим сыном на руках, которому недавно сравнялось два года — она играла с ним, напевая какую-то песенку на родном языке и подкидывая его на коленях, отчего тот смеялся, крича: «Хэй! Хэй!»

Завидя меня, Шаролт хотела отдать мальчика служанке, чтобы тот не мешал мне отдыхать, но я велел оставить его — сейчас эта бесхитростная возня как нельзя лучше помогала мне отрешиться от обуревавших меня забот.


***

На следующий день с утра пораньше ко мне пожаловал корха. Я ожидал его с самого момента пробуждения, едва сдерживая нетерпение, ведь я как никогда ясно понимал, что самый решительный момент настанет именно сегодня: показаний лекаря будет достаточно, чтобы, прибив одну чашу этих весов к самой земле, вознести другую к небесам. Однако, вопреки вчерашней гневной решимости, нынче у Кешё был какой-то растерянный и даже виноватый вид. Поддавшись дурному предчувствию, я поторопил его:

— Что там с Иллё? Почему ты его не привёл?

— Светлейший кенде, лекарь нынче же ночью уехал в Татру, повидать больного родича.

Теперь-то мне стала ясна причина его нерешительности. Еле скрывая досаду я подумал о том, что это вновь усложняет дело — похоже, всему, что касается Онда и Кешё, суждена подобная участь.

— Всему виной непредусмотрительность и нерасторопность вашего покорного слуги, — продолжил Кешё. — Если бы я послал за лекарем вечером — но я не стал тревожить его на ночь глядя…

Поджав губы, я смерил пристальным взглядом его открытое смуглое лицо и впервые задумался: правда ли он так простодушен и прямолинеен, каким кажется мне лишь потому, что он на пару лет меня младше? А если я всё это время ошибался в нём?

— Разумеется, я уже послал людей вслед за Иллё, — добавил Кешё. — Если им улыбнётся удача, то вскорости они привезут лекаря в замок…

— И почему с вашим делом всегда так, — процедил я, еле удерживаясь от того, чтобы от души треснуть кулаком по подлокотнику трона. — То один уезжает невесть куда, то непогода не даёт явиться другому — будто сами боги не желают, чтобы оно разрешилось! Остаётся надеяться, что ишпан Коппань не отправится навестить родичей куда-нибудь в Булгарию! — Кешё покаянно молчал, и я отпустил его, напоследок добавив: — Впредь надеюсь на большую расторопность со стороны корхи.

Едва он вышел, как ко мне подошёл мой личный помощник, дожидавшийся за дверями зала.

— Птица вылетела из гнезда на восход, — понизив голос, поведал мне он.

При этих словах я тотчас испытал прилив воодушевления.

— Что же, посмотрим, что она принесёт нам на хвосте, — задумчиво бросил я, утверждаясь в мысли, что Кешё извещает меня отнюдь не обо всех своих соображениях по этому делу.


Примечания:

Вода точит камень – венг. Lassú víz partot mos (Лошшу виз портот мош) – в букв. пер. с венг. «Тихая вода подмывает берег».

[1] Пирошка – венг. Piroska, в пер. означает «красная».

[2] Бенце – венг. Bence – сокращённое от Benedek – венгерский вариант имени Винсент.

[3] Арпад – венг. Árpád – имя происходит от слова «зерно (ячменное)», оно принадлежало легендарному предводителю венгров, который завоевал Венгрию.

Дюси – венг. Gyuszi, сокр. от имени Дюла (Gyula) – имя, происходящее от звания «воевода», также венгерский вариант имени «Юлий».

[4] Шош – венг. Sas – в пер. с венг. «орёл».

[5] Река Лех (венг. и нем. Lech) – альпийская река на территории Германии и Австрии. Название реки связывают с кельтским племенем ликатов, от которых происходит её латинское название Ликиос (Likios или Likias). Это название также связывают с валлийским llech (каменная плита) и бретонским lec’h – «могильный камень».

Описываемые здесь события – отсылка к сражению на реке Лех в 955 году, в котором войско венгров потерпело сокрушительное поражение от саксов.

[6] Шаролт – вент. Sarolt – это старое венгерское имя предположительно происходит от тюркского «ласка» или «горностай».


Следующая глава

Ad Dracones. Экстра 2. Самая лучшая сказка — A legjóbb mese (О легйобб меше)

Предыдущая экстра

Кемисэ

Прижимаясь грудью к спине Ирчи, а подбородком — к плечу, я вспоминаю, как давным-давно впервые заснул рядом с ним под одной дохой, спасаясь от ледяной ночной стужи. Уже тогда помимо стыда за собственную беспомощность меня мучило невольное любопытство: каково это — соприкасаться с этим обжигающим теплом обнажённой кожей, утопая в нём, будто в потоках лавы? Разумеется, тогда я об этом и мечтать не смел — мне стоило немалого труда даже просто заговорить с Ирчи, мог ли я подумать, что когда-то смогу получить над ним полную власть, слившись воедино — пусть и совсем ненадолго? От этой мысли мне почему-то становится легко и весело, будто голову кружит какое-то необычайно хмельное, но не дурманящее вино, и, не в силах сдержаться, я тихо окликаю:

— Ирчи.

— М-м, — сонно отзывается он, слегка разворачивая ко мне голову, так что я вижу его профиль и упавшую на лоб растрёпанную прядь.

читать дальше— Ты знаешь столько историй и делишься ими, не скупясь — а будешь ли ты рассказывать обо мне?

Я чувствую, как слегка напрягаются его плечи, и куда более ясный голос отвечает:

— По правде, не знаю, можно ли — я как-то не задумывался об этом. Из Верека с Анте вон слова не вытянешь, даже когда это бы весьма пригодилось.

— А если представить, что можно?

— Так значит, всё же нельзя, — бросает он. — А если было бы можно… — Он разворачивается полностью, обхватывая меня, и его ладонь ползёт по моей спине, порождая щекотные волны тепла. — Скажу, что как-то раз нашёл в горах алебастровую статуэтку — беленькую, гладенькую, да такую прекрасную, что я сразу вознамерился отвезти её кенде — ведь где же такой ещё место, как не в королевских покоях? Но по пути не смог удержаться — то и дело гладил её, пусть и понимал, что моим мужицким рукам её касаться не подобает; а она возьми да оживи от моих прикосновений, и давай просить, чтобы не отдавал я её кенде, а вернул в горы — но назад путь был далёкий, так что я отвёз её в родимые Татры, а уж по дороге она вволю меня отблагодарила, да так, что я ни на миг не пожалел о потерянном вознаграждении.

— А потом что же? — спрашиваю я, еле сдерживая смех.

— А что потом — как водится, меня по всему свету мотает, так что и в Татры волею судьбы нет-нет да занесёт — остаётся надеяться, что моя статуэтка будет мне рада.

— Ужасно пошлая у тебя вышла сказка, — выношу я вердикт, легонько шлёпая его по плечу. — Надеюсь, что она никогда не достигнет посторонних ушей.

— Ну вот, как я и говорил, сплошные запреты, — ворчит Ирчи, нарочито надувшись, так что уже я принимаюсь тормошить его, пока, приподнявшись, не нависаю над ним.

— А что насчёт того, что статуэтка твоя вся в трещинах? — бросаю я, пытаясь сохранять насмешливый тон, но чувствую, что в голосе появляется предательская дрожь. — Да так, что чуть не разваливается?

— Уж я этого не допущу, — отзывается Ирчи так, что даже в темноте я чувствую его улыбку. — Буду холить её и лелеять, пылинки с неё сдувать. А если никому, кроме меня, она не будет нужна — так заберу себе. — С силой притянув меня к себе, так, что жар захлёстывает с головой, он тут же отпускает меня:

— Давай спать. А если тебе так уж не понравилась та сказка, расскажу тебе другую.

Чувствуя, как в теле постепенно стихают обжигающие волны, я слушаю в темноте этот подобный лучам солнца голос, и мне кажется, что так и начинался мир: в холодной пустоте и тьме зазвучали слова, которых ещё никто не слышал и не понимал, однако он пробудил к жизни то, что может слышать.

— Давным-давно повстречалась на дороге соха с мечом… Соха в прежнем доме дала слабину, а потому, хоть хозяин её и не выбрасывал, ушла сама, чтобы найти такой дом, где сможет послужить на славу; ну а там, где был выкован меч, он никому не пришёлся по руке, так что решил он отправиться туда, где живут славные воины — там-то ему наверняка встретится достойный владелец. Долго ли, коротко ли, сошлись они на одной дороге, и, раз уж им было по пути, решили дальше идти вместе.

Да вот только, в то время как меч был молчалив и вынослив, соха нет-нет да попрекнёт его: мол, и толку от тебя никакого, и нос ты уж очень задираешь, и людям не служишь — лишь кровь льёшь. Терпел меч, ни слова не говоря сохе в ответ, ведь она порой землю вспашет, и хворост сгребёт да огонь высечет, а он знай себе полёживал в ножнах.

Но однажды повстречались наши путники на дороге с лихими людьми, которые решили соху украсть да сломать, а то и в костре сжечь; что ей было делать — проста она была да груба, только и оставалось ей, что примириться со своей долей. Но меч как выскочит из ножен — и давай негодяев охаживать, да так, что ни один живым не ушёл.

Тут бы впору сохе похвалить его, но она, неблагодарная, знай только бранится: «Такой ты сякой, говорила я, что ты злое создание — вон сколько крови пролил почём зря! Ведь как знать, может, и не причинили бы они мне вреда — ведь я добрая соха, присмотрелись бы ко мне как следует и решили бы, что лучше землю пахать, чем по дорогам разбойничать — а ты их всех погубил! Да и не позарились бы они на меня, старую да неказистую — по всему видать, ты их приманил, за тебя-то вон сколько денег выручить можно!

И вновь смолчал меч, бредёт себе позади, будто и впрямь вину чувствует, а сохе и это не по душе: «Что ты там едва плетёшься — тащи тебя за собой! Пошто мне такой спутник, уж лучше повстречала бы кого-то более резвого да работящего себе под стать!»

Долго ли, коротко ли странствовали они, уж зима настала, и вот как-то зашли они в дремучий лес, где не ко времени потревожили медведя. Рассвирепел босоногий, как встанет на задние лапы да заревёт! У сохи от страха душа ухнула в пятки, но меч и тут не растерялся: оттолкнул соху и прогнал медведя.

Что бы вы думали — соха и тут недовольна! Принялась сетовать, что не дал ей меч расправиться с медведем, а то было бы и мясо, и шкура, да ещё толкнул так, что она чуть не развалилась — мол, только мешается, сразу видать, что грубиян!

Снова смолчал меч, пошли они дальше, и тут на пути у них разлилась горная река. Что делать, как перебраться? Решила соха, что сможет по верёвочному мосту перейти, да вот незадача — старый был мост, лопнули верёвки, рухнула она в реку с высоты, так и унесло бы её водой, разбило бы о камни, если бы не меч: храбро прыгнул он в воду и поймал её, воткнувшись в дно, так что смогла соха кое-как выбраться наружу — вот только меч-то от этого совсем покорёжился.

Как увидела это соха, мигом подхватила его и бегом к кузнецу, а сама так и плачет-заливается: возьми, мол, кузнец, моё железо, но только верни ему прежний вид. Кузнец без лишних слов взялся за работу, долго трудился не покладая рук — не один день и не два, но стал меч таким же ровным, блестящим и звонким, как прежде, а уж остёр — солнечный луч надвое разрежет! Что до сохи, и над ней постарался кузнец: стала она как новая.

Поблагодарили друзья кузнеца и решили впредь не расставаться — вместе странствовать, покуда не найдут такого человека, которому по руке равно и меч, и орало придутся, да так, сказывают, по свету до сих пор и бродят…

Закончилась сказка — повисла тонкая, как паутинка, тишина.

— Спишь, Кесе? — тихо окликает меня Ирчи, и мне кажется, что его голос шуршит, будто крылья ночного мотылька.

Я не отзываюсь, делая вид, что в самом деле сплю; правда в том, что от этой истории повеяло такой бескрайней добротой, что мне не хотелось возвышать голос, чтобы сказать, что в ней всё не так.

Впрочем, Ирчи, как мне кажется, вполне доволен и тем, что ему удалось наконец убаюкать меня своими побасенками — он осторожно укладывается рядом, накрывая меня поплотнее, и, по привычке обхватив рукой поверх одеяла, замирает.

Когда его дыхание превращается в ровное сопение, я наконец открываю глаза. Мне всегда нравилось вглядываться в темноту: лишённый света мир становится будто хрустальным, обретает глубину и тонкость очертаний, коей никогда не достигнуть при дневном свете. Я тянусь к руке Ирчи, но останавливаюсь, не решаясь коснуться его пальцев, и осторожно шепчу начало собственной сказки:

— …Когда-то жила под горой серая ящерица, никогда не ведавшая, что творится снаружи, довольствуясь теснотой, холодом и скудной пищей. Стены пещеры, где она жила, то и дело осыпались, так что несколько раз ей едва удалось избежать смерти, однако она как ни в чём не бывало продолжала ползать по тем же проходам, не зная, что бывает на свете другая жизнь. Но вот как-то однажды гора содрогнулась, и стены пещеры в одночасье обвалились, так что пришлось ящерице спасаться бегством, а когда она наконец осмелилась остановиться и оглянуться, то поняла, что путь назад отрезан: её пещера наглухо завалена, а сама она очутилась под открытым небом, но, поскольку стояла глухая ночь, поначалу она не заметила разницы.

Ящерице ничего не оставалось, кроме как карабкаться на гору в поисках другой пещеры. Постепенно рассвело, мир озарился яркими красками и сиянием росы, и ящерица поневоле замедлила бег, принявшись оглядываться по сторонам. Начало припекать солнце, и она впервые поняла, насколько озябшим с самого рождения было её тело.

Внезапно перед ней открылась бескрайняя даль — она достигла вершины горы. Растерянно оглядываясь, она по-прежнему не видела вокруг ничего, похожего на пещеру, хоть сама уже неясно помнила, зачем ей туда нужно. Наконец её взгляд упал на растущий на вершине цветок — совершенно несвойственный этим местам, он неведомо как вырос на самой каменистой вершине, угнездившись в скальной расщелине, и доверчиво тянул свои лепестки к солнцу, словно вопрошая, как это его занесло так далеко от собратьев.

Поднявшись на задние лапки, ящерица вдохнула его сладкий аромат и долго не могла оторваться от нежных лепестков. Несмотря на притягательный запах и мясистый стебель, у неё ни на миг не возникло мысли полакомиться цветком — напротив, она, мигом позабыв и укромную пещеру, и всю свою прошлую жизнь, решила остаться на вершине, чтобы греться на солнышке, любоваться красотой цветка и защищать его от любых опасностей — будь то букашки, мыши, птицы или даже кто пострашнее.

Ясное дело, силы ящерицы ничтожны, а срок жизни цветка мимолётен, так что одному небу известно, был ли толк от этой клятвы — но тем вечером, когда садилось солнце, маленькой ящерице казалось, будто открывшийся перед ней мир наделил её великой силой, а цветок — бессмертием…

Я умолкаю, на сей раз честно собираясь уснуть, но тут над ухом раздаётся сонный голос Ирчи:

— Эта история мне нравится куда больше, чем та, что ты рассказывал в прошлый раз.

— Ничего ты не понимаешь, — с усмешкой отвечаю я. — То было родовое предание, а это — просто глупые выдумки под стать твоим.

— Я всегда считал, что добрая выдумка куда лучше худой правды, — столь же сонно отвечает он. — Я могу рассказать тебе что-нибудь ещё…

— Нет уж, хватит, — обрываю его я, ведь понимаю, что его-то, в отличие от меня, немилосердно клонит в сон. — Дай мне отдохнуть в тишине и покое.

— Как скажете, господин Нерацу, — с зевком бросает он, и вскоре его дыхание вновь становится размеренным и мягким. И я дорожу этими мгновениями как никакими другими.


Следующая экстра

Ad Dracones. Глава 34. Притяжение – Vonzalom (Вонзолом)

Предыдущая глава

Назавтра Кемисэ с утра пораньше вновь принялся упрашивать – мол, хочет на улицу, и всё тут. К пущему моему неудовольствию, Дару занял его сторону: если господин и впрямь чувствует себя хорошо, отчего бы ему не выйти ненадолго? Пришлось мне волей-неволей подчиниться.

Помогая Кемисэ засунуть неподвижную руку в рукав верхнего платья, я с горечью думал, что, будь моя воля, не выпустил бы его отсюда, по меньшей мере, до весны – да и то лишь тогда, когда за ним явится целый отряд его сородичей, чтобы сопроводить до Цитадели в целости и сохранности. Пусть разумом я понимал, что эта крохотная комнатка – далеко не самое надёжное убежище для твердынца, в глубине души я продолжал считать её единственным оплотом тепла и безопасности.

читать дальше– Я никогда не любил сидеть взаперти подолгу, – заговорил он, словно прочтя мои мысли. – Даже поздней осенью, когда мои сородичи почти не покидают домов, я выходил на охоту и за травами – разумеется, не в такой лютый холод, как там, на перевале.

– Вот оно что, – бросил я, подавая ему штаны, которые он неловко принялся натягивать одной рукой. – Выходит, совсем как я – тоже начинаю на стенку лезть, когда приходится зимой сидеть сиднем без работы, и хожу на охоту, чтобы хоть немного развеяться – вот на этой самой Подкове, по той тропе, где мы шли, как-то бывал и зимой.

– Так тебе, наверно, тоже тяжко тут сидеть, – тут же встревожился он.

Я только рукой махнул, отшутившись:

– Чего-чего, а приключений мне хватит на всю зиму вперёд; после подобного перехода я был бы вовсе не прочь поскучать месяцок-другой.

Видимо, это вполне успокоило его совесть – дальше он одевался уже молча, под конец позволив мне его обуть. Когда Кемисэ набросил плащ, я дёрнул за край широкого капюшона, натягивая его пониже.

– Что ты делаешь? – недовольно спросил он, поправляя капюшон, но я не преминул повторить свой манёвр, пояснив:

– Ты что, хочешь, чтобы на тебя глазела вся деревня?

После этого он уже не возражал, покорно следуя за мной.

Сказать по правде, я думал, что его желание подышать свежим воздухом ограничится походом во двор, где я уже по привычке принялся указывать на все подряд:

– Забор, колодец, ворота…

Наверно, в глазах попадавшихся нам на пути домочадцев Дару это выглядело весьма странно, но мне до этого и дела не было. Однако, покружив по двору, Кемисэ заявил:

– Мы можем выйти на улицу?

Сперва я хотел было окоротить его, но затем рассудил, что, пожалуй, то, что его уже тянет со двора – хороший признак, и потому вместо этого спросил:

– А куда тебе хочется?

– Не знаю, – бросил Кемисэ, уставясь на свои расшитые сапоги. – Мне всегда нравилось бродить по безлюдью.

– За этим-то дело не станет, – пообещал я и задами повёл его к реке, туда, где вчера стирал бельё.

Выйдя на берег, он застыл, глядя то на серую воду, уже подернувшуюся льдом у берега, то на кусты за рекой, на которых весело щебетали пичужки.

– Может, вернёмся? – предложил я, когда он за довольно продолжительное время так и не выказал желания двинуться дальше: на промозглом воздухе даже я успел продрогнуть от неподвижности.

Но Кемисэ лишь мотнул головой, даже не обернувшись.

Тогда я накинул ему на плечи свою доху, велев:

– Садись, в ногах правды нет.

Он послушно опустился на влажную пожухлую траву, придерживая мохнатые полы, и вопросительно воззрился на меня. Сам же я собирался мужественно изображать, что мне ничуть не холодно, подбадривая себя мыслью, что я ведь не чета их хлипкому народцу – однако, лишившись своей овчины, был вынужден обхватить себя руками, а зубы против воли пустились отплясывать собственный танец.

Не говоря ни слова, Кемисэ откинул полу объёмистой дохи, и я, наплевав на всё, опустился рядом с ним, ныряя под теплый мех, как тогда, на перевале, когда мы только-только остались без палатки. Хоть сейчас, когда мы сидели бок о бок, полы не сходились, мне более чем хватало и половины дохи – и ему, судя по всему, тоже.

Прижимаясь к его боку, я бездумно обхватил Кемисэ за плечи, уже воспринимая это как своё святое право, и принялся таращиться на реку так же, как и он. Удивительное дело, но мне самому совершенно не хотелось сдвигаться с места при всей моей обычной непоседливости – сидеть на сыром берегу и слушать плеск воды, перемежаемый птичьим щебетом, было так же уютно, как смотреть на пляшущий в печи огонь, когда за окном метет пурга.

Я давно уже не испытывал подобного ощущения полного умиротворения – когда ничего на свете не желаешь так сильно, как того, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Вместе с тем меня кольнуло осознание, что, быть может, этому никогда больше не суждено будет повториться, потому что совсем скоро Кемисэ сгинет в своих пещерах, я же – затеряюсь на пыльных и грязных дорогах… При этой мысли я невольно сжал его плечи крепче, отчего Кемисэ вздрогнул, и я тут же ослабил хватку. Он же, напротив, придвинулся ближе, и я бездумно брякнул:

– Вот было бы здорово, если бы мы могли зимой болтаться по твоим горам вместе – свои умения я уже доказал на деле, да и от моей стряпни тебя, вроде, не воротит… – Едва эти слова сорвались с языка, как я тотчас досадливо одёрнул себя: – Впрочем, что я несу! Кто ж меня пустит в эту вашу Цитадель? – «Если за долгие годы службы Верек так ни разу и не пересекал порога Твердыни», – заключил я про себя. Кемисэ не ответил, лишь смерив меня пристальным, до жути серьёзным взглядом.

Чувствуя себя неловко, я заёрзал на месте:

– Может, пойдём обратно? Дару, небось, думает, что я тебя потерял, и потому сам не решаюсь явиться.

Он кивнул, неожиданно спросив:

– Как будет на твоем языке «сокровище»?

– Кинч [1], – ответил я, не задумываясь.

– А «моё сокровище»?

– А кинчем [2].

Когда он повторил за мной, у меня неведомо отчего сладко заныло сердце, а щёки вновь запылали. Отвернувшись, я поспешно поднялся с земли и помог встать Кемисэ, стараясь не смотреть ему в глаза.


***

После возвращения я сам предложил возобновить обучение, устроившись на лавке с шитьём – на сей раз решил подлатать собственное снаряжение. Я рассеянно отвечал на вопросы Кемисэ, лишний раз прошивая лямку сумы – мне показалось, что она малость поистёрлась – и про себя сокрушался о сгинувшей палатке, гадая, когда же я теперь обзаведусь новой. С палатки мои мысли перешли на злополучного мула, который своим бегством поставил нас в столь затруднительное положение, когда Кемисэ внезапно закашлялся на слове «восемнадцатилетний [3]» – я как раз учил его, как правильно сообщать свой возраст моим сородичам. Понаблюдав за тем, как он безуспешно пытается откашляться, я с силой опустил ладони на колени:

– Ну что, допрыгался? – при этом я поймал себя на том, что в сокрушённый голос закралась-таки злорадная нотка. – Пойду попрошу у Дару приготовить отвар.

По правде, я и сам неплохо справился бы с этой немудрёной задачей – недаром же я в детстве столько раз помогал матушке готовить снадобье для занемогших братцев – но рассудил, что лучше уж предоставить это знающему человеку, тем паче, что после такого серьёзного ранения я не мог поручиться, что моё варево не навредит.

Кемисэ замахал на меня рукой, с трудом выдавив:

– Не нужно, сейчас пройдёт!

– Ага, уже, – сурово бросил я и собрался было выйти, но, заметив кровь на его рукаве, не удержался от того, чтобы, присев на край полатей, потрепать его по спине: – Я тотчас же вернусь!

Как и следовало ожидать, Дару воззрился на меня подозрительным взглядом:

– Господину опять неможется?

– Опять, – потупился я. – Видимо, ему всё же не стоило так рано вставать…

Мои надежды на то, что староста, снабдив меня снадобьем, оставит нас в покое, само собой, не оправдались – он пожелал незамедлительно осмотреть твердынца. Как назло, стоило ему показаться в дверях, как Кемисэ вновь зашёлся тяжким кашлем.

– Сколько времени вы были на улице? – уставил на меня обвиняющий взгляд Дару.

– Ну, господин пожелал прогуляться к реке, – при этих словах я вновь упёр свой взор в половицы. – А дальше мы не заходили, нет… – Повинуясь немигающему взгляду талтоша, я нехотя добавил: – И у реки немного посидели… Я предлагал господину пойти домой, а он не пожелал…

– А голова у тебя на что? – выплюнул Дару, наконец-то переключившись на твердынца. После того, как староста закончил осмотр, сообщив, что теперь господину несколько дней точно не светит никаких прогулок, я увязался за ним, вопрошая:

– Это опасно? Вы сможете его вылечить?

– Может, и опасно, – устало отозвался он. – Но не думаю, что господину Нерацу предстоит умереть от обычной простуды, если тебя это утешит.

– Ну вот, теперь я ещё и виноват, – бурчал я под нос на обратном пути. Однако стоило мне увидеть Кемисэ, который силился сдержать очередной приступ кашля, как всё раздражение мигом улетучилось.

Придерживая плошку с горячим отваром, я обнял его за плечи, и он тотчас прильнул к моему боку в бессознательной жажде тепла. Сказать, что мне это не понравилось, было бы величайшей ложью в моей жизни – если уж быть до конца откровенным, мешала мне только плошка, требующая к себе пристального внимания, ведь Кемисэ то и дело грозил перевернуть её на себя, внезапно закашлявшись.

Когда плошка опустела, я велел:

– А теперь ложись и спи. Чтобы лекарство подействовало, нужно дать телу отдых.

Сам же я намеревался вернуться к своему немудрёному занятию, пока день даёт достаточно света, пробивающегося сквозь небольшое окно, однако Кемисэ меня удержал:

– Не уходи.

– Да я и так никуда не собираюсь, – отчего-то смутился я. – Правда никуда, до самой ночи!

Однако он по-прежнему не отпускал мой рукав, и я наконец-то понял то, чему отказывался верить.

– Не уйду, – внезапно севшим голосом отозвался я и, не отдавая себе в этом отчёта, провел пальцем по его переносице – сверху вниз.

– Орр [нос] [4], – послушно отозвался он, будто специально раскатив это слово по нёбу, так что я не удержался: впился в его губы, словно истосковавшаяся по нектару пчела – в цветок, крепко сжимая его плечи. В голове всё поплыло, дыхание перехватило – на какое-то мгновение мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание, словно какая-то нежная дева, о которых любят петь бродячие лантоши [5]. Он никак не отвечал, но и не пытался оттолкнуть – видимо, попросту растерялся от неожиданности, а быть может, даже не понял, что я делаю – я ведь даже не знаю, целуются ли твердынцы…

Когда способность соображать наконец-то возвратилась ко мне, я поспешно отстранился, только теперь заметив, что весь трясусь мелкой дрожью, и забормотал:

– Прости-прости-прости…

Я сам еще до конца не сознавал, что натворил, но в голове будто бил набат, побуждающий хватать ноги в руки и бежать отсюда поскорее, пока твердынец, в свою очередь, не пришёл в себя. Ни за какие сокровища в мире я бы не решился взглянуть ему в глаза в подобную минуту.

Однако пальцы на моём рукаве не разжимались, удерживая меня на месте, и некоторое время спустя послышалось еле слышное вопросительное:

– Энньи [Всё] [6]?

В немом удивлении воззрившись на Кемисэ, я тотчас приметил и таящуюся в уголках губ улыбку, и сияющие предвкушением глаза.

– Нэм баном [Не возражаю] [7], – добавил он, словно опасаясь, что я неверно его понял.

– Когда это ты успел столько выучить? – оторопело выпалил я, хотя желал сказать совсем другое.

– Слушал, – слегка пожал плечами он.

– Выходит, я на твои уроки только зря время тратил, – мягко пожурил его я, накидывая ему одеяло на плечи. – Ложись давай, а то опять кашлять начнёшь.

В его глазах отразилось разочарование, когда я поднялся с полатей, однако я тотчас вернулся со своим одеялом:

– Вот теперь точно не замёрзнешь.

На сей раз я уже не заботился о сохранении дистанции и внешних приличий – всё, что мог обо мне подумать Дару, он и так уже подумал – так что забрался прямиком под одеяло, оставшись лишь в нижней рубахе и штанах.

Несмотря на то, что Кемисэ нисколько не возражал, напротив, в его пристальном взгляде мерещилось ожидание, мне всё ещё не верилось в происходящее – хотелось немедленного подтверждения, такого, чтобы отмело все сомнения – однако я понимал, что при нынешнем состоянии твердынца это было бы, по меньшей мере, неблагоразумно. Поцеловав его в лоб, я велел:

– Спи давай, никуда я не денусь. – С этими словами я вновь закинул его безвольную руку себе на грудь и уставился в потолок, твёрдо уверенный в том, что нипочём не засну – стоит ли говорить, что с этой мыслью я тотчас провалился в сон.

На сей раз мне привиделось и впрямь нечто до крайности непристойное – я лежал на лужайке на берегу реки, подставляясь солнечным лучам и не менее жарким взглядам уж не ведаю, кого – закинув мои ноги на плечи, он вновь и вновь входил в моё тело, заставляя его плавиться, словно воск на огне. Подняв глаза, я обнаружил на месте незнакомца Кемисэ, и тотчас застыдился, пытаясь отползти, но тело не повиновалось, а хватка на моих бёдрах становилась только крепче. Я в изнеможении повторял: «Погоди, погоди!», против воли выгибаясь навстречу щекочущим прикосновениям к груди и плечам – как вдруг глаза ослепила тьма, и я очнулся в тесном коконе одеяла от встревоженного голоса Кемисэ, который тормошил меня за плечо.

– Тебе приснился кошмар? – спросил он, когда я, очухавшись, подскочил на постели, развернувшись к нему спиной.

– Вроде того, – пробормотал я, сам не зная, что сильнее меня терзает – жгучий стыд или сожаление о том, что сон прервался слишком рано.

За спиной послышался шорох – Кемисэ приподнялся и обнял меня за плечи одной рукой, прижимаясь к моей спине.

– Мне раньше часто снились кошмары, – признался он, щекоча дыханием ухо. – Но с тех пор, как ты рядом, их не было ни разу.

– Что же тебе снилось? – не удержался я, оборачиваясь.

Казалось, мой вопрос его смутил. Наконец он произнес:

– Расскажу, если ты расскажешь.

– Пожалуй, не стоит об этом говорить, – признал я, поглаживая его по руке. – И ложись давай, пока не замёрз.

Словно в подтверждение моих слов, он вновь начал кашлять – на сей раз глухо и равномерно, по счастью, без крови. Остаток ночи мы так и провели – он, прильнув к моей спине, я же – тщетно ожидая возвращения сна, которого я и страшился, и желал всем сердцем.


Кемисэ

Сидя подле меня, Ирчи уходит в свои мысли, и это позволяет мне рассматривать его, не чинясь, исподволь гадая: что бы сказали о нём мои сородичи? Не так давно я согласился бы с ними, что вид людей не может вызывать ничего, кроме страха и омерзения, но ведь тогда я их и не видал – как и они. Одно дело – видеть врага в пылу войны, и совсем другое – сидеть с кем-то бок о бок на берегу реки.

Выбивающиеся из-под шапки пряди солнечного цвета кажутся жёсткими, будто сухая трава – и всё же я знаю, что на ощупь они мягкие. Мне давно уже хочется предложить ему то же, что он сделал для меня – заплести его перетянутые ремешком волосы в косы, но я не решился бы на это, даже если бы двигалась моя вторая рука: слишком глубоко в сознании сидят запреты, из-за которых я не могу делать это с такой же лёгкостью, как сам Ирчи.

Его карие глаза всегда кажутся добродушно прищуренными, но я видел их и распахнутыми в ужасе, и полными слёз, так что не могу не чувствовать светящееся в них тепло и участие. Однако порой их свет будто бы тускнеет – когда он с головой уходит в тягостные мысли или не желает чем-то делиться. Наверно, он думает, что я этого не замечаю – но это не так.

В тусклом зимнем свете на столь близком расстоянии мне отчётливо виден светлый пушок на его щеке – словно кожица персика – и отчаянно хочется коснуться, чтобы проверить, правда ли она на ощупь такая же нежная и мягкая, это желание так велико, что от него покалывает кончики пальцев.

Когда у реки Ирчи внезапно заговаривает о том, что мог бы приходить в Цитадель, чтобы бродить по горам со мной, моё сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, это замечает даже Ирчи, тут же заторопившись назад.

Я сам не ведаю, когда моё ревнивое желание иметь рядом того, кто мне интересен, приятен и – что и говорить – полезен, преобразовалось во что-то совсем иное, когда мало простой близости – вместо того, чтобы дарить радость, она начинает иссушать, томя жаждой большего. Я знаю, что так даёт о себе знать древний зов, велящий либо соединиться с тем, к кому тебя тянет, в неразрывное целое, либо отвернуться от него, запретить себе видеть и слышать. Мне же приходится признать, что я застрял на этой развилке: сделать одно не велит совесть, на другое же недостаёт решимости.

Если бы ты знал, отец, к чему стремится моё сердце, ты бы возненавидел меня, желая моей смерти – впрочем, разве ты не делал этого прежде?.. Но разве нет твоей вины в том, что всё так вышло – ведь ты сам обрёк меня на подобную судьбу, позволив мне появиться на свет…


Примечания:

О названии главы: строго говоря, vonzalom пер. с венг. как «влечение, склонность», но оно образовано от глагола vonz – в пер. с венг. «притягивать, влечь, манить, привлекать». От этого же глагола образовано существительное vonzás – в пер. с венг. «обольщение».

[1] Сокровище – венг. kincs.

[2] Моё сокровище – венг. a kincsem.

[3] Притяжение – венг. Vonzalom (Вонзолом)
Строго говоря, vonzalom пер. с венг. как «влечение, склонность», но оно образовано от глагола vonz – в пер. с венг. «притягивать, влечь, манить, привлекать». От этого же глагола образовано существительное vonzás – в пер. с венг. «обольщение».

[4] Нос – венг. orr.

[5] Лантош – венг. lántos, «менестрель», от lánt – лютня.

[6] Всё – венг. ennyi – в букв. пер. с венг. «вот столько», употребляется в значении «всё, конец».

[7] Не возражаю – венг. nem bánom.


Следующая глава

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)