Коллекции автора Сяолянь

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről (Мултрул эйш йовёрёл)

Предыдущая глава

Леле

На следующий день мне удалось выйти во двор, пусть и не без содействия Эгира. Мой верный помощник так и собирался оставаться подле меня, но я заверил его, что просто посижу на солнышке, так что ему ни к чему ради меня надолго отвлекаться от своих дел.

Остановившись посреди двора, я подставил лицо благодатным лучам. Мне казалось, что вместе с их теплом под кожу проникает сама жизнь, которой медленно, по капле, наливается моё тело — мне хотелось тянуться вверх, к солнцу, словно пробившемуся из тьмы на свет ростку.

читать дальшеВсецело отдавшись этим ощущениям, я не сразу заметил, что за мной наблюдает молодая госпожа Пирошка, застывшая в отдалении. Когда я улыбнулся ей, она поспешила объясниться:

— Прошу извинить меня, я задумалась, — и хотела было уйти, смутившись окончательно, но я остановил её:

— Я сильно затрудню госпожу, если попрошу её немного задержаться и побеседовать со мной? Насладитесь этой чудной погодой, ведь скоро грядёт осень, и солнечных дней будет всё меньше.

— Как жаль… — отозвалась она и, тихо приблизившись, остановилась рядом со мной. — Жаль, что вас не вызволили раньше, чтобы вы могли сполна порадоваться и весне, и лету…

— Так ведь будут и другие года, — улыбнулся я, а про себя поневоле задумался о том, суждено ли мне увидеть новое пробуждение природы, или же этот конец лета, урожайная пора — единственное, что даровано мне судьбой? — Хоть кажется, что зима несёт смерть всему живому, весной жизнь возрождается вновь — сейчас я снова в это верю.

— Вы ведь останетесь здесь? — спросила Пирошка, глядя в сторону.

— Не знаю, — честно ответил я и, неуклюже опираясь на свою палку, принялся ковылять по двору. — Не знаю, смогу ли… — при этих словах я и сам не понимал, что имею в виду: смогу ли остаться или смогу ли уйти.

— Я бы тоже хотела уйти, — тихо бросила девушка, не оборачиваясь. — Мне кажется, что в другом месте и жизнь пойдёт по-новому, ведь там ничто не напоминает о прошлом.

Покосившись на неё, я подумал: «Хорошо, если так — но когда твоё тело само как старый разваливающийся дом, от него не уйдёшь…»

— Мой учитель — мудрый человек, — вслух произнёс я. — Он говорил, что всюду, куда бы ни направился странник, он, словно улитка, тащит с собой всё, чем обременён. А ещё он учил меня, что не следует пускаться в путь без цели, ведь так легко потеряться в этом мире — а вот если знаешь, к чему идёшь, то в итоге можно прийти к чему-то совсем иному, однако это и будет тем, что тебе предназначено.

— Всё это так мудрёно, — поразмыслив, бросила Пирошка, но в устремлённом на меня взгляде больше не было той затаённой тоски.

— Сдаётся мне, что тем самым он попросту заговаривал мне зубы, — усмехнулся я, — чтобы не донимал его нытьём, что вместо того, чтобы зубрить грамматику, я предпочёл бы вскочить на коня и скакать во весь опор без особой цели, как то и делали большинство моих ровесников.

— Он и вправду был мудрым человеком, — ответила мне с лёгкой улыбкой Пирошка. После этого она попрощалась и поспешила по своим делам.


***

Обретя способность свободно перемещаться по крепости, я отправился навестить лекаря в его лечебнице. Тот не без гордости показал мне свой набор снадобий в керамических банках, блестящих инструментов, свёртков и сушившихся под потолком целебных трав — всё у него было в образцовом порядке, к чему, видимо, приучили его годы жизни в монастыре.

Сев на лавку, я пил предложенный Бенце травяной настой для укрепления сил и расспрашивал о том, чему учили его монахи — о Провидении, о милости Бога, о Троице. Впрочем, за разговором я довольно быстро понял, что добрый лекарь не особенно старался вникать в тонкости учения, предпочитая сосредоточиться на практической составляющей: он желал нести людям свет Божьей любви делом, а не словом.

— Если Господь посылает людям испытания, — бесцеремонно любопытствовал я, — выходит, он желает, чтобы они страдали? Взять хоть смерть его сына — разве нельзя было спасти род людской, никому не причиняя боли, ведь власть Бога безгранична?

— Господь посылает испытания тем, кто способен их превозмочь, — отвечал Бенце, продолжая крошить листья для настойки, изготовление которой я прервал своим появлением. — Не изведав страданий, человек не спасётся.

— А как же тогда быть с теми, кто, прожив недолго, умирает, не познав горестей этого мира?

— Это зависит от того, был ли крещён младенец или нет, — рассудил лекарь.

— Ну а как вы сами относитесь к тому, что помогаете иноверцам? — не удержался я от каверзного вопроса. — Ведь все, кого вы лечите — иной веры, а значит, попадут в ад?

— Я молюсь, чтобы этого не случилось, — ответил лекарь с простодушной улыбкой. — Я думаю, что все души перед Богом равны, и место в аду лишь тем, кто умышленно творит зло.

Я поневоле задумался, принявшись разглядывать керамические банки с аккуратными надписями на латыни: есть ли в числе моих соотечественников хоть один, кто, по мнению христиан, не творил зло? Что уж там, наш народ не отличается кротостью — но разве того же нельзя сказать о прочих?

Мой взгляд упал на одну из банок, подписанную: «Aconitum», и я бездумно бросил:

— А что если человек всё же не сможет превозмочь испытаний, которые ему посланы?

— Я бы сказал, что ему следует терпеть, ведь он будет вознаграждён в мире ином, — покачал головой Бенце. — Но если он решится на непоправимое, врата Рая навеки закроются для него.

Эта тема явно огорчала усердного врачевателя, так что я перевёл разговор на другую, спрашивая о незнакомых мне растениях, которые встречались в его богатом арсенале — и Бенце охотно рассказывал мне, где собирают ту или иную целебную траву, как их обрабатывают — за этой приятной беседой мы оба не заметили, как краткое осеннее солнце сменилось ранними сумерками.


Цинеге

Наутро мы вместе с ишпаном Элеком отправились поглядеть на тех, кого откопали в могилах на склоне горы — на рассвете люди как раз закончили работу. Когда мы добрались, уже было светло, так что мы смогли как следует рассмотреть мертвецов.

Даже не имея опыта моего старшего товарища и его цепкого глаза, я мог с уверенностью судить о том, что погребены они были куда раньше.

— Что-то мне не кажется, что это противники Коппаня, — наконец растерянно произнёс ишпан Элек. Ответом ему был лишь вздох Акоша, подтверждающий очевидное: судя по одежде и снаряжению, эти люди, скорее всего, были товарищами всё тех же, которых откопали парой дней раньше.

— Выходит, нужно искать дальше, — велел Элек своим людям, и они вместе с ним без особой радости отправились исполнять приказ, так что с нами остались лишь те, кому предстояло переправить тела в крепость, да старший над ними Юлло, который недавно обещал проводить нас к разрушенному мосту.

Акош всё продолжал всматриваться в тела, от которых шёл столь густой запах, что спасало лишь то, что мы были на обдуваемой ветром горе.

— Чем же, по-твоему, это погребение отличается от предыдущих? — наконец бросил Акош, и я не усомнился ни на мгновение: сам он уже сделал какой-то вывод.

— Помимо очевидного — что с этим миром они распрощались куда раньше? — усмехнулся я, чем вызвал неодобрительную гримасу моего товарища. Сделав пару шагов, я остановился рядом с ним. — Те были уложены в могилы как попало, кажется, даже оружие побросали наугад: у кого по два меча или лука, а у кого-то — ни единого, кто в кольчуге, кто без. Эти же явно удостоились бóльших почестей: каждый при своём снаряжении, меч и лук уложены рядом, даже пояса выровнены так, чтобы сразу было видно таршой — хотя очевидно, что это погребение явно не окончательное.

— Это почему же? — испытующе бросил Акош.

— Место уж больно неудачное, — пояснил я. — Земли тут мало, почти сразу камень. Тем, кто так расстарался, негоже не позаботиться о том, чтобы могилы не размыло паводком, выбросив кости их товарищей, так что прикопали их разве что от диких зверей. К тому же, поставили урочище, чтобы пометить место. Да и одежда со снаряжением почти не тронуты, тетива у луков не перерезана — разве так подобает хоронить? — Я бросил взгляд на Акоша, полагая, что пришло время и ему поделиться своими соображениями, но он молчал. — Те, что погибли позже, явно собирались забрать с собой павших товарищей — да вот только выходит, что под конец некому уже было и забирать, — закончил я.

— По всему видать, так и есть, — отозвался Акош. — В горах, откуда они пришли, у них уже случилась одна стычка.

— Одного не понимаю: где же те, кто их так разделал? — бросил я в пространство. — Селяне их съели, что ли? Или тот самый дьявол прибрал?

После этого, предоставив мёртвых заботам людей ишпана, мы двинулись в гору под предводительством того самого Юлло. По пути Акош то и дело бормотал под нос:

— А ведь и впрямь славные места для охоты… Ох и давно мне не доводилось выбираться в такие… Пожалуй, надо бы всё-таки сподобиться, пока ноги носят…

— Как соберёшься — зови с собой, — рассеянно бросил я, внимательно оглядывая окрестный лес в надежде что-нибудь обнаружить — вскопанную ли землю, оброненную ли вещь — да хотя бы сломанную ветку. Мы порядком выбились из сил из-за того, что приходилось всё время идти в гору, но ещё засветло добрались до места, где Юлло отвёл нас к реке, над которой ранее нависал мост.

— Да уж, чистая работа, — бросил Акош, оглядываясь по сторонам, в то время как я рассматривал болтающиеся на другом берегу остатки верёвок. — И, говоришь, других таких мостов в округе нет?

— Ближе всего — каменный мост, что ниже по течению, — ответил Юлло. — А дальше есть, конечно — и не навесные, а обычные, деревянные, хоть их и сносит чуть ли не каждый год.

После этого Акош двинулся куда-то в сторону, скрывшись за высоким валуном. Когда я последовал за ним, оставив Юлло на берегу, мой товарищ без слов указал мне на камень с примотанным к нему обрывком верёвки, который засел в расщелине на берегу обрыва.

— А вот и замена мосту, — вполголоса бросил он.

— Да только не слишком удачная, — рассудил я, вытягивая обрывок во всю длину: истрёпанный конец пришёлся аккурат на острый край треснувшего камня.

— Если выбирать не приходится, то хватаются и за соломинку, — рассудил Акош.

— Что же, выходит, тела этих неуловимых бойцов надо искать не на берегу, а на речном дне? — невесело усмехнулся я.

— Одно я могу сказать точно, — без улыбки ответил на это мой спутник. — Сколько живу на свете, не видал, чтобы мертвецы сами за себя мстили.

Когда мы возвратились к Юлло, Акош без обиняков спросил у него:

— Как думаешь, если бы кто-то упал здесь в реку, его нашли бы ниже по течению?

— Если тот, кто упал, был не один, то скорее всего, его бы вытащили, или выбрался бы сам, — поразмыслив, рассудил тот. — Ну а если бы ему повезло меньше — то тело, скорее всего, прибилось бы к опоре моста или застряло в нанесённом там плавнике; да и если бы оно как-то миновало мост, люди бы заметили — там ниже по течению места обжитые, и уж ишпан Элек узнал бы об этом. Но вполне могло быть, что его вынесло на отмель ещё раньше, а тут-то в такое время никто не бывает…

Я мысленно заметил себе, что на обратном пути следует пройти поближе к берегу, чтобы проверить, не удастся ли что-нибудь найти в течении реки.

Поскольку все мы изрядно утомились, Юлло предложил нам передохнуть в хижине, которую для этих целей используют местные охотники. Усадив нас на застеленные мехом лавки, он вышел за дровами.

— А здесь чисто, — оглядываясь, похвалил хижину Акош. — Нечасто встретишь такой порядок в подобных местах. Непременно нужно сюда вернуться.

— У меня всё не идёт из головы та верёвка, — отозвался я. — Ну, скажем, первый блин комом, но почему бы не попытаться ещё раз? Окажись здесь я с парой ребят, мы бы мигом наладили переправу, ещё и получше того трухлявого моста!

— Видать, не было у них ни верёвок, ни крепких ребят, — бросил Акош, поглядывая в сторону двери.

— Шутишь, что ли? — фыркнул я и, понизив голос, добавил: — Скажешь, что красны девицы или дети с дедами весь лес могилами усеяли?

— Да совсем не похоже всё это на шутки, — мрачно отозвался Акош. — Не зря говорят, что и загнанная в угол мышь опасна — а коли потом эта мышь приведёт с собой подмогу, так несладко же придётся коту…

— Пожалуй, на месте кота я сделал бы всё возможное, чтобы эта мышь не ушла, — рассудил я. — Однако в нашем случае вышло наоборот: мышь съела кота.

— Вот и созывай теперь народ на кошачьи похороны, — ухмыльнулся мой товарищ.


Эгир

По прибытии в Гран госпожа Инанна звала нас под свой кров, но господин Леле отказался, и на этом мы с ней распрощались — она отправилась к своей семье, мы же поселились в корчме, где с трудом нашли место: народу съехалось пруд-пруди, так что заплатить пришлось втридорога.

До суда оставалось более недели. Казалось бы, эта отсрочка должна была стать тем самым желанным отдыхом после нелёгкого пути, однако вместо того, чтобы воспользоваться ею, я никак не находил себе места. Даже когда я пытался занять себя чем-то полезным, тревожные мысли не давали ни на чём сосредоточиться, и я тут же бросал начатое, продолжая изнывать от тягостного ожидания.

Днями напролёт я ломал голову, пытаясь придумать, чем бы помочь господину Леле, однако, стоило мне подойти с очередным предложением, он тут же отмахивался от меня со снисходительной улыбкой: «Право, Эгир, я уже думал об этом…» — или: «Едва ли такое возможно».

В противоположность мне, он будто бы вовсе не тревожился. Вспомнить только, чего стоило во время путешествия удержать господина Леле на месте, когда он был полон решимости двигаться дальше, а теперь он только и делал, что неподвижно сидел во дворе, пока не замёрзнет, чтобы потом отогреваться у огня в корчме. Он даже говорил мало, и от этого мне было особенно не по себе, а потому тянуло перемолвиться с ним хоть словом.

— Жалеете ли вы о том, что не отказались от своего замысла? — не вынеся этого молчания, как-то спросил я.

— Жалеет ли камень о том, что, сорвавшись с места, породил лавину? — сказал господин Леле, когда я уже и не надеялся на ответ.

Какое-то время я не знал, что и сказать на это; затем столь же озадаченно спросил:

— Если это случилось в отдалённых горах, где нет и следа человека, то какое же от этого зло?

— А если лавина погребла под собой лагерь разбойников? — парировал господин Леле. Не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями, он закончил: — Или честных путешественников? Камню неведомо, добро или зло он породит, остаётся лишь надеяться, что сила, сдвинувшая его с места, действует во благо.

— Вы слишком много разговаривали с тем лекарем, — неодобрительно покачал головой я. — Какой прок от подобных рассуждений?

— Что в них плохого, если они даруют надежду? — возразил он, и на это я уже ничего не мог возразить: самая глупая, безумная надежда и впрямь намного лучше беспросветного отчаяния. Вспомнить хоть то, как я с двумя мальчишками шёл на верную смерть, когда на нашей стороне была лишь та самая отчаянная надежда — я до сих пор не перестаю удивляться тому, как это все мы умудрились выжить.

В последнее время я вспоминал о них всё чаще, успокаивая себя тем, что они в хорошем месте с добрыми людьми, ведь я успел прикипеть сердцем к этим двоим, привыкнув думать о них, как о собственных детях; прежде я и помыслить не мог, что буду скучать даже по пререканиям с Ирчи, что уж говорить про господина Нерацу. Он сразу понравился мне своей спокойной доброжелательностью, столь непохожей на кичливые замашки молодой знати, ещё до того, как я узнал, что за сила таится в столь хрупком мальчике — и до сих пор не устаю поражаться тому, что именно он спас всех нас, его таланты, его самоотверженность, которые истинная скромность обращает в подлинное золото — что и говорить, вот такими мне хотелось бы видеть своих сыновей, да только подобных господину Нерацу не сыскать на свете — ни среди людей, ни, как подсказывает мне сердце, даже в самой Твердыне.


***

Вот наконец настал день, когда господин Леле ушёл на королевский суд, запретив сопровождать себя. Он не обещал вернуться или известить меня об исходе, лишь попрощался и вопреки моим протестам отдал все оставшиеся деньги, заверив, что ему они не понадобятся, а вот мне пригодятся. Кроме того, господин Леле взял с меня обещание, что сам я не буду справляться в замке о его участи.

Я честно пытался сдержать слово, да вот только слухи о том, что стряслось на королевском суде, разнеслись по городу ещё до наступления ночи. Я коротал время в общем зале корчмы, когда один из участников застолья хвастливо поведал:

— Я ж тебе такое сейчас расскажу, братец, о чём со времён наших дедов тут не слыхивали!

— Не знаю уж, что тебе там наболтали, а вот у меня и впрямь знатная история! — отозвался его сосед. — Ты послушай, — увещевал он норовящего перебить его сотрапезника, видя, что внимание всех собравшихся нынче приковано к нему одному, — явился на королевский суд под видом старца принц из чужедальних земель и воззвал к кенде — помоги, мол, вернуть мои владения, не откажи в помощи, не посрами славы предков! А кенде ему и говорит…

Я весь обратился во слух, чуя, что, несмотря на путаницу, речь, безусловно, идёт о моём господине, но тут его сотрапезник наконец не выдержал потока столь возмутительного вранья:

— Да что ты плетёшь, дурень! Какой ещё принц! Это ж нашего ишпана сын!

— Не знаю, что там у тебя за ишпан, а я тебе про принца, — знай гнул своё второй собеседник. — Говорит, мол, дядя вероломный владения моего отца присвоил, а меня выставил восвояси…

— Да не выставил, а заточил! — вновь перебил его первый, а второй припечатал:

— Да не заточил, а зарубить пытался, а он бежал, выдав себя за другого, вот как! На кой ляд он ему заточённый?

— Дык дяде надобно было, чтоб он его законным наследником признал, — несколько менее уверенно бросил первый — видимо, эта часть истории была им усвоена постольку-поскольку.

— А к чему дяде его признание, коли он уже заполучил трон? — прервал его собеседник, победно заключив: — То-то же!

— Так и что кенде? — нетерпеливо бросил я, сам не заметив, как подскочил с места. Оба спорщика уставились на меня, словно меня принёс гриф [1] прямиком из Нижнего мира, однако я, не обращая на это внимания, переспросил: — Что ответил ему кенде?

— Кенде, конечно же, покарал злодея, — ко второму рассказчику мигом вернулась самоуверенность, и он бойко закончил: — А неправедно обиженного принца одарил своей милостью и отправил восвояси с богатыми дарами!

— Врёшь ты всё, — мстительно отозвался первый. — Злодей выхватил саблю, да как зарубил сына ишпана на месте — так кровь и брызнула! Никто и шелохнуться не успел!

— Ну, может, оно и так, — не стал настаивать второй, — однако злодея тут же покарали, окропив его кровью могилу героя!

При этих словах у меня внутри всё похолодело, однако я тут же убедил себя, что нельзя поддаваться панике из-за подобных выдумок — мне сразу стоило понять, что оба собеседника заполучили эту историю через десятые руки, так что пытаться доискаться у них правды, равно как и выведать, откуда им всё это известно — заведомо бесполезное дело. Одно я знал наверняка: если бы дело решилось в пользу господина Леле, тот непременно дал бы мне об этом знать.

Хоть своими глазами происшествие на королевском суде видело не так уж много людей, складывалось впечатление, что каждый из них отрастил по сотне языков, так что поутру пересудами полнилась вся столица — вот только правды в них было ничуть не больше, чем в подслушанной мною накануне досужей болтовне. Чтобы не томиться в напрасном ожидании, то и дело бросаясь от отчаяния к надежде, мне оставалось лишь разыскать того, кто не понаслышке знает об участи господина Леле.


***

Я знал о том, что несколько моих старых сотоварищей пошли на королевскую службу, но не видывал их лет десять — с тех самых пор, как погиб ишпан Дёзё — а потому не мог точно знать, не занесло ли их куда-либо ещё, да и вообще, живы ли они. Люди из охраны дворца поначалу вовсе не хотели тратить на меня время: видать, думали, что я — один из тех, кто желает подать жалобу после окончания королевского суда, но услышав, что я ищу старых друзей, мало-помалу разговорились.

— Пустои Золто [2]? Как же, знаю такого, да вот только он ещё три луны назад уехал с дюлой в Бизанц; скоро, вроде, должны вернуться… А как скоро — да кто ж знает: может статься, завтра, а может — к весне, путь-то неблизкий… Фекете Саболч [3]? Этот-то да, до сих пор здесь служит, хоть и поговаривает, что хотел бы перебраться к своим, в Альфёльд [4].

— Он и раньше хотел того же, я уж думал, давно он там, — поддакнул я. — А Силарда знаешь, по прозванью Лесоруб [5]?

— Кто ж не знает дядьку Бако, — ухмыльнулся стражник. — Он-то из Грана носу не кажет, говорит, сыт по горло всякими странствиями.

— И как бы мне с ними повидаться?

— Да вот сегодня вечером мы сговорились выпить-пошуметь, потолковать, что да как, в корчме «У сокола [6]» — туда и ступай после захода.

— Мне бы пораньше, — скривился я.

— Как же пораньше, — развёл руками стражник и тут же закричал на какую-то женщину: — Куда ты со своим поросём! Сказано — никакой животины, без того от вас смердит, будто в хлеву! Где ж я тебе его возьму, — вновь обратился он ко мне, — ежели мне отсюда ни на миг не отлучиться, а он бог весть где обретается?

— Дело-то у меня больно важное… — нахмурился я, отчаянно пытаясь сообразить, чего бы ему такого наплести, не выдавая сути.

— Сроду не слыхивал о таких делах, что не терпят до вечера, — проворчал стражник. — Сам ты, вроде, не помираешь, — добавил он, окинув меня взглядом, — а дядька Бако ещё и покрепче твоего будет, да и Фекете на здоровье не жалуется, так что авось свидитесь. Куда прёшь, — вновь заорал он на какого-то детину, который возомнил, что, располагая силой, ожидать ни к чему, и решил идти напролом, — тут тебе не твои бараны!

Видя, что ему не до меня, я отправился бродить вокруг замка, любуясь на покрывшуюся льдом широкую реку, а потом принялся искать эту самую корчму. Я несколько раз обошёл все близлежащие улочки, пока не сообразил, что то, что изначально показалось мне белой совой, на самом деле было не слишком правдоподобным изображением белого сокола на вывеске над входом.

Задолго до наступления сумерек я уже сидел там, утоляя нагулянный за день голод доброй порцией ухи и запивая её лёгким местным вином. Ближе к вечеру и впрямь появилась компания из трёх стражников, устроившаяся неподалёку, что было мне весьма на руку.

По правде говоря, я рассчитывал на то, что стража замка так же любит почесать языками, как и обычные посетители корчмы, а уж из их пересудов я узнаю куда как больше, но они не стали заговаривать о суде, обсуждая лишь, куда разъехались среди зимы подручные королевского судьи.

— Вот уж собачья работёнка, не хотел бы я такую, — приговаривал один из них, покручивая ус. — Ладно бы ещё за делом, а то ищи ветра в поле, в горах облако…

— Кабы ты понадобился корхе — так небось поехал бы как миленький, ещё и благодарил бы, — с усмешкой отозвался его спутник, который, щурясь от удовольствия, потягивал пиво. — Да вот только ему сметливые люди надобны, а не те, у кого сила есть — ума не надо…

— Это ещё как посмотреть, — тут же насупился стражник. — Была б у каждого из них ума палата — чай, и дело бы спорилось, а то только и знают, что из людей жилы тянуть…

При этих словах их третий спутник, до сих пор сидевший молча, шикнул на него:

— Ты бы не болтал почём зря про людей корхи, ежели не желаешь оказаться рядом с тем горбуном…

Последние слова поневоле насторожили меня, но к немалой моей досаде после этого предостережения стражники понизили голос, так что в заполняющемся зале корчмы было ничего не разобрать; прислушиваясь, я пересел немного ближе, уповая на то, что они, увлекшись беседой, не обратят на меня внимания.

— Вот так встреча! — раздался звучный бас из-за спины, и, обернувшись, я увидел не кого иного, как того самого Бако. — Да это ж старина Эгир — мышиный воевода!

— Неужто это ты, Лесоруб! — отозвался я, вглядываясь в старого соратника — казалось, годы вовсе не властны над его выдубленной физиономией и седоватыми усами.

Похлопав по плечу, он смерил меня одобрительным взглядом, из которого я заключил, что и сам не так уж сильно состарился за прошедшие с нашей последней встречи годы.

— Пойдём-ка, потолкуем чуток.

Я охотно подчинился, радуясь как долгожданной встрече, так и тому, что наконец-то смогу без помех расспросить кого-то толкового.

Заведя меня в угол, куда голоса прочих посетителей доносились лишь неразборчивым гулом, мой старый товарищ первым делом спросил:

— Ты где глаз-то умудрился потерять? Неужто в вашу глухомань ещё забегают куны?

— Да нет, так, в одной стычке… — уклончиво отозвался я. — Видать, старею, не та уже сноровка…

Как будто удовлетворившись этим, Бако начал привычные между старыми друзьями, что долго были в разлуке, расспросы:

— Ну и как тебе живётся-можется в дружине ишпана Зомбора? Или решил сменить господина, раз явился сюда без него?

— На службе у Зомбора живётся хорошо, — отозвался я, — так что о переменах пока не думаю, просто нашлись в Гране кое-какие дела — вот и собрался наконец съездить, да заодно старых друзей проведать.

— Что-то больно неудачное время ты выбрал для странствий, — прищурился Бако. — Непросто, надо думать, перебираться через горы в преддверии зимы. Или тоже желаешь подать жалобу королю — то-то ты и стражу расспрашивал?

— По правде говоря, не жалобу хочу подать, а узнать об одном из тех, кто её подал, — отозвался я, невольно понижая голос.

— А что ж ты у него самого не спросишь? — смерил меня внимательным взглядом Бако. — Может, потому, что он из замка-то и не вышел?

— Ежели сам всё знаешь, зачем спрашивать? — столь же неопределённо отозвался я.

— Хоть Эрдей далеко, до нас тут тоже кое-что доходит, — бросил Бако будто бы в пространство. — И я, пусть моего разумения не всегда хватает, чтобы понять, что творится на другом конце страны, я привык мотать на ус то, что слышу. Уж наверняка не зря Коппань столько раз за последнее время мотался в Гран…

— А что это вы тут сидите, будто два сыча, — послышался рядом громогласный зов ещё одного моего давнего знакомца, Черныша Саболча — смоляная шевелюра, из-за которой он и получил своё прозвище, изрядно посерела за прошедшие с нашей последней встречи годы. — Э, да это Эгир! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

Я был искренне рад появлению Фекете, ведь, вопреки неусыпной тревоге последних дней, его голос мигом пробудил в памяти дни нашей молодости.

Узнав, что я лишился глаза, он тут же сочувственно посетовал:

— Эх, как скверно! Помнится, Мирча после такого не только из лука мазал, но даже по полену топором всю осень попасть не мог!

— Да я уже привык, — заверил его я. — Недаром говорят: лишь потеряв один глаз, начинаешь как следует ценить второй.

— Что верно, то верно… — согласился Фекете. — А в Гран-то ты зачем наведался?

— Как будто я не могу просто так заехать повидать старых друзей, — усмехнулся я.

— То-то я и смотрю, ты у нас свободен, как вольный ветер в поле, — хмыкнул он в ответ. — Кабы не эта служба, так и я уже не раз повидался бы и с тобой, и с прочими товарищами, да ещё на родину, в Альфёльд, не преминул бы заехать…

— Ты бы ему о том рассказал, что вчера видел, — подтолкнул его локтем Бако. — Сдаётся мне, он за этим сюда пришёл.

— А что я видел-то вчера? — не вдруг сообразил Фекете.

— Да о чём вся столица гудит.

— Э-э-э… — протянул мой давний товарищ, подняв глаза к потолку. — Знатная вышла заварушка…

Я уж испугался было — неужто и впрямь дошло до смертоубийства, как о том болтали те двое в корчме? Однако рассказ Фекете одновременно и развеял эти страхи, и наполнил меня новыми.

— А что ты сам-то об этом думаешь? — спросил у него под конец Бако. — Настоящий это сын ишпана Дёзё или нет?

— Да что я могу о том сказать, — простодушно признался Фекете, — коли его родные дядья признать не могут?

— Как знать, может, ты бы на их месте и отца родного не признал, — усмехнулся Бако в усы. — Говорят же: тощий кошелёк всем без надобности, а у набитого всегда тьма хозяев найдётся…

— И что ж теперь с ним будет? — не удержался я — сердце сжималось от одной мысли, что господин Леле, который так радовался свободе, вновь оказался в заточении — пожалуй, для него такая участь хуже смерти.

— Да уж до возвращения дюлы его подержат, — рассудил Фекете. — Не решится кенде без него рассудить такое дело.

— А что корха? — не унимался я. — Разве не его работа — разобраться, что да как?

— Так-то оно так, да я бы на его месте поостерегся судить поспешно, — протянул Фекете.

— Не по силам столь зелёному подсвинку, как Кешё, одолеть такого здорового секача, как Онд, — пояснил за него Бако. — Если бы кто спросил меня обо всей этой истории, то я сказал бы, что, быть может, Онд сам её и затеял, чтобы избавиться от давнего недруга — а тот и рад купиться на приманку. Думал, раз дюлы нет в амбаре — так и мыши в пляс.

— Да разве кто-то может пойти на то, чтобы обвинить самого себя? — поразился я. — Разумеется, если он в здравом уме?

— Быть может, в такой глуши, как Эрдей, о подобном и не слыхивали, — усмехнулся Бако, — а здесь мне доводилось видеть и не такое. Мелек сам чует, что у его идола глиняные ноги, а потому не может позволить, чтобы рядом пустил корни молодой крепкий дуб, который его свалит — вот и спешит срубить его первым. Если кенде прознает, что мелек в этом замешан — так у того есть защита дюлы; а если Кешё, поддавшись на его уловки, сгинет в этом омуте, то его место можно смело прочить Онду — ведь кто он как не обиженная сторона?

— Куда легче бросить подозрение на того, кто не искушён в уловках, — кивая, вторил ему Фекете. — И на охоте молодой зверь всегда попадётся вместо кривого да старого… — Бросив взгляд в мою сторону, он хлопнул меня по плечу: — Это я не про тебя, друг, мы-то с тобой все трое — старые матёрые волки. Поведай-ка лучше, как там твоя семья?

Пока я рассказывал ему про сыновей, Бако отошёл к другой компании, оставив нас с Фекете в одиночестве в этом укромном углу зала корчмы.

— И что же всё-таки привело тебя в Гран? — вновь спросил он меня под конец.

— Ты говорил, что не признал его, — вместо ответа бросил я. — Неужто совсем ничто не шевельнулось в сердце?

— Пожалуй, что-то в нём показалось мне знакомым, — согласился он. — Но, быть может, это всё имя? Так, бывает, на чужбине услышишь одно слово — и будто дымом родного очага потянуло… Ты же помнишь, каким был ишпан Дёзё — одно слово, настоящий витязь, статный, словно сосна — а видел бы ты этого человека, ты бы меня понял… жуть берёт от одной мысли, что он может оказаться его сыном.

— Да ведь видел я его, — прервал я старого приятеля. — Больше того скажу — сам с ним сюда и прибыл, от самого замка Ших. — При этом признании с сердца словно свалился незримый камень — прежде я и сам не сознавал, как сильно давит эта неспособность рассказать правду. Фекете при этом воззрился на меня во все глаза, будто утратив дар речи; не дожидаясь его вопросов, я закончил: — И в том, что он — подлинный господин Леле, сын нашего господина Дёзё, я уверен не меньше, чем в том, что моё имя — Эгир.


Примечания:

[1] Гриф — венг. griff — родственная европейскому грифону жадная и жестокая птица, поедающая людей — но в то же время лишь она может вынести из Нижнего мира в Средний мир (мир людей).

[2] Пустои Золто — венг. Pusztai Zolta — прозвище Pusztai означает «степняк», Zolta — сокр. от Zoltán, которое происходит от «султан».

[3] Фекете Саболч — венг. Fekete Szábolcs — прозвище Fekete означает «чёрный», имя — «молот».

[4] Альфёльд — венг. Alföld, в пер. с венг. «низменность», обширная равнина, занимающая половину площади современной Венгрии (восточную её часть). Крупнейший винодельческий регион с плодородными почвами, по нему протекают Тиса и Кёрёш, здесь же находится национальный парк Пуста Хортобадь — крайне редкая для европейского региона степь.

[5] Бако Силард — венг. Bakó Szilárd — прозвище Bakó означает «лесоруб», имя Szilárd — «сильный, твёрдый, постоянный».

[6] «У сокола» — венг. «A solyomnál».


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 44. Вода точит камень – Lassú víz partot mos (Лошшу виз портот мош)

Предыдущая глава

Леле

Путь до крепости ишпана Зомбора был неблизкий, и ехать приходилось ещё медленнее из-за раненых, которые стонали на каждом ухабе. Глядя на них, сам я держался стойко, хоть спина немилосердно болела от тряски.

Созерцая окрестные поля, я постепенно погрузился в размышления. Пусть мне и прежде было нечем заняться, кроме как предаваться раздумьям, мне казалось, что лишь сейчас с моего разума сдёрнули пелену, будто её сдуло бодрящим ветром, напоённым запахами согретых солнцем трав.

На ночь мы остановились в одной из деревень по дороге. Вместо того, чтобы поместить меня с другими ранеными, мне выделили отдельную комнату в большом доме старосты. Тогда я в первый раз услышал, как Эгир походя бросил на вопрос хозяина:

— Это мой сын.

читать дальшеТут-то я впервые задумался над тем, что мне и впрямь не стоит называться настоящим именем — не совершив ничего плохого, я теперь оказался на положении беглого преступника.

В дороге мы с Эгиром почти не разговаривали — он ехал верхом, я же на повозке, да и во время остановок находилось столько дел, что он успевал лишь мельком осведомиться о моём самочувствии. К тому же, видимо, сказывалась привычка к одинокому заточению — мне неловко было заводить разговор, когда рядом есть сторонние уши.

По прибытии Зомбор великодушно поселил меня в самых роскошных покоях своего замка. За мной ухаживала, подавая пищу и поднося воду для умывания, столь скромная и молчаливая девушка — она не поднимала глаз и не возвышала голоса, даже чтобы поприветствовать меня — что я принял бы её за простую служанку, если бы не богатые одежды и драгоценные подвески на косе и налобной ленте.

Ближе к вечеру меня навестил Эгир — по счастью, на этот раз он не торопился. Он принёс с собой ножницы, предложив:

— Господин, не желаете подстричься?

По правде, я настолько свыкся со своими седыми космами, что перестал их замечать — но остальным, надо думать, из-за них было не по себе. И всё же я ответил:

— Не стоит.

Тогда Эгир принялся расчёсывать мои волосы, приговаривая, что лучше бы всё-таки их остричь — сплошной колтун, так что и не помыть толком, и не заплести, но я терпеливо хранил молчание, хоть его неумелые мужские руки подчас так сильно дёргали, что выдирали волосы целыми клоками.

— Дядька Эгир, а слыхал ли ты о моей матушке? — наконец задал я вопрос, который крутился у меня в голове с момента освобождения. Хоть умом я понимал, что едва ли узнаю от него что-либо утешительное, в глубине души всё же теплилась надежда, что Коппань лгал мне и матушке удалось бежать из его крепости — быть может, именно благодаря ей меня и вызволили?

Однако старый воин лишь горестно покачал головой:

— Увы, последнее, что мне доводилось слышать о госпоже Илдико — что она с тоски по мужу наложила на себя руки.

Я склонил голову, чувствуя, как сдавило грудь, и с трудом произнёс:

— Неправда это. Её убил Коппань.

— Я так и знал, что это его рук дело, — горестно кивнул Эгир. — Сказать по правде, я думал, что и вас этот душегуб сжил со свету, как и госпожу, да только признаться в подобном злодеянии не отважился — вот и распустил слухи о том, что наследник ишпана Дёзё повредился умом. Уже тогда, когда мелек Онд распорядился распустить дружину ишпана Дёзё, я считал, что это добром не кончится — кто же заступится за вдову и сироту, у которых никого не осталось на свете?

— Я тоже говорил, что это несправедливо, что вас всех вот так выставили за порог, — отозвался я. — И говорил матушке, что нельзя спускать это с рук…

— Да что госпожа могла поделать против мелека, — махнул рукой Эгир, на время прервав своё занятие. — И никто не мог — а что до дружинников вашего отца, то уж за них беспокоиться не стоит, все быстро нашли себе новых господ — большинство неподалёку, близ Балатона, кто-то, слышал, вернулся под руку Онда, а иные устроились в самом Гране, при дворе кенде — один я забрался в такую глушь… А всё потому, что, когда ишпан Зомбор позвал меня к себе по старой дружбе, я подумал, что его владения не так уж далеко от замка Ших — авось и сгожусь на что-нибудь, да вот только не больно и сгодился…

— Не говори так, — принялся увещевать его я. — Кабы не ты, я бы, чего доброго, угорел там — и уж никак не удостоился бы такой заботы. Но уж коли об этом зашла речь, то почему на замок Коппаня напали? — прежде у меня теплилась тщеславная мысль, что всё это было затеяно ради меня, но, судя по словам Эгира, ни он, ни ишпан Зомбор не ожидали увидеть меня живым.

— Тому немало причин, — вздохнул он. — Много чего можно сказать об ишпане Коппане, вот только добрых слов наберётся всего ничего. Вы же видели, как много людей участвовало в штурме замка — достаточно сказать, что у каждого из них на Коппаня имелся зуб. Слишком долго он оставался безнаказанным, потому как поодиночке люди не решались бросить ему вызов, пока наконец ишпан Зомбор не повёл их за собой после того, как Коппань нанёс обиду его родной сестре.

При этих словах я сообразил:

— Выходит, та девушка, что была здесь перед тобой — сестра ишпана?

— Да-да, она самая, молодая госпожа Пирошка [1], — помрачнел Эгир. — С тех пор она почти не покидала женские покои, ела какие-то крохи, да и те через силу, и ни с кем не заговаривала — потому, когда она предложила самолично прислуживать вам, ишпан не только не возражал, но даже обрадовался, ведь это было первым её пожеланием с тех самых пор.

На этом Эгир закончил расчёсывать мне волосы и собрался было уходить, бросив напоследок:

— Отдыхайте, господин Леле.

— Постой! — остановил его я. — Можешь раздобыть мне посох — или хоть какую-то палку, которая подойдёт на роль костыля?

— К чему вам это? — растерялся Эгир. — Вам сейчас не стоит вставать — сначала как следует наберитесь сил, а покамест вам будут хорошенько прислуживать, так что беспокоиться не о чем.

— Я уже достаточно наотдыхался, сидя в темнице, — едва у меня вырвались эти слова, как я понял, что высказался чересчур резко и, улыбнувшись, попросил: — Я так давно не ходил своими ногами — хочется хотя бы выглянуть в окно.

— Разумеется, я разыщу подходящий посох, — заверил меня Эгир, — не позднее завтрашнего дня.

При этом он бросил мимолётный взгляд на дверь, из-за которой доносились звуки начинающейся пирушки — и я сообразил, что, задерживая Эгира, который наверняка не спустит с меня глаз, пока я не вернусь в постель, я лишу его возможности сесть за стол с товарищами, так что вынужден был согласиться.

Эгир был прав: я действительно порядком вымотался, ведь годами все мои усилия сводились к тому, чтобы доковылять от одного конца камеры до другого, однако сон никак не шёл ко мне. По правде, я попросту боялся, что, заснув, вновь очнусь в своём узилище — без света, без памяти, без надежды.

События последних дней настолько напоминали сон, что разум отказывался поверить в реальность происходящего — и в то же время не желал отпускать эту грёзу.

Я сидел, уставив взгляд в еле освещённый сальной свечой сумрак, и вполголоса повторял то, что слышал от Эгира — войди кто-нибудь ко мне сейчас, он решил бы, что я и впрямь помешался. Однако это помогало мне внести ясность в сумбурную картину, выходившую довольно безрадостной. Кто-то другой подивился бы, зачем я вообще это делаю — ломаю голову над тем, в чём для меня нет никакого проку, ведь тут, как говорится, куда ни кинь, всюду клин. Я не мог отомстить Коппаню, которого, впрочем, проучили и без моего участия; не мог обвинить его, не мог явиться к дяде Онду и потребовать справедливости. По правде говоря, в нынешнем положении я вообще ничего не мог без посторонней помощи — а прибегать к ней значило ещё сильнее затягивать этот без того запутанный узел.

И всё же одно я знал точно, даже в тот момент, когда всё, на что я ни бросал взгляд, оборачивалось тупиком: что я не опущу рук, пока в них достанет силы хотя бы сжать перо, и не примирюсь с жалкой долей, пока обладаю хотя бы свободой, сколь бы малым ни казалось это достояние.

Моё бодрствование было вознаграждено: свеча давно догорела, оставив меня во тьме, когда в комнату начали проникать сероватые лучи рассвета. Глядя на то, как разгорается свет нового дня, я лелеял радостную мысль, что могу в любой момент выглянуть в окно — стоит лишь пожелать.


***

Приставленный ко мне лекарь по имени Бенце [2] почти ничем не мог мне помочь, в чём и признался после первого же осмотра.

– Спина молодого господина – это не ветвь, чтобы распрямить которую, достаточно подпорки, – сказал он. – Раз вам не по силам даже разогнуть её, то тут уж ничего не поделаешь, сколько ни бейся.

– Я смогу ездить верхом? – тут же спросил я.

Вместо ответа он, не старый ещё человек с прямой на зависть спиной, не то что у меня, лишь покачал головой и, помолчав, добавил:

– Я бы вообще посоветовал воздержаться от дальних путешествий, как пешком, так и на повозке – тряска не пойдёт на пользу костям молодого господина: они и так не на месте, а если сдвинутся ещё сильнее, то он может слечь и больше не подняться.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы сполна осознать смысл его слов, а Бенце тем временем продолжил:

– Для облегчения болей в спине я дам травы, но молодому господину лучше не налегать на них: в противном случае они будут действовать всё слабее, и вскоре в них не останется никакой силы.

– Благодарю, я не стану злоупотреблять ими, – отозвался я.

– Кроме того, я бы посоветовал молодому господину получше питаться и пить красное вино, ведь силы господина подорваны годами вынужденного бездействия.

– За этим дело не станет, – пообещал я. – Потчуют меня здесь на славу, и на отсутствие аппетита я не жалуюсь.

Лекарь поднялся с места, явно собираясь уходить, когда я остановил его:

– Вы кажетесь мне человеком сведущим. Позвольте спросить, где вы добывали знания – ведь, как мне говорили, вы не покидали пределов нашей прекрасной родины?

– Молодой господин вправе назвать меня невежественным, – ничуть не смутившись, отозвался Бенце, – ведь я и вправду получил все свои знания, не покидая страны, в то время как подлинную учёность, как сказывают, можно обрести лишь за её пределами. Я с малых лет осиротел и был принят на воспитание в монастырь, где меня обучили и грамоте, и врачеванию.

– Так вот почему у вас латинское имя! – догадался я.

– Господин весьма сведущ, – подтвердил лекарь.

– Выходит, вас воспитывали христиане?

– Я сам принадлежу к их числу, хоть в этих местах мало кто принимает это с радостью, – просто ответил Бенце.

– Мой учитель, который наставлял меня в детстве, был родом из Бизанца, – поведал я. – Хоть он мало говорил об этом, он тоже был христианином – теперь я сожалею о том, что мало расспрашивал о его вере, когда это было возможно, а потому охотно побеседовал бы с вами.

– Тогда буду рад составить господину компанию, – пообещал Бенце перед уходом, хотя неясно было, говорит ли он это от чистого сердца или из простой любезности.


***

Вскоре после визита лекаря Эгир принёс мне обещанный костыль, и, пусть от недостатка сна силы в теле ощущалось ещё менее обычного, я тотчас ухватился за него, поднявшись на ноги. Боль в пояснице не давала разогнуться, так что я был безмерно благодарен за долгожданную опору, вцепившись в которую, всё же смог сделать несколько шагов, пусть и кряхтя при этом, будто столетний дед.

Подойдя к окну, я так долго разглядывал снующих по двору людей, медленно плывущие в небе облака и далёкую кромку гор, что Эгир предостерёг меня:

— Лекарь сказал, что на первых порах вам не стоит вставать надолго.

Спину и впрямь ломило, но мне стоило немалых усилий оторваться от окна и вернуться в постель, откуда был виден лишь небольшой клочок неба. Устроившись в кровати, я продолжил расспрашивать Эгира об его житье-бытье, и он поведал, что супруга его по-прежнему в добром здравии, равно как и дети — трое сыновей и две дочери. Двух его сыновей я хорошо знал — старший, Арпад, был моим ровесником, так что мы часто играли с ним в детстве, средний же, Дюси [3], всё старался к нам примазаться, а вот младшего я не помнил — видимо, тогда тот был совсем ещё мал.

В тот же день Эгир помог мне вымыться, чтобы я мог наконец-то избавиться от тюремной грязи, а также обрядиться в новую одежду, то и дело причитая:

— До чего ж вы тощий! Одни кости торчат!

Я и сам понимал, что представляю собой неблаговидное зрелище: сзади спина выпирает горбом, спереди — рёбра торчат над провалом, где должны бы быть крепкие мускулы, кожа — такая бледная и тонкая, что того и гляди прорвётся под напором острых костей. Поневоле вспомнились резавшие слух слова Коппаня: урод, горбун, мерзкое отродье. Свесив голову, я молча признавал его правоту: кому какое дело, что за дух заперт в этом неказистом теле — повстречайся я с подобным калекой прежде, сам отвёл бы глаза, не желая оскорблять взор.

Глядя на гладь воды, отражающую моё изборождённое ранними морщинами лицо, я раздумывал над тем, что, быть может, мне и впрямь следовало бы затаиться в тёмном углу, прячась от людей, дабы не ловить полные жалости и неприязни взгляды. Но разве это не значит по доброй воле обречь себя на новое заточение? Нет уж, я не мог на это пойти — лучше жалость, чем затворничество, жалкие потуги лучше новой тюрьмы.


Цинеге

Мы выехали из Варода затемно, не дожидаясь неверного рассвета. На небе ещё сияли звёзды, хоть на востоке край неба уже начал светлеть. Акош кутался в свой подбитый мехом плащ, ворча, что в такую погоду всем добрым людям подобает сидеть дома и только мы, слуги короля, вынуждены мотаться невесть где в диких лесах. Элек знай поддакивал ему, в утешение приговаривая, что, судя по ясному небу, снега не будет.

В сумерках разверстые зевы могил среди заснеженного леса выглядели довольно жутко даже для таких бывалых людей, как мы. Осмотрев выкопанные крестьянами ямы, Акош пожелал пройти на поле сражения.

— Да эти дурни там всё истоптали вдоль и поперёк, не найти там ничего, — бросил Элек, однако отвёл нас туда, благо эта прогалина среди леса была совсем недалеко.

Заметив знакомый круг на снегу, я поддел носком сапога слой снега и сообщил:

— Здесь было костровище.

— Вон там ещё одно, — подсказал Элек, сделав несколько шагов в сторону.

Присев на корточки, Акош признал:

— Сидели они тут и впрямь долго. А где были шатры?

— Один здесь и ещё два поодаль, — указал Элек. — Их крестьяне тоже закопали.

— Зачем? — искренне удивился я. — Неужто они тут такие богачи, что добрые шкуры им в хозяйстве не надобны?

— Так им староста велел, — развёл руками хозяин крепости. — Мол, всего этого коснулось зло, эти вещи беду накличут — потому они не оставили себе ни шатров, ни оружия, не говоря уж о прочем.

— Любопытный человек их староста, — буркнул я. Озирая эту ровную прогалину, я представлял себе, как месяц назад здесь кипела ожесточённая битва, в которой пролилось немало крови.

— У тебя глаза получше, — велел мне Акош, — сходи-ка вон за те камни да посмотри, что там.

Направившись туда, я услышал, как он за спиной объясняет Элеку:

— Будь я на месте нападавших, поставил бы лучников туда.

Они продолжали беседовать, расхаживая по площадке взад-вперёд, я же принялся искать стрелы — насколько я понял, Акош хотел попытаться определить по ним, откуда родом те, что напали на Коппаня. К моему разочарованию, поиски не увенчались успехом: похоже, эти крестьяне, далеко не столь тупорылые, коими пытается выставить их ишпан Элек, прибрали всё и тут. Несколько раз моё внимание привлекало что-то похожее на стрелу, но всякий раз я обнаруживал под снегом обычную ветку.

После третьей подобной попытки, вытаскивая прут из-под куста, я потревожил какой-то лежащий там предмет — и скорее любопытства ради чем в надежде обнаружить что-то более интересное, чем продолговатый булыжник, запустил туда руку. Однако едва мои пальцы коснулись острого края лезвия, как я понял, что мне наконец улыбнулась удача.

— Эге-гей! — закричал я, сжимая рукоять охотничьего ножа.

— Ты что голосишь, неужто колчан нашёл? — отозвался снизу Акош.

— Не колчан, но кое-что немногим хуже! — спустившись, я показал ему нож.

Однако мой старший спутник не спешил радоваться:

— Как знать, кто его обронил, — скептически бросил он. — И сколько времени он тут валяется.

— Да ты приглядись поближе! — не унимался я.

— При таком свете толком не рассмотришь, — оборвал меня Акош. — Потом погляжу.

Я поспешно сунул нож в суму, осознав скрытое значение слов спутника: «Ты тут разливаешься при постороннем, которому, быть может, и показывать этот нож не стоило!»

Нахмурившись, я вернулся на то же место, с новой силой принявшись его обыскивать, но ничего нового мне обнаружить не удалось.

Тем временем наконец рассвело, и Акош рассудил:

— Пожалуй, пора нам наведаться в деревню.

Там мы решили разделиться: Акош сказал, что отправится к старосте, я же пошёл прямиком в кузницу: здешняя корчма в это время года закрыта, а потому лучше места, где под благовидным предлогом можно разжиться сплетнями и слухами, чем кузня, не придумаешь. Подходящий повод у меня тоже имелся: одну подкову моего коня пора было заменить, а заодно я попросил по случаю перековать и остальные.

Кузнец оказался весьма словоохотливым человеком, но мне никак не удавалось навести его на нужный лад: складывалось впечатление, будто он слыхом не слыхивал ни о каком сражении в лесу, во что мне с трудом верилось. На прямой вопрос, появляются ли здесь такие же, как мы, охотники, он как ни в чём не бывало ответил:

— С осени никого не было. Этот край зимой совсем глухой, мало кто сюда добирается.

Мне подумалось, что неспроста столь охочий до разговоров человек будто лишался памяти, стоило мне намекнуть на происшествия этой зимы — мол, а что тут может случиться: вот свинью по соседству забили, да ещё соху отдали в починку месяц назад, а до сих пор не заплатили. Разумеется, я мог уличить его во лжи, пригрозив карой королевского суда, но покуда мы с Акошем уговорились не прибегать к этому средству, дабы не поднимать лишнего шума.

Признав поражение, я вышел во двор, чтобы подышать воздухом после душной кузни. Там возились дети кузнеца — в противоположность отцу, чисто вымытые и нарядные, так что смотреть на них было одно удовольствие. Дети постарше делали снеговика, а младшие лепили пирожки из снега, причём мальчик на глазах у заворожённой сестрёнки осторожно приминал их деревянной ложкой так, что выходили аккуратные кругляшки с узором.

— Братец, — окликнул я ребёнка, — занятная у тебя ложка. Дашь взглянуть?

Тот, гордый тем, что знатный гость обратил внимание на него, а не на старших братьев, тут же подбежал, протягивая ложку.

— Какая красивая резьба, — похвалил я, глядя на непривычный орнамент. — Это тебе батюшка вырезал или братец?

— Братец, — гордо поведал тот.

— А твой братец, он, знать, много где бывает? — спросил я, поглаживая ложку.

— Он весь свет объездил, — принялся хвастаться мальчик. — И много-много сказок знает!

— И как же зовут твоего братца? — спросил я. — Я бы тоже его сказки послушал!

— Не знаю я, как его зовут, — смутился ребёнок. — Он недавно уехал с другим братцем… — и, нахмурив бровки, потянулся за ложкой.

— А как тебе вот такая штука? — с этими словами я вытащил из таршоя резную солонку из кости, где помимо солнца и звёзд бежали вверх резвые олени. — Чай получше будет твоей ложки? Будем меняться?

— Будем! — тут же просиял мальчик и, сграбастав солонку, спохватился, поклонившись: — Благодарю господина, — после чего тут же побежал к братьям — хвастаться новой диковиной.

Вернувшись к кузнецу, я немного посидел молча под размеренные удары его молота, делая вид, что скучаю, после чего бросил:

— Славные у вас детки.

— Да уж не жалуемся, — бросил он. — Здоровые растут — только одного мальчонку позапрошлой осенью духи прибрали, а так ничего, дышится тут легко, хоть ненастье долго длится…

— А тот ваш парень, старший, на заработки, что ли, подался? — словно между прочим бросил я.

— На какие такие заработки — сыновья ещё малы, да и дело в деревне им всегда найдётся, нет нужды по чужим дворам отираться, — нахмурился кузнец.

— Значит, говорили о соседском, — согласился я. — Который недавно на заработки ушёл.

— Да не уходил никто, насколько знаю. — Кузнец даже прервал работу, удивлённо воззрившись на меня. — И кто в такое время пойдёт — это лучше весной, или летом, или на крайний случай ранней осенью, в пору сбора урожая, а зимой кому работники нужны?

— Ну, может, в город, — не сдавался я, поглядывая на маленькое окошко.

— Не знаю, кто это вам наболтал, — неодобрительно бросил кузнец, — но это пустое, не уходил никто отсюда на заработки — да даже на охоту давненько никто не ходил.

— Значит, я что-то напутал, — покорно признал я.

Дожидаясь, пока кузнец закончит работу, я ещё немного побродил по деревне, заговаривая с встречными крестьянами и в особенности с девушками — я не мог не отметить, что здесь, в отдалённой части страны, женщины и миловиднее, и простодушнее, чем в столице.

Мне охотно указывали дорогу туда, куда я якобы хотел пройти, вступая в беседу о переменчивой горной погоде, о том, какая нынче охота и рыбалка, об урожае этого года, но стоило завести беседу о недавних гостях деревни или мимохожих путниках, как у всех находились неотложные дела, а пространные ответы сменялись кратким: нет, не было никого, ни о чём таком не слыхали.

По правде, ничего иного я и не ожидал — это было бы чересчур большой удачей после всех тех находок, которые мне посчастливилось сделать сегодня.


Примечания:

Вода точит камень – венг. Lassú víz partot mos (Лошшу виз портот мош) – в букв. пер. с венг. «Тихая вода подмывает берег».

[1] Пирошка – венг. Piroska, в пер. означает «красная».

[2] Бенце – венг. Bence – сокращённое от Benedek – венгерский вариант имени Винсент.

[3] Арпад – венг. Árpád – имя происходит от слова «зерно (ячменное)», оно принадлежало легендарному предводителю венгров, который завоевал Венгрию.

Дюси – венг. Gyuszi, сокр. от имени Дюла (Gyula) – имя, происходящее от звания «воевода», также венгерский вариант имени «Юлий».


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya (Эрдёг арманьо)

Предыдущая глава

Левенте

Я ожидал корху с самого раннего утра, едва сдерживая нетерпение, ведь я как никогда ясно понимал, что самый решительный момент настанет именно сегодня: показаний лекаря будет достаточно, чтобы, прибив одну чашу этих весов к самой земле, вознести другую к небесам. Однако, вопреки вчерашней гневной решимости, нынче у Кешё был какой-то растерянный и даже виноватый вид. Поддавшись дурному предчувствию, я поторопил его:

— Что там с Иллё? Почему ты его не привёл?

— Светлейший кенде, лекарь нынче же ночью уехал в Татру, повидать больного родича.

Теперь-то мне стала ясна причина его нерешительности. Еле скрывая досаду я подумал о том, что это вновь усложняет дело — похоже, всему, что касается Онда и Кешё, суждена подобная участь.

читать дальше— Всему виной непредусмотрительность и нерасторопность вашего покорного слуги, — продолжил Кешё. — Если бы я послал за лекарем вечером — но я не стал тревожить его на ночь глядя…

Поджав губы, я смерил пристальным взглядом его открытое смуглое лицо и впервые задумался: правда ли он так простодушен и прямолинеен, каким кажется мне лишь потому, что он на пару лет меня младше? А если я всё это время ошибался в нём?

— Разумеется, я уже послал людей вслед за Иллё, — добавил Кешё. — Если им улыбнётся удача, то вскорости они привезут лекаря в замок…

— И почему с вашим делом всегда так, — процедил я, еле удерживаясь от того, чтобы от души треснуть кулаком по подлокотнику трона. — То один уезжает невесть куда, то непогода не даёт явиться другому — будто сами боги не желают, чтобы оно разрешилось! Остаётся надеяться, что ишпан Коппань не отправится навестить родичей куда-нибудь в Булгарию! — Кешё покаянно молчал, и я отпустил его, напоследок добавив: — Впредь надеюсь на большую расторопность со стороны корхи.

Едва он вышел, как ко мне подошёл мой личный помощник, дожидавшийся за дверями зала.

— Птица вылетела из гнезда на восход, — понизив голос, поведал мне он.

При этих словах я тотчас испытал прилив воодушевления.

— Что же, посмотрим, что она принесёт нам на хвосте, — задумчиво бросил я, утверждаясь в мысли, что Кешё извещает меня отнюдь не обо всех своих соображениях по этому делу.


Леле

Пусть здешняя камера, в противоположность прошлой, достаточно просторна, чтобы стоять во весь рост и расхаживать взад-вперёд – от угла до угла добрая дюжина шагов – в заточении пропадает желание что-либо делать, даже шевелиться. Я сижу, сгорбившись, на койке и гляжу в окно, в котором быстро гаснет свет зимнего дня – и чем тусклее становятся краски, тем ярче встают перед глазами воспоминания.

Даже те, что я почитал давно утерянными, погребёнными под спудом страданий, вновь являются мне, и не бледными тенями, а настолько ясными и живыми образами, что порой я едва не принимаю их за реальность.

Это когда-то объяснял мне наставник Мануил:

– Причина кроется в том, что твоё представление о прошлом, которое ты зовёшь воспоминаниями, основывается на эйдосах [1], Леле – а они, существуя в идеальном мире, никогда не стареют, не выцветают.

– Отчего же люди забывают? – спрашивал я, силясь представить себе эти самые эйдосы, что парят где-то в эфире, словно снежинки в ледяном зимнем воздухе или льдинки в замерзающей воде. Это безжизненное царство составляло столь яркий контраст с задувающим в окно весенним воздухом, что я никак не мог сосредоточиться. – Быть может, эйдосы попросту вылетают из головы, так что потребно усилие, чтобы удержать их?

– Люди теряют не эйдосы, – наставительно возразил наставник, – а путь к ним. Идеи хранятся в разуме вечно, но неорганизованный разум подобен сундуку, набитому всякой всячиной так, что самому владельцу неведомо, что в нём содержится…

Должно быть, у моего учителя были все причины выбранить меня за то, что я, поддавшись обстоятельствам, позволил тьме отчаяния и безумия затопить свой разум – я полагал, что их мутный поток стёр всё, что предшествовало заточению, однако теперь, в тишине и покое, воспоминания понемногу возвращались.

– Вот тебе подарок на прощание.

Хоть я давно знал, что мой учитель не поедет с нами в Эрдей – почтенный возраст не располагал к подобного рода странствиям – я не мог совладать с грустью, когда настала пора прощаться; но даже горечь расставания на мгновение померкла, уступив место любопытству – что же достанется мне от учителя, счастливого обладателя стольких ценных и диковинных вещиц?

Мануил протянул мне камышовое перо – собственноручно изготовленное, ведь никто не умел делать их столь чисто, что на вид они казались сделанными из слоновой кости – и свиток. Развернув его, я с удивлением увидел, что его белая гладкая поверхность пуста.

– Он девственно чист, как и твоя судьба, – с улыбкой поведал учитель. – Так что тебе решать, чем его заполнить: битвами, великими свершениями или тихими радостями мирной жизни.

Само собой, так думал и я сам, искренне веря, что грядущее зависит лишь от меня самого, а значит, мне суждена не менее громкая слава, чем та, коей было покрыто имя отца.

…Когда мы отправились в путь, моё сердце полнилось радужными надеждами. Этому способствовала и погода – на редкость тёплая и солнечная для середины осени. Мне было трудно степенно следовать подле крытой повозки матушки – я то и дело уносился вперёд, радуясь бьющему в лицо ветру, от которого туго заплетённые косы так и хлестали по плечам.

Мне казалось, что золото, усыпавшее склоны гор, принадлежит мне одному – и я с гиканьем пришпоривал своего верного Репюлеша [2], представляя, как веду свой отряд в бой.

Разумеется, я не мог не восхищаться сопровождавшим нас ишпаном Коппанем – бывалым воином, который участвовал в стольких походах на далёкие страны, сколько мне и годов не было. Испытывая перед ним опасливое почтение, я наконец решился обратиться к рослому воину, которому моя макушка едва доставала до плеча.

– А правду ли сказывают, что ты бывал в земле франков?

– Правду, – улыбнулся он в рыжеватые усы.

– Много ли привезли добычи?

– Да уж немало, – приосанился он. – Одной серебряной да золотой утвари – комнату набить, а работа такая, что впору одному кенде – лучшее я ему и преподнёс.

– А вот я умею по-германски говорить, – расхрабрился я. – И по-ромейски складно говорю и пишу – чай, пригожусь в следующем походе?

– Это-то там без надобности, – ухмыльнулся он. – Вот этого языка хватает. – С этими словами он похлопал по рукояти тяжёлой сабли, висевшей у его бока.

Смутившись, я не решился поддерживать беседу, вернувшись к повозке матери, но продолжал не без зависти поглядывать, как Коппань пересмеивается с воинами, пускает по кругу чарку на привале, властно отдаёт распоряжения – и про себя думал: уж я-то точно своего не упущу, будет поход – уйду в первый же, что бы там ни думала моя матушка.

Она и впрямь едва ли одобрила бы подобную прыть: казалось, ей в последнее время всё было не по сердцу. Сперва я думал, что это всколыхнулось горе по смерти батюшки, и пытался утешить её посулами:

– Мы же новые места увидим, новых людей – и позабудешь ты свои слёзы!

– Мне старые были милее, – вздыхала она. – Моя бы воля, никуда бы мы и не уехали.

– Так что ж, сидели бы там одни? – поддразнил её я. – Ты да я, за прядением да шитьём, пока не превратимся в двух старушек? Рать отца вся разъехалась, слуги разошлись – пришлось бы мне самому за соху встать!

– Уж в родных местах родные души… – ещё больше кручинилась матушка.

– Зато в новых местах раздолье, – обещал я. – Буду каждый день тебе по кунице приносить да по соболю! Зверья там – что пескарей в озере!

– То-то и оно, что места там дикие, незнакомые… – хмурилась она.

– Так и что с того, что дикие, коли есть у тебя защитник? – приосанивался я под стать Коппаню, бросая гордый взгляд по сторонам. – Не только от зверя, но и от человека, и от злого духа оборонит!

– Эх, лелкем [3], что правда, то правда – один ты у меня остался, душенька… – шептала мать, и я, уверенный в том, что причин для тревог и впрямь нет, вновь мчал вперёд, не обращая внимания на собирающиеся над горами тучи.

…Помню, как хлестал проливной дождь, когда мы пересекали старый римский мост через Шебеш-Кёрёш [4] – остановившись, я засмотрелся на плывущие по течению листья, не обращая внимания на бьющие по капюшону струи ливня. Кружение красных кленовых листьев так заворожило меня, что я никак не мог отвести от них взгляд, и лишь нетерпеливый окрик замыкающего вывел меня из этого транса.

Я неторопливо покинул мост, вслушиваясь в шум разбивающейся об опоры воды и шелест опадающих листьев под дождём.

Когда я подъехал к повозке матушки, то застал там ишпана Коппаня – склонившись к ней, он спрашивал, не сыро ли, не холодно ли госпоже. При виде меня мать принялась зазывать меня в повозку, под навес. В обычное время я бы отказался – что ж я, ребёнок, чтобы ехать в повозке с женщинами и скарбом? – однако на сей раз в голосе матери мне послышалась такая мольба, что я решил уважить её.

– Дожди будут лить ещё долго, – ухмыльнувшись в густые усы, продолжал Коппань, щурясь на будто прокопчённый небосвод. – Пока не пересечём Бихор, а там, авось, распогодится… Думаю, этой осенью ещё будут погожие деньки, как считает госпожа Илдико [5]?

– Да, да, – тихо отозвалась мать, туго кутаясь в шаль, и её голос подрагивал от озноба.

– Пожалуй, надо бы распорядиться о привале, – забеспокоился я, видя, как озябла мать.

– Нет-нет, ни к чему, посиди лучше со мной, – принялась возражать она.

Капли колотили в плотный промасленный тент, и внезапно меня обуяло тёплое, уютное чувство – как в юрте, когда мать с отцом оба сидели у очага, жалуясь на то, что дождь никак не прекратится и войлок совсем отсырел…

Устремив на неё пристальный взгляд тёмных глаз, Коппань бросил ещё пару фраз, на которые получил столь же краткие ответы, наконец убедившись, что госпожа замёрзла, утомилась и потому не расположена к беседе – он пообещал, что поскорее подыщет хорошее место для отдыха, с чем нас и оставил, а я так и продолжал сидеть бок о бок с матушкой, в кои-то веки не стыдясь того, что как ребёнок радуюсь её близости…


***

Как ни странно, я очень смутно помню тот день, когда умерла мать, а меня заточили – эти два события долгое время никак не могли связаться у меня в сознании, нависая надо мной двумя зловещими пиками, между которыми покоился провал моей жизни.

Всё, что я помню – как стражники просто схватили меня в моих покоях и поволокли в одну из башен – вечно пустующую, так что прежде я там ни разу не бывал – заперли там и удалились восвояси, так и не ответив ни на один из моих вопросов. Поначалу я думал, что попросту чем-то прогневил хозяина, вот он и решил преподать мне урок, но дни шли за днями, и до меня начала доходить страшная правда: меня и впрямь заперли здесь на веки вечные без какой-либо причины, а значит, и вызволения мне не видать.

Я уже успел потерять счёт дням, когда меня вытащили из камеры, представив пред очи Коппаня.

– Почему меня заперли? И где моя мать? – тут же бросил я ему в лицо, поскольку, разумеется, беспокоился о ней с того самого мгновения, как меня заточили.

– Если бы она проявила благоразумие, то ты не оказался бы в подобном положении, – угрюмо бросил Коппань. – Увы, похоже, она не дорожила ни своей жизнью, ни твоей.

– Что ты имеешь в виду? – выкрикнул я, обуреваемый дурными предчувствиями.

– Твоя мать удавилась, – бросил он, тотчас велев стражникам: – Уведите его.

Тут на меня нашёл приступ безудержного гнева, смешанного с отчаянием – я принялся вырываться из державших меня рук с силой, которой и сам в себе не подозревал – к сожалению, этого оказалось недостаточно, ведь на подмогу к тем стражникам пришли другие.

– Твоя мать сама виновата в случившемся! – это было последнее, что я услышал от Коппаня в тот день.


***

Несмотря на то, что моя камера была выгорожена на самом верху башни, в ней было всего одно окно под потолком, да и то узкое, будто бойница. Хоть оно было на уровне глаз, из-за толстой – в руку – стены из него, как ни пытайся, ничего невозможно было разглядеть: лишь крохотный кусочек неба, да изредка – силуэт парящей в нём птицы. К тому же, окно забрали решёткой, так что я был не в силах даже высунуть ладонь наружу, чтобы узнать, идёт ли дождь, и поймать солнечные лучи хотя бы кончиками пальцев.

Потолок же был такой низкий, что я даже в начале своего заточения не мог выпрямиться в полный рост, не задевая о него затылком, а в дальнейшем мне приходилось наклоняться всё ниже и ниже, так что я по большей части сидел прямо на деревянном полу или на высокой лежанке, на которой тоже приходилось сгибаться – или сидеть полулёжа, а когда расхаживал по камере, то не поднимал взгляда от пола.

Сказать по правде, я вообще не могу судить, для чего изначально предназначалось это крохотное – от силы четыре нормальных шага в длину – помещение на самом верху башни: если для дозорных – так как ни старайся, отсюда ничего не разглядишь; жилья – уж больно тесное, даже если убрать гнетущий меня потолок; как ни посмотри, оно годилось разве что для хранения каких-то припасов, но зачем тогда понадобилось разгораживать эту плоскую, словно блин, клетушку стеной из обтесанных брёвен с окованной железом дверью – это уж выше моего понимания.

Против всякого разумения, порой этот вопрос настолько меня занимает, что я, пожалуй, спросил бы об этом Коппаня – да вот только едва ли мне представится такая возможность, ведь нам с ним не по дороге даже в загробном мире.


***

Конечно же, за годы заточения мне не раз приходила в голову мысль покончить с этим тягостным, бессмысленным существованием – ведь если поначалу я ещё надеялся, что правда, быть может, всплывёт наружу, меня выпустят, а Коппань получит справедливое наказание, то позже я перестал на это уповать. В какой-то миг меня осенила мысль, страшная в своей простоте: никому, кроме меня самого, до моего существования и дела нет, так что, раз я сам помочь себе не в силах, то неоткуда и взяться подмоге.

Я отчётливо помню это мгновение: перед этим я мерил своё узилище шагами – но тут сел прямо на пол, у стены, и притих, притянув колени к груди. Что если я так и состарюсь, и умру в этой самой камере – удостоюсь ли я хотя бы приличного погребения, или мои останки просто выкинут во двор, чтобы их обглодали собаки, и моя душа-лел [6] так и будет бродить по этой угрюмой темнице, пока не разрушатся её стены? Стоит ли покоряться столь тягостной участи, подобной тлеющей головёшке сырой промозглой ночью?

Подняв руки, я уставился на них: бледные, бессильные, иссохшие – неужто я и сам превращусь в такую вот тень, развеявший которую, пожалуй, совершит благодеяние? Глядя в пробитое под потолком окошко, рассеянного света от которого едва хватало, чтобы разглядеть стены – но без него я бы, пожалуй, ещё и ослеп – я стал всерьёз думать о том, как погасить упрямую искру жизни, что теплилась у меня внутри.

Это крохотное пятнышко света начало незаметно шириться, распадаясь подобно просвету в облаках, сквозь который парящая в небесах птица видит весь мир – и он открылся передо мной со всеми его горами, реками, долами и морями – и многими тысячами людей, которые живут, торгуют, воюют, женятся и умирают. Умру я, и что же – разве что-нибудь изменится в этом мире? Смахни пылинку – останется след, а по мне и того не будет… Будто не жил в этом мире ни я, ни моя мать, ни мой отец… Как пергамент, который выскабливают начисто, чтобы написать на нём что-то иное – какую-то другую историю человека, живущего на освобождённом мною месте.

Продолжая созерцать внутренним взором кипение жизни, более мне недоступной, я понял, что пока не в силах так вот одним махом стереть историю моего рода – во всяком случае, сейчас.


Элек

Зима всегда была тихим временем, когда можно всласть предаться отдыху, безделью и скуке – последнюю развеивала лишь охота, на которую я мог сорваться в любое время: ведь никаких гостей в такое время ждать не приходится, и уж тем паче, ожидать, что кто-то объявится со стороны Бихора, стражем коего я был поставлен. Однако для доброй охоты требуется, чтобы лёг снег, на котором хорошо отпечатаются следы, а пока он истаивал на второй же день, так что пришлось бы забираться далеко в горы, и я предпочитал выждать до холодов. Тут-то ко мне и пожаловал староста ближней деревни – талтош Дару.

Сказать по правде, он изрядно удивил меня своим появлением: хоть он и прежде не раз являлся нежданным в неурочное время, когда в замке кто-то захворает – при этом столь быстро, что я только диву давался, когда это успели за ним послать – однако сейчас, насколько я знал, все были здоровы, ни одна женщина не готовилась к разрешению от бремени.

– Неужто пришёл порадовать зимней добычей? – бросил я вместо приветствия, улыбаясь в усы. – Или с вестью от духов?

Вопреки обыкновению, староста не сразу решился заговорить, поглядывая то в забранное решеткой окно, то на очаг, где тлели поленья.

– О добыче духов пришёл поведать, – наконец ответил он.

– Что стряслось? – насторожился я. – Неужто в деревне поветрие? Или пожар? – хотя случись последнее, дым донесло бы и до замка – так близко находилось селение.

– Дай-ка я расскажу всё сначала, варнодь [7], – неохотно начал Дару.

– Уж изволь. – Я кивнул на лавку напротив меня, с другой стороны стола, предвидя, что рассказ будет не из коротких, а также кликнул отрока, чтобы принёс пива и лепёшек.

– Какое-то время назад появились в наших краях лихие люди, – повёл речь талтош.

– Разбойники? – тотчас распалился я. – Как давно они появились? Что ж ты меня сразу не известил, старый ты дурень?

– Не очень-то они походили на обычных разбойников, – уклончиво ответил староста.

– Кто ж тогда? – Я так и замер, сдвинув брови. – Куны? Но уж эти-то точно не прошли бы незамеченными…

– Неведомо мне, кто эти люди, но трогать они нашу деревню не стали, а вместо этого засели в лесу. Те, кто к нам заходили, расспросить и за едой, были нашего племени.

– Может, то были простые охотники? – предположил я, чувствуя, как закипает раздражение.

– Вот и мы поначалу так же подумали. – При этих словах Дару вновь устремил взгляд в окно. – Всё выспрашивали про охотничьи тропы…

– Так с чего ж ты взял, будто это лихие люди? – не выдержав, перебил его я.

Будто не замечая моих слов, Дару продолжил:

– …А потом однажды на рассвете один из моих односельчан, услышав шум боя, прибежал ко мне – поспешил я туда, да не поспел – все уж мёртвые лежали.

– Что? – воскликнул я.

– Все порубленные лежали. Мы, ясное дело, похоронили их.

– Что же, хочешь сказать, сами они друг друга перебили?

– Эрдёг их забрал, – невозмутимо заявил талтош.

– И когда ж это было?

– Месяц тому.

– Иштэнэм [8]! – бросил я, не в силах прийти в себя от изумления. – Ты бы ещё позже пришёл, пень ты эдакий! Или духи не велели?

– Страшное может выйти, если им перечить, – кивнул талтош.

– Чертовщина какая-то, – выругался я. – Месяц назад по моей земле шатались какие-то люди, рубились не пойми с кем, а вы их под тихую просто закопали? Видать, духов ты боишься, а суда – нет?

– Есть на свете вещи пострашнее человеческого суда, – ответил Дару.

– Это кто же, эрдёг? – выругался я, хотя обычно старался не поминать злого духа вслух. – Что ж, пусть духи за тебя перед кенде и заступаются, – выплюнул я. – Веди меня туда, где это всё случилось. – И сколько же их было – этих лихих людей?

– Несколько, – уклончиво отозвался Дару.

Чувствуя, что меня так и распирает гнев, я лишь подозвал своего подручного, велев ему собирать людей.


***

Я-то думал, что речь идёт о паре-тройке каких-то незнакомцев, как можно было понять со слов Дару – но когда моим глазам предстал длинный ряд засыпанных могил, то я поначалу потерял дар речи: не говоря о том, что эдакому отряду ничего не стоило бы стереть с лица земли деревню Керитешфалу, да что там, чтобы учинить набег на все окрестные земли!

– Как-как ты сказал, несколько? – еле сдерживаясь, обратился я к Дару.

– Больше двух, – пожал плечами тот, давая понять, что дальше он считать затрудняется.

Пары моих подручных было явно недостаточно, так что пришлось нагнать стражников из крепости, чтобы копаться в мёрзлой земле. Как назло, повалил мокрый снег, переходящий в дождь, и вид у моих людей был такой, что я уж думал, что придётся гнать их кнутом. О том, чтобы привлечь крестьян, нечего было и думать – талтош умудрился так запугать их, что они скорее согласились бы лечь под мою саблю, чем подойти к этому проклятому месту хотя бы на сотню шагов. Мало того, что толку от таких работничков было бы чуть, так они и на моих людей нагнали бы такой жути, что те, чего доброго, начали бы бояться собственной тени.

Разумеется, Дару я не отпустил – отчасти надеясь вытянуть из него хоть что-нибудь под воздействием страха. Однако сам талтош не выказывал ни малейший признаков боязни. К немалому моему удивлению, он сам вызвался показать места, где стояли палатки, где были старательно засыпанные землёй костровища – само собой, толку от этого было немного.

– Уж лучше бы духи сказали тебе, на какое такое зверьё они здесь охотились, – досадливо бросил я, не особенно надеясь на ответ.

– На такое, на которое человеку поднимать руку не след, – только ответил Дару.

– Что же, ты скажешь, то были духи или демоны? – не удержался я от ехидного вопроса, наблюдая за неохотно тычущими лопатами в землю людьми. – Или, может, это был тот самый олень, который вёл Хунора и Магора [9]?

– Олень – попутный ветер в рогах, – задумчиво отозвался Дару. – И заведёт он наш народ ещё далее, чем бывало прежде…

Я плюнул себе под ноги и отошёл – пусть я ничего не понял в словах талтоша, от них меня почему-то пробрала жуть, как бывало, когда я забирался на вершину скалы над рекой и переводил взор с невиданных далей вниз.

Сперва бывший помехой дождь вскоре стал подмогой – земля немного размякла, так что работа пошла спорее. Вскоре мои люди начали натыкаться на не так уж глубоко закопанные тела, выволакивая их наружу.

Я подошёл и, стараясь не морщиться, принялся разглядывать почерневшие тела. Несомненно было одно: это отнюдь не простые грабители. Да и на чужестранцев, которых едва ли кто хватится, они тоже не походили – судя по оружию и броне, это, несомненно, были мои соотечественники, причём не последнего звания.

Мучимый дурным предчувствием, я перешёл к очередному откопанному – моё внимание сразу привлекла его броня и некогда яркие ткани одежды. Присев на корточки, я принялся разглядывать его пояс – и мой взгляд упал на таршой [10], серебряная пластина которого была украшена не затейливым растительным орнаментом, как у большинства, а узором, в котором без труда можно было признать раскинувшего крылья орла.

– Ми о фэне [11]! – воскликнул я, подскочив.

Такой узор на таршое я прежде видел лишь у одного человека – этой осенью он останавливался у меня, сперва – по пути в Гран, затем – оттуда в Эрдей, и всякий раз в большой спешке.

Снова склонившись над трупом, я внимательнее присмотрелся к отливающим рыжиной усам, более тёмным косам, окружающим бритую макушку, к искажённым смертью чертам лица.

Оглянувшись, я сурово вопросил у Дару:

– И ты по-прежнему будешь уверять меня, будто не знаешь, кто это такой?

– Вашей милости виднее, – покорно отозвался талтош, отводя взгляд, и звучащее в его голосе безразличие к собственной участи ещё пуще распалило мой гнев.

Ухватив старосту за ворот тулупа, я подтащил его к телу, швырнув на колени перед разрытой могилой:

– Это – ишпан Коппань, племянник самого мелека. Так я тебя в последний раз спрашиваю – кто его убил?

– Никто из нашей деревни к этому непричастен, – столь же невозмутимо отозвался Дару. – Будете искать виноватых – лишь покараете невинных.

– И что, по-твоему, я должен сказать мелеку, когда он пожелает казнить виновного? – рыкнул я. – Прикажешь и свою голову сложить в довесок к твоей деревне?

– А если не пожелает? – ответил Дару. Когда я воззрился на него в удивлении, он добавил: – Господин говорит – где найти виновника? А что если его уже и в живых-то нет?

При этих словах мы не сговариваясь опустили взгляд на перемазанное в грязи тело в роскошных одеяниях.

Наконец я поднял глаза, сердито бросив:

– Я сыт по горло твоими отговорками. Лучше бы тебе придумать что-нибудь потолковее, прежде чем сюда заявятся люди мелека.

Снедаемый тревогой, на обратном пути я ломал голову: стоит ли немедленно послать к кенде гонца с вестью о случившемся или же разумнее обождать до завтрашнего утра, чтобы как следует всё обдумать?

Мог ли я знать, что, вернувшись в замок, найду там двух гостей – причём не кого иного, как людей верховного судьи…


Примечания:

[1] Эйдос – др.-греч. εἶδος — в пер. означает «вид, облик, образ», в античной философии получило значение «конкретная явленность абстрактного», «вещественная данность в мышлении». Позволяет вещи существовать (восприниматься как образ). В древнегреческой философии практически эквивалентно понятию «идеи».

У Платона – главная суть явления или вещи, её уникальность, формирующий нематериальный мир идей. В результате общения (койнойи) между эйдосом объекта и душой субъекта на душе появляется отпечаток эйдоса – ноэма.

В традиции неоплатоников эйдос интерпретируется как архетипическая основа вещей – их прообраз в мышлении Божьем.

В раннем Средневековье были сильно распространены идеи неоплатонизма, основанные на понятии эйдоса.

[2] Репюлеш – венг. Repülés – в пер. означает «полёт».

[3] Лелкем – венг. Lelkem – в пер. «моя душа».

[4] Шебеш-Кёрёш – венг. Sebes-Körös, рум. Crișul Repede (Кришул-Репеде), нем. Schnelle Kreisch – в пер. означает «Быстрый Кёрёш/Криш» – та самая река, через которую никак не могли переправиться наши путешественники.

[5] Илдико – венг. Ildikó – так звали последнюю жену Аттилы.

[6] Душа-лел – согласно традиционным представлениям хантов и манси, у человека есть две составляющих духа: душа-тень – илт – которая уходит в загробный мир, и душа-лел, которая отлетает в момент смерти с макушки – воины снимали скальпы с врагов, чтобы не дать ей улететь, а чтобы облегчить ей путь, родственники подвешивали тело в люльке на дереве (берёзе).

Заслуживает внимания сходство венгерского слова lélek – душа – со словом «лел» и élet – жить – со словом «илт».

[7] Варнодь – венг. Várnagy – «управляющий замком».

[8] Иштэнэм! – венг. Istenem – эмоциональное восклицание «О мой Иштен» – как вы помните, верховное божество венгерского пантеона, сейчас переводится как «О господи!»

[9] Хунор (венг. Hunor) и Магор (венг. Magor) – братья или сыновья библейского Менрота (венг. Ménrót) (Нимрода), построившего Вавилонскую башню. Охотясь в степи, они увидели чудесного оленя и, погнавшись за ним, вышли к плодородной равнине, на которую переселились со своими людьми. В дальнейшем Гунор и Магор стали прародителями гуннов и венгров соответственно.

[10] Таршой – венг. társoly – плоская кожаная сумочка, часто украшенная серебряной пластиной с узором, в которой лежало огниво и другие мелкие предметы. Являлся знаком высокого положения владельца.

Позднее с распространением гусарства этот элемент снаряжения также распространился по Европе, в частности, в России, под названием «ташка» (от венг. táska – сумка); в частности, от этого слова происходит «ягдташ» – охотничья сумка.

[11] Ми о фэне – венг. Mi a fene – в букв. пер. с венг. «Что за фэне?», то бишь «Какого чёрта?»
Fene – дух, насылающий болезни, а также «пекло» (см. комментарий к предыдущей главе).


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 40. Разворошить осиное гнездо – Bolygatni a darázsfészket (Бойготни о доражфэйскет)

Предыдущая глава

Леле

Оглядываясь назад на всё это сумасбродное путешествие, в которое я пустился, не имея представления ни об опасностях, грозящих мне и моим спутникам, ни об усилиях, которые придётся приложить мне самому, чтобы достичь цели, я напоминал лосося, поднимающегося на нерест: преодолевая многие мили против течения, пороги и даже водопады, рискуя стать лёгкой добычей хищников, а то и просто пасть от истощения, не дойдя до конца, он и сам не сознаёт, что влечёт его к истокам реки, и ещё менее — что ждёт его после того, как он доберётся туда, обеспечивая продолжение своего рода. Так и я, стремясь на королевский суд, помышлял лишь об одном: выйти пред очи кенде, высказав ему всю свою правду. Верил ли я в то, что мои слова достигнут его ушей, побуждая покарать виновных и возвеличить обиженных? Скажем так: выйдя из темницы, я успел достаточно узнать о делах, что нынче творятся при королевском дворе, а также наслушаться разнообразных туманных предостережений и недомолвок, чтобы уяснить, что в это не верит никто иной.

читать дальшеВозможно, у меня спросят: зачем же я решился на такое начинание, которое не предвещало мне ничего, кроме бедствий и невзгод? Тогда мой ответ был бы прост: я не мог поступить иначе. Быть может, пойди всё по-другому, останься у меня хотя бы здоровое тело — руки, ноги, спина, прямая, как тополь — тогда я мог бы начать жизнь заново, отвоевать всё, что было, пусть тяжким трудом и лишениями; а нынче — на что я способен в одиночку? Всё, что от меня осталось — это тень былого юноши, которая вопиет об отмщении: за себя, за мать, за всех, кто пострадал от алчности мелека Онда и неистовства его племянника.

И всё же легко неколебимо идти к своей цели, пока тебя не заперли в клетку, откуда ты, быть может, никогда больше не выйдешь — и это после того, как однажды тебе чудом удалось вырваться из заточения, вот только свобода продлилась чересчур недолго! Воистину не зря сказывают, что лучше вовсе не иметь, чем иметь, но потерять!

Пусть я и не ожидал, что кенде признает мою правоту, его решение сразило меня подобно удару грома. Мне не завязывали глаза, но я совершенно не обращал внимания, куда меня ведут — переходы и лестницы казались нескончаемыми. Наконец зазвенела железная решётка, и меня препроводили в темный узкий проход, куда выходили три двери. Когда одна из них отворилась, от одного вида камеры моё дыхание перехватило, колени подкосились, а в глазах помутилось так, будто сознание меня вот-вот оставит — мне всерьёз казалось, что я могу умереть прямо здесь, на пороге, но едва промелькнула эта мысль, как я тотчас подумал, что подобный исход был бы для меня лучшим — и темнота тут же отступила, оставляя по себе лишь пустоту и бессилие. Видя, что я не в силах идти сам, стражники втолкнули меня в камеру, заперев там, так что всё, что мне оставалось, это опуститься на пол у двери. Прижавшись к ней спиной, я оглядел своё новое обиталище. Справедливости ради, оно было куда больше моей камеры в замке Ших, с потолком нормальной высоты, под которым помещалось узкое окно. Судя по тому, что в нём иногда мелькали сполохи огня, ложась красноватыми отсветами на стену, я понял, что окно выходит в замковый двор, по которому ходят дозорные.

Пока длился королевский суд, на замок опустились сумерки — я уже с трудом различал даже лежанку у ближней стены — а с ними мрак сгущался и на сердце. Подумать только, ещё утром я прощался с Эгиром — и вот нас разделили каменные стены. Казалось бы, что такое простой камень в сравнении с человеческой волей — а ведь сковывает пуще страха, пуще слабости и нерешительности… Раньше между столицей и мною стоял целый горный хребет — но даже он не давил на грудь, не наваливался на меня с такой силой, как эти стены…

Несмотря на утомление, от которого я был не в силах даже подняться с земли и добраться до лежанки, сна не было ни в одном глазу: казалось, я вовсе не смогу заснуть в этой клетке, каждое проведённое здесь мгновение истязало меня подобно пытке. Сколько мне предстоит провести здесь дней? Месяцев? Лет? При мысли об этом я опустил взгляд на сплетённые на коленях пальцы, на бледном фоне которых выделялось массивное кольцо. По счастью, его у меня не отобрали — меня покамест вообще не стали обыскивать. Сняв кольцо с пальца, я уставился на него, думая, куда бы припрятать, пока жадные до поживы стражники на него не польстились. В любом случае, пора для того, что в нём сокрыто, ещё не пришла — пока не вынесено решение, пока эта дверь не захлопнулась навеки…


Кешё

Королевский суд всегда был для меня изрядным испытанием сил и выдержки: непросто сохранять сосредоточенность и бодрый вид в течение всего дня, с самого рассвета, сидя в душном дымном зале — под конец у меня неизменно начинала болеть голова, а лица, имена и жалобы бесчисленных просителей сливались, словно мясо и овощи в котле с похлёбкой. Однако перед глазами обычно был пример в лице кенде и дюлы, которые всегда безропотно переносили тяготы подобных разбирательств, озаряя подданных неизменными благосклонными улыбками — так что, стискивая зубы, я мужественно боролся с приступами головной боли, прилагая нечеловеческие усилия для того, чтобы уделить каждому прошению равное внимание. Всякий раз, следуя в главный зал, я лелеял надежду, что сегодня жалобщиков будет хоть немного меньше — но в тот день, когда я выглянул из окна надвратной башни, от одного вида растянувшейся по валам крепости толпы глухо застучало в висках. Усаживаясь справа от кенде, я невесело ухмыльнулся:

— Всё идёт к тому, что суд продлится до самого Рождества Христова. — При том, что в последнее время влияние христиан при дворе всё возрастало, я уже привык отмерять время византийскими праздниками наряду с привычными способами.

— Как я посмотрю, эта обязанность по младости лет для вас слишком тягостна, — усмехнулся мелек Онд. Его присутствие на королевском суде, в отличие от моего, было не обязательно, однако он всякий раз брал на себя труд высиживать его полностью, словно желая тем самым преподать мне урок.

— Лишь бы прошения были не слишком запутанными, — отозвался кенде. — Подчас один проситель стоит целой тьмы.

Я молча согласился, и замер в ожидании того, когда стражники впустят первых челобитчиков.

Разумеется, большинство их прошений невозможно было удовлетворить с ходу: как правило, требовалось разобраться, правомерна ли жалоба и в какой мере, а то и, бывало, клеветник сам получал наказание. Писец прилежно исписывал всё новые листы — удача, если удастся разобраться со всем этим до следующего королевского суда, а то некоторые разбирательства, случается, затягиваются на годы — иные достались мне от предыдущего корхи. Порой мне и самому приходила мысль, созвучная тому, что на разные лады не уставал повторять Онд: что зря я взялся за это дело — вместо того, чтобы скакать по степям с вольной конницей, вожусь теперь с горами пергаментов и книг, словно какой-то монах. Однако, вызвавшись на столь высокую должность, негоже бросать начатое.

Головная боль терзала меня всё сильнее, словно копыта необъезженного коня — молодые посевы, так что я начинал невольно морщиться от чересчур резких голосов и бликов факелов на начищенном оружии. Борясь с ней, я старался сосредоточиться на чём-то, не столь раздражающем взгляд — тогда-то фигура этого загадочного просителя и привлекла моё внимание. Сгорбленный и перекошенный, но в опрятной и чистой одежде, что сгодилась бы и дворянину, с заплетёнными в косы длинными седыми волосами, он чем-то напоминал талтоша из дикой глубинки, где до сих пор считают, что признак знающего человека — видимое увечье. Его возраст воистину непросто было угадать — с эдаким горбом и седыми волосами, которые нередко отличают посланцев богов с рождения. Поневоле я принялся гадать, что привело в королевский замок столь загадочного человека, не слишком внимательно слушая просителя, который докучливо жаловался на то, что сосед самовольно выкашивает заливные луга, используемые им под пастбище.

И всё же, сколько бы я ни гадал, я не мог предвидеть последующего — не мог и Онд, судя по тому, как он оторопел — будто увидел привидение. Да, по правде, знай он заранее, ни за что не позволил бы этому человеку дойти до кенде, так что могу поручиться, что для него это явилось такой же неожиданностью, как и для меня.

Стоит ли говорить, что я не признал этого человека: поначалу я и вовсе подумал, что он попросту безумен — из-за его чуднóго вида и невероятных признаний — однако в том, как он отвечал на вопросы кенде, спокойно и твёрдо, чувствовалась внутренняя сила, да и ясный взгляд тотчас опровергал любое обвинение в сумасшествии. Когда я приблизился к нему, чтобы рассмотреть, мне показалось, что передо мною на миг предстал один из героев древности, застывший перед сокрушительной волной неприятелей.

Несмотря на сразившее меня изумление, я не мог не заметить шепотков, которые, зародившись в рядах челобитчиков, следом поползли по скамьям дворян — и не без злорадства подумал, что теперь-то Онду непросто будет замять всё это. Видя, какой оборот приняло дело, кенде поспешил объявить о преждевременном окончании суда.

После этого мы вслед за ним перешли в другой зал, где уже накрыли на стол, не обращая внимания на вскипающую за нашими спинами волну недовольства.

Все молчали, пока кенде не заговорит первым. Осушив кубок вина, он бросил:

— И надо же было ему объявиться, стоило дюле уехать. Откуда он вообще взялся?

— Сдаётся мне, об этом следует спросить корху Кешё, — бросил на меня недобрый взгляд мелек Онд: похоже, он всерьёз подозревал, что это невероятное явление — моих рук дело.

— Как же я могу об этом знать, — не сдержался я, — если, в отличие от мелека, понятия не имею, где на самом деле находится мой племянник Леле?

— Я желаю видеть лекаря, который последним свидетельствовал о состоянии сына ишпана Дёзё. — Король со стуком поставил кубок на стол. — Помнится, он говорил, что молодой господин Леле страдает расстройством рассудка?

— Так и есть, господин, — поспешил ответить Онд. — До такой степени, что не способен вести связные речи, не говоря о том, чтобы явиться с обвинениями…

— Кстати, когда вы сами в последний раз видели Леле? — впился в него взглядом король.

— После того, как молодой господин Леле с матерью отбыли в Эрдей, — начал Онд, — я не раз собирался их навестить, но по причине отдалённости тех мест и множества дел, требующих моего внимания, я так и не осуществил этого намерения вплоть до нынешнего дня… К тому же после смерти матери сознание Леле помутилось, и Коппань сообщал, что он больше не узнаёт даже близких людей, так что, боюсь, в подобном визите больше нет смысла…

У меня прямо-таки язык чесался отбрить этого старого лиса, что, видимо, всё это время в столице его удерживало непреодолимое стремление совать свой нос в чужие дела, но вместо этого я лишь скрестил руки на груди, глядя на то, как он юлит.

— Иными словами, свыше семи лет назад, — отрубил кенде. — Однако достаточно хорошо представляете себе, как изменился ваш племянник, чтобы утверждать, что этот человек — не он.

— Мой племянник Коппань в своих посланиях давал мне достаточно подробные отчёты…

— Насколько я помню, ваш племянник Коппань не владеет грамотой, — не выдержал я. — Или эти семь лет он употребил на постижение наук?

— Послания составляет его писец, — возразил Онд.

— А он даже не в состоянии их прочесть, чтобы узнать, что тот написал, — не преминул заметить я. — По своему опыту, я не советовал бы полагаться на добросовестность писцов, если сам не можешь прочесть их эпистолы. — Не усидев за столом, я встал, принявшись расхаживать вдоль ряда окон — от них тянуло морозным воздухом, а мне только этого и надо было, чтобы прочистить голову.

Кенде, которому, по-видимому, наскучила наша перепалка, стукнул по столу ладонью:

— Раз так, то самым ближним человеком, видевшим Леле последним, является лекарь — Кешё, распорядись, чтобы он завтра явился ко мне, я желаю присутствовать, когда ему представят человека, именующего себя сыном Дёзё. Мелека же, — он перевёл смурной взгляд на Онда, — я попрошу немедленно послать за ишпаном Коппанем.

— Но, светлейший кенде, ведь перевал сейчас непреодолим… — запротестовал было мелек.

— Пусть добирается другой дорогой, — отрубил кенде. — И поторопится, если желает впредь пользоваться нашей благосклонностью. — По тому, как он это сказал, ясно было, что это распространяется и на самого мелека.

Испытывая невольное злорадство при виде того, как потемнело лицо Онда, как бы тот ни силился скрыть своё недовольство, я отлично сознавал, что в итоге эта история может выйти боком мне самому: даже толком ничего не зная, Онд уже пытается свалить вину на меня, а при его умении плести интриги не исключено, что он сможет обернуть всё в свою пользу. Потому перво-наперво я отдал своим доверенным людям распоряжение, чтобы разыскали того самого лекаря, старого господина Иллё — разумеется, я не велел им вытаскивать его из постели среди ночи, приказав дождаться его пробуждения, чтобы поутру немедленно доставить в замок.

На протяжении королевского суда я только и мог, что мечтать о том, как вернусь в свои покои и завалюсь, наконец, спать, однако после всего случившегося сна не было ни в одном глазу. Головная боль притупилась, но та ноющая тяжесть, которую она оставила по себе, была немногим лучше. Проворочавшись в бесплодных попытках уснуть хорошо за полночь, я поднялся, оставив мирно спящую жену, и вышел во двор, чтобы расхаживать под почти полной луной.

Разумеется, в памяти всплывали лишь мысли, связанные с просителем, которого мелек заклеймил самозванцем — прочие жалобы благополучно вылетели из головы, пока не разрешится эта, последняя, загадка. Образы сегодняшнего незнакомца сменились воспоминаниями о моём племяннике Леле, каким я его знал.

Не сказать, чтобы мы с ним когда-либо были близки — с тех пор, как Дёзё женился, я бывал у него не слишком часто, потому как у парня в расцвете юношеских лет не слишком-то много дел с остепенившимся старшим братом.

Из-за этого мне казалось, что его сын, который был лет на семь меня помладше, растёт стремительно, словно жеребёнок: из юркого крикливого малыша, который не чинясь награждал меня тумаками, но и сам достойно сносил ответные оплеухи, не бежал с плачем к отцу — он в одночасье превратился в смышлёного мальчонку, а потом неведомо как преобразился в чересчур бойкого отрока, который своим знанием латыни и саксонского мог бы запросто заткнуть меня за пояс.

Нельзя сказать, чтоб мы были особенно близки, и потому отчасти прав был Онд, заявляя, что, донимая его расспросами о племяннике, я пекусь лишь о собственной выгоде — и всё же я был искренне огорчён, когда до меня дошло известие о том, что Леле повредился умом. Это тем более потрясло меня, поскольку я-то помнил, насколько ясным и пытливым был его ум даже в совсем юные годы!

Что до смерти его матери, то в ту пору я был слишком молод, так что, признаться, воспринял эту весть довольно легко, ведь меня тогда куда больше занимало устройство собственной судьбы: пока рос, я полагал, что, возмужав, присоединюсь к походам кенде в далёкие страны, стяжая славу и богатство, однако после гибели старого кенде никто из молодых дворян вроде меня толком не мог сказать, что сулит им грядущее.

И всё-таки позже, когда молодой кенде удостоил меня должности корхи — не по заслугам, не по возрасту, тут, опять же, можно признать правоту моего извечного противника — участь племянника обеспокоила меня всерьёз: ведь как могу я вершить суд для всей страны, если не в состоянии разобраться с проблемами в собственной семье? Прежде всего, подозрения вызывало то, что по смерти Дёзё взявшийся заботиться о судьбе его близких Онд тут же распустил всех людей, служивших моему старшему брату — выходило, что моего племянника с тех самых пор окружили сплошь чужие ему люди. Потому первым делом я потребовал, чтобы Леле вернули в столицу, ведь ему в то время уже сравнялось семнадцать — тем паче по достижении совершеннолетия ему следовало прибыть ко двору и принять бразды правления своими землями. Тогда-то до меня впервые дошла злополучная весть о его недуге — кенде отправил лекаря, который полностью подтвердил слова мелека Онда, однако это лишь подстегнуло мои подозрения: как ни крути, а складывающаяся картина нравилась мне всё меньше.

Не стану утверждать, что при этом я вовсе не принимал во внимание того, что и сам могу стать наследником обширных земель, которыми владел Дёзё — но, будь дело только в этом, я едва ли стал бы возвышать голос против мелека, навлекая на себя немилость одного из влиятельнейших лиц двора. Возможно, поведи он себя иначе с самого начала, не зародилось бы той вражды, что в течение нескольких лет кряду не давала покоя ни ему, ни мне — однако на мои сомнения он ответил обвинениями, заявляя, что не пристало корхе подрывать основы справедливости, клевеща на честных людей ради выгоды. Уж не знаю, насколько кротким и всепрощающим надо быть, чтобы, услышав подобное, не проникнуться к этому человеку смертельной неприязнью, заклинающей во что бы то ни стало уличить его во лжи.

К сожалению, все мои попытки доискаться до правды в итоге лишь навлекли на себя недовольство дюлы — и самого кенде, который не раз давал понять, что вражда между ближниками уже стоит у него поперёк горла — и Онд не отставал, неустанно науськивая на меня своих покровителей. Сказать по правде, уж сам не знаю, как при всём при этом умудрился удержаться при дворе: пожалуй, кенде и впрямь высоко меня ценил, раз никак не мог сделать выбор между мною, зелёным ещё, по сути, неоперившимся юнцом, и человеком, верно служившим ещё его деду, которого поддерживает сам дюла — правая рука правителя и его былой наставник.

За то, что наш молодой кенде не отправился мстить за отца и старших братьев немедленно по восшествии на престол, злые языки не раз винили его в нерешительности, а то и в трусости — однако я-то знал, что слабодушием, и уж тем паче мягкосердечием он отнюдь не страдает, а потому понимал, что играю с огнём, продолжая растравливать эту рану, которую все почитали давным-давно зарубцевавшейся. Из-за этого, что греха таить, я прослыл не только выскочкой и склочником, но и падким на чужое самодуром. И всё же сегодняшнее явление того странного человека дало мне понять, что, по крайней мере, не я один препятствую тому, чтобы эта история благополучно покрывалась пылью и ржой, пока ни единая душа в стране не сохранит в памяти имени Леле.

Проведя бессонную ночь, наутро я первым делом отправился в камеру узника.


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 38. О голоде и золоте – Aranyról és éhségről (Араньрул эйш эйшэйгрул)

Предыдущая глава

Ирчи

Как выяснилось, мы вернулись аккурат вовремя: на следующий же день повалил густой снег, сродни тому, что застал нас на перевале, а потом ударил мороз. Останься мы наверху, нам, пожалуй, пришлось бы несладко – в эдакий холод не согреют и самые жаркие ласки. Здесь же, в натопленном доме, мы были словно под пуховым одеялом, из-под которого так не хочется вылезать стылым утром.

При взгляде на окошко, наполовину засыпанное снегом, у меня само собой сорвалось:

– Как-то там наши путники?

– Как думаешь, они уже добрались до Грана? – тут же встревожился Кемисэ. Сообразив, что зря ляпнул это при нём, я поспешил его успокоить:

– Конечно же, добрались. Небось, попивают себе вино и думают, не завалило ли нас снегом в этой глухой горной деревушке.

читать дальшеСказать по правде, сам я вовсе не был так уж уверен в своих словах: в голову тотчас полезли сотни мыслей о том, что могло с ними приключиться по дороге, лишая Вистана возможности прибыть на королевский суд вовремя – от новых головорезов, дружков-приятелей прежних, до превратностей погоды и обычных грабителей, предпочитающих промышлять зимой на малолюдных в это время года дорогах.

Усилием воли я прогнал эти помыслы прочь: хоть множество невзгод и впрямь сплотило нас, сделав почти что одной семьёй, отвечать за дальнейшую судьбу наших спутников я не мог. Такова судьба проводника: каким бы долгим ни был совместный путь, ваши дороги всё равно рано или поздно разойдутся.

Однако Кемисэ, похоже, поверил моим словам, хоть его лицо не покидала тень тревоги. Придвинувшись ко мне ближе – он сидел на одной лавке со мной, наблюдая за тем, как я плету из гибких прутьев силки на зайца – твердынец спросил, почему-то понизив голос:

– А если бы я не был ранен, и мы все вместе могли бы отправиться в Гран, тебе бы это было больше по нраву?

Задать более сложный вопрос он не мог. Силясь скрыть смущение, я опустил голову, старательно делая вид, что меня отвлекла работа, ошибку в которой я пытался исправить. Он тоже молчал, лишь усугубляя неловкость, и мне казалось, что уставленный на мой затылок взгляд тяжелеет с каждым мгновением, давя не хуже стального шишака [1].

– Ну, а чем бы мы могли им помочь? – наконец выдавил я. – Само собой, я… я тоже волнуюсь, как там у них… И, конечно, я вовсе не хотел, чтобы тебе пришлось страдать от ран… Но… по правде говоря, я рад, что остался здесь с тобой, – выпалил я на одном дыхании, чувствуя, как до самых ушей заливаюсь краской – признаться в этом неожиданно оказалось труднее всего прочего.

Казалось, из его взгляда мигом улетучилась тяжесть – вместо этого Кемисэ внезапно притянул меня к себе, и неловкое движение правой руки смахнуло наземь мою неоконченную работу, вновь превратив её в груду прутьев – но я и не думал возражать, утонув в поцелуе, столь же глубоком и безмолвном, как отсекшие нас от всего мира снега.


***

Жизнь успела войти в свою колею: в доме старосты по-прежнему не скупились на угощение для гостей, так что я знай себе отъедался на чужих хлебах, стараясь по мере сил подсобить по хозяйству, хоть меня всякий раз уверяли, что в этом нет нужды. Как и прежде, время от времени я выходил из дому – то на реку, то за дровами, то по делам, то просто поболтать, только теперь я брал с собой твердынца, к присутствию которого рядом со мной мало-помалу привыкли все жители. При этом он набирался новых слов, старательно пытаясь говорить на моём родном языке – остальным стоило немалого труда не посмеиваться над его уморительными ошибками, я же, не чинясь, заливался хохотом, впрочем, ничуть не обижавшим Кемисэ – он тотчас присоединялся ко мне, хоть и не понимал, что меня так насмешило.

Его рука также крепла день ото дня, что не могло не радовать меня – и, конечно, Дару, который вместо былых мрачных предзнаменований принялся вещать о том, как важно не останавливаться на достигнутом, так что вскоре Кемисэ под моим присмотром и рубил дрова, и пытался шить, и портил мои баклуши – впрочем, парочку его уродливых творений я, подвергнув осмеянию, припрятал на дно сумы. Пытался он и орудовать мечом – хоть от меня не укрылось, как, сделав пару пассов, он досадливо тряхнул головой, переложив клинок в левую руку.

Ходили мы и на зимнюю охоту – впрочем, от охоты было одно название: из-за Кемисэ я не решался заходить далеко, да и он по пути то и дело застывал, принимаясь оглядываться, словно попал в бог весть какое чудесное место; он так подолгу рассматривал пучки сухой травы, наросты льда на берегах упрямо журчащего ручья и сплетение безлистных ветвей на перламутрово-сером небе, что я принимался подпрыгивать на месте, хлопая в ладоши, чтобы не замёрзнуть – а иногда, не выдержав, дёргал за ближайшую ветку, и висящая на ней шапка снега валилась твердынцу за шиворот – а то и на запрокинутое лицо. После этого мы ударялись в детскую возню, закидывая друг друга снегом и валяясь по земле – а потом отогревались, кутаясь в одну доху у разведённого на скорую руку костерка.

Я так свыкся с этим неспешным монотонным течением жизни, что и думать забыл о том, что когда-то оно должно прерваться – и полагал, что Кемисэ разделяет мои чувства.

Однако как-то за утренней трапезой он неожиданно предложил:

– Я тут подумал… Может, нам и правда отправиться в Гран?

Я вопросительно воззрился на него, опустив ложку.

– Помнишь, ты собирался – перед тем, как мы обнаружили засаду? – добавил он.

– Тогда мне показалось, что тебе эта идея не особо по нраву, – бросил я, отправляя в рот новую ложку каши: при воспоминании о том, как обычно безропотный Кемисэ неожиданно взбеленился, убежав в ночь, у меня не возникало идеи предлагать это ему снова.

– С тех пор немало времени прошло, – возразил он. – И многое переменилось.

– Ну что же, почему бы и не Гран? – рассудил я. – В любом случае, в путь мы отправимся не раньше весны…

– Зачем же ждать весны? – вновь удивил меня Кемисэ. – Я уже вполне поправился.

– Не пойму, тебе со мной тут плохо, что ли? – не без обиды заявил я.

– Нет, но… – тут же смешался Кемисэ.

– Понял я, – ворчливо отозвался я. – Тебе не терпится увидеть Эгира – то-то ты его давеча вспоминал. Меня ему уже недостаточно…

Кемисэ в ответ лишь рассмеялся – и один этот беззаботный смех, вырвавшийся из самой глубины существа, подобно весёлому лесному ключу, утолил все мои тревоги и опасения. Поймав мою ладонь, он поцеловал её тыльную сторону, заверив:

– Мы туда только заглянем, а потом сможем отправиться, куда пожелаешь. Как тебе такой зарок?

Я в ответ поцеловал его в чистый лоб, напоследок припечатав:

– Кесекуса [Непоседа] [2].


***

В тот день, пока я ходил к реке стирать, Кемисэ вышел во двор, так что, вернувшись, я вновь застал его тренирующимся с мечом. Не желая упускать возможность насладиться подобным зрелищем, я поставил лохань на землю, опершись о калитку – и вскоре обнаружил, что за твердынцем, помимо меня, украдкой наблюдает немало любопытных глаз. При этом я в который раз поймал себя на мысли, что меня коробит подобное внимание, но было бы чересчур себялюбиво любоваться чем-то столь прекрасным в одиночку.

Так я думал до того момента, как из дому вышли те двое раненых в сражении у моста – похоже, они сами не ожидали наткнуться на твердынца, поскольку застыли в немой оторопи. Кемисэ, который, казалось, прежде не замечал безмолвных наблюдателей, мигом замер, опустив меч, и уставился на них неподвижным взглядом.

– Так этот мозгляк нас всех и уделал? – вырвалось у однорукого. В его голосе слышалось лишь подлинное изумление, однако никогда не знаешь, как быстро человек от удивления может перейти к озлобленности, так что я переместился, как бы невзначай остановившись между ними и Кемисэ. Однорукий сделал несколько шагов, огибая меня, и восхищённо бросил: – Тощий, что твой полоз, но и такой же юркий!

Второй, хромой, также сделал шаг к нему, бросив:

– Да из какого ты пекла вылез, эрдёг [3]?

Тут я не удержался: подскочил к нему и толкнул в грудь, совсем позабыв, что имею дело с воином – а рядом находится его приятель, пусть и однорукий, но куда более опытный.

– А вы откуда взялись на нашу голову, черти? У нас с вами не было никакой дурной крови – однако вы собирались нас всех перебить! Посмеешь оскорбить господина – голову оторву, ясно тебе? – последние слова я выкрикивал, отчаянно вырываясь – кто-то оттаскивал меня от замахнувшегося воина, а руку того, в свою очередь, перехватил его товарищ; потом я уже не мог их видеть, потому что их заслонил серый плащ Кемисэ.

Сам Дару, видимо, отлучился, потому что наводить порядок принялся старший сын, Сорвош [4], который меня и удерживал. Перво-наперво он накинулся на двух воинов:

– Вас пустили под этот кров с условием, чтобы никаких свар – хотите, чтобы вас тотчас выставили? – потом досталось и мне: – Ну а ты куда лезешь? Тоже мне, вояка!

Уж не знаю, понял ли Кемисэ хоть что-то из нашей перебранки, но он заслонил меня собой, заявив:

– Не трогайте его.

Сорвош мигом угомонился, переменив тон:

– Простите за беспокойство, господин Нерацу. Эти люди вас больше не потревожат. – Сердито зыркнув на меня напоследок, он развернулся к раненым – хромоногий угрюмо бурчал:

– Кинулся на меня, будто дикий пёс…

– Ты-то хоть на рожон не лезь, – тихо увещевал его однорукий, уводя со двора.

– Я прослежу за тем, чтобы они больше не попадались вам на глаза, простите за недосмотр, – добавил Сорвош, оглядываясь по сторонам, и мне пришло на ум, что кое-кто из домочадцев нынче получит выволочку. – Изволите вернуться в дом?

Кемисэ коротко кивнул, и мы прошли к себе. Не зная, какое впечатление произвело на него это столкновение, я не спешил его тормошить. Твердынец довольно долго сидел в молчаливой задумчивости, отчего мне показалось, что он не на шутку расстроен. Пытаясь его подбодрить, я повторил слова Сорвоша:

– Больше они тебе не попадутся, будь уверен. – Не дождавшись ответа, я добавил: – Спасибо, что заступился за меня – я, конечно, тоже хорош, мог бы не хлопать глазами, а спровадить их сразу: я-то понимаю, что тебе их видеть вовсе не в радость.

– Знаешь, покидая Твердыню, я до дрожи боялся людей – не знал, можно ли им верить, страшился оказаться в их власти – ведь вас так много, как можно противостоять подобной силе? А когда на нас в первый раз напали, то я даже не успел испугаться: я боялся только за тебя, ведь я думал, что тебя убили. – Совладав с внезапно севшим голосом, он продолжил: – Ну а когда мы собирались на ту битву… то я страшился лишь того, что не справлюсь, ведь эта задача и вправду казалась мне не по плечам. Я… больше не боюсь людей, – медленно проговорил он, подняв на меня глаза. – Тебе не стоит за меня беспокоиться.

Я лишь покачал головой в растерянности:

– Лучше б боялся – я и сам подчас не знаю, чего ожидать от других; куда уж тебе об этом судить…

– Зачем же мне об этом думать, если есть ты? – улыбнулся он, взяв мои ладони в свои – и правая казалась столь же живой и тёплой, как и левая.


***

Дару ничуть не возражал против нашего отбытия – сказать по правде, мне показалось, что я заметил в его взгляде облегчение, когда он согласно кивнул. Его можно было понять: всё же никогда не знаешь, чего ожидать, когда столь знатный господин живёт под твоим кровом. Тут и не ведаешь, откуда ждать беды: то ли кто-то точит на него зуб, то ли с ним самим что-то приключится, ну а твердынцы едва ли станут разбираться, кто виноват. Но сборы, само собой, займут некоторое время – по крайней мере, маяться бездельем мне больше не придётся. Теперь я дни напролёт бегал по деревне, выспрашивая, торгуясь, таская припасы взад-вперёд – вскоре они уже заняли изрядную часть амбара Дару, но, само собой, тот не жаловался.

Больше всего меня занимал вопрос, где раздобыть добрую повозку: в конце концов, пополнить припасы мы всегда сможем, заменить лошадь при необходимости – тоже, а вот с повозкой рисковать бы не хотелось: всё-таки ей предстоит стать нам домом на ближайший месяц, если не дольше. Обозрев все имеющиеся телеги, возки, арбы, с которыми хозяева готовы были расстаться, я пришёл к мысли, что придётся справить новую, с чем и пошёл к кузнецу. Тот сразу сказал, что времени это займёт не менее полудюжины дней, но он сделает всё в лучшем виде – похоже, он уже обсуждил этот вопрос со старостой, поскольку даже не заикнулся об оплате, а также сам рассудил, что в крытую повозку зимой нужна и жаровня, которую он сразу туда и установит.

Что до платы за припасы, повозку, лошадь и прочее потребное в пути, то Дару дал мне понять, чтобы я не беспокоился о расходах. На это я заверил, что непременно рассчитаюсь, если окажусь тут раньше, но пока что мне подобная помощь была очень даже кстати: хоть одни побрякушки Кемисэ, которыми он украшал Инанну, на мой взгляд, стоили целого состояния, но я, само собой, не собирался что-либо просить у него, а денег, полученных от Вистана, на всё про всё хватило бы в обрез.

По правде говоря, я покамест не слишком задумывался о дальнейших планах – все они сводились к тому, чтобы потратить честно заработанные деньги, а потом искать, где бы их раздобыть. Что касалось Кемисэ, то насчёт него я тоже предпочитал не загадывать: покуда он пожелает оставаться рядом со мной, я буду последним, кто станет донимать его помыслами о будущем.


***

День отбытия подошёл незаметно. Проститься с нами на двор вышли все домочадцы Дару. Напоследок талтош изрёк, глядя в сторону:

– Тот, кто вынес испытание голодом, не всегда сдюжит испытание золотом. Не сходи со своего пути, коли вступил на него.

– Золото-то у меня не засиживается, так что и беды от него не будет, – усмехнулся я в ответ. – И вам побольше золота и поменьше голода, деток и достатка.

Поблагодарив хозяина с хозяйкой за гостеприимство, я залез на козлы, протянув руку Кемисэ, но тот застыл на месте. Пару мгновений спустя он подошёл к талтошу и, склонившись, взял его за руку, прижав тыльную сторону кисти к своему лбу, после чего забрался на козлы, усевшись рядом.

За воротами нас уже провожало полдеревни: видимо, все, кто не успел надивиться на твердынца за время его пребывания, спешили восполнить это упущение. Кемисэ молча глядел по сторонам, пока мы не выехали за переделы Керитешфалу, и я не спешил прерывать молчание: меня самого одолевали думы, которые всегда накатывают в начале пути – светлые и грустные, отвлечённые и самые приземлённые – вроде того, какую погоду сулит небо и где ближайшее место для ночлега.

– Голодом и золотом, – рассеянно повторил я последние слова Дару, обратившись к Кемисэ: – Ну а ты преодолел испытания и тем, и другим – так, выходит, тебе больше нечего бояться?

Вместо того чтобы ответить на шутку, Кемисэ лишь отвернулся, поджав губы: даже проведя с ним столько времени, я до сих пор не мог угадать, как он отзовётся на то или иное походя брошенное слово.

– Я хотел сказать, что тебе правда есть чем гордиться, – добавил я, полагая, что он неверно меня понял. – Ты ведь вырос в неге, но при этом преодолел все испытания с такой стойкостью, что сделает честь любому бедняку.

– Знаешь, когда я в детстве падал или что-то болело, – наконец заговорил он, – то мой приёмный отец приговаривал: «Перетерпеть боль – невелика беда; жить с ней – вот настоящее испытание». – Взглянув на меня, он, видимо, догадался, что я ничего не понял из его слов, так что пояснил: – Я хочу сказать: сейчас мне кажется, что это здорово – жить вот такой, простой жизнью, научиться самому добывать себе хлеб, а если временами придётся голодать и мёрзнуть – то это не в тягость; но вырасти я в бедности, наверно, заговорил бы иначе.

Не на шутку задумавшись над его словами, я бросил, подстёгивая лошадёнку:

– Ну, знаешь, каждый может судить лишь о той жизни, которую прожил сам – и если считает, что она дурная, то он сам дурак. Ведь какая бы она ни была ему дана – жизнь есть жизнь. – Помедлив, я спросил: – Как считаешь, глупость сказал?

Но Кемисэ лишь качнул головой, едва заметно улыбнувшись.

– Так мой отец говорил, – признался я тогда. – Когда товарищи жаловались: мол, что за жизнь такая собачья, то неурожай, то мор – родиться бы господами, век не пришлось бы горевать, отчего ж нам досталась столь жалкая доля? – помедлив, я добавил: – Сам-то я никогда не жалел, что родился пастухом – но ведь я был ребёнком, а значит, не знал невзгод и горестей, все они доставались на долю родителей – так что и сам едва ли могу судить об этом.

Вместо ответа Кемисэ опустил голову мне на плечо, а спустя какое-то время, приподнявшись, припал к губам, закрывая весь обзор.

– Постой, – отстранил я его, натягивая поводья, и, когда лошадь встала, повернулся – чтобы больше ему не препятствовать.


Кемисэ

Прежде Дару не раз говорил, что до весны мне не стоит пускаться в путь, однако не противится нашему раннему отъезду.

– Вы и впрямь сильно окрепли после этого вашего похода, – не без удивления замечает он. – Хоть я по-прежнему считаю, что зимнее путешествие для вас не самая удачная идея, однако верю, что с Ирисом вам не грозит сгинуть по дороге.

Я лишь киваю, пряча улыбку: стыдно признаться, какое наслаждение мне дарит мысль о том, что я и вправду могу положиться на него почти во всём, хоть на время оставив тревожные мысли о будущем.

Однако это блаженное состояние духа разрушает следующий же вопрос Дару:

– Разумеется, вы можете сказать, что это не моего ума дело… но что вы собираетесь делать дальше?

Воздух в груди мигом смерзается в ледяной ком – я не знаю, что сказать на это.

– Для себя я всё решил, – наконец отвечаю я. – Но я не могу решать за него.

– Но ведь он по-прежнему ничего не знает?

– Он и не желает этого знать, – потупившись, признаю я. – Я не стану отягощать его этим, пока он сам того не захочет.

– Не мне вас судить, – качает головой Дару. – Вы избрали нелёгкий путь. Но далеко не всегда торная дорога ведёт в верном направлении. – Он собирается выйти, но я останавливаю его:

– Постойте… Я хотел сказать… – подобные вещи всегда вызывали у меня неловкость: ведь никогда не знаешь, не обидишь ли кого-то своим непродуманным даром. – Я желал бы… – продолжаю я, когда староста замирает – теперь-то выбора нет, надо закончить. – Ваш мост, тот, что рядом с хижиной… Я понимаю, что восстановить его стоит немалых усилий, но для путников, которых утомили горные тропы, он послужит верным путём к теплу и отдыху… Не могли бы вы позаботиться о том, чтобы наладить переправу, а также – чтобы в том доме всегда были припасы? – Закончив с этой речью, я тотчас лезу в суму, чтобы извлечь оттуда несколько золотых подвесок: – Прошу принять это за труды.

Как оказалось, я напрасно боялся отказа: рассмотрев драгоценности с задумчивым видом, талтош ответил лишь:

– Ваша щедрость воистину делает честь вашему славному имени. Можете быть уверены, что ваша воля будет исполнена в точности. – После этого, помедлив, он добавил: – И, само собой, вы можете вернуться сюда в любое время, когда бы вам ни заблагорассудилось – вас всегда будет ожидать тёплый приём.

Конец первой части


Примечания авторов:

О голоде и золоте – венг. Aranyról és éhségről (Араньрул эйш эйшэйгрул).

Мы хотели назвать эту главу «Никто не хочет думать о будущем», но передумали :-)

[1] Шишак – cтаринный шлем, заканчивающегося острием – шишом, вершина которого обычно увенчивалась небольшой шишкой. В русском языке появляется с XVII в., считается заимствованным из венгерского – sisak.

[2] Непоседа – венг. keszekusza.

[3] Эрдёг – венг. Ördög – чёрт, дьявол, правитель Подземного мира, бог смерти, болезней и зла. Вместе с Иштеном создал мир (в особенности всякие злокозненные вещи, вроде блох и комаров).

[4] Сорвош – венг. Szarvas, от слова «szarv» – рог.


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 37. Обещание – Fogadalom (Фогодолом)

Предыдущая глава

Это – версия главы с рейтингом NC-17 (для читателей, достигших 18-ти лет), глава с рейтингом R размещена здесь.

Ирчи

Наутро за завтраком я сообщил:

– Пожалуй, нам пора спускаться в деревню. Если сейчас выйдем, то к вечеру поспеем: спускаться-то сподручнее.

– Как, уже? – разочарованно отозвался Кемисэ.

– Так ведь еда, которую мы с собой прихватили, заканчивается, – не мудрствуя лукаво, поведал я. – А зимой тут не особо что раздобудешь, как ты, наверно, уже понял…

– Может, хотя бы пару дней ещё? – пригорюнился он.

Глядя на его расстроенное лицо, я не выдержал:

– Ну ладно, ещё один день, а завтра встанем пораньше – и в путь. Можем потом сюда вернуться, если это место тебе так полюбилось, – попытался подбодрить его я.

читать дальшеКазалось, он наконец смирился с неизбежным: во всяком случае, разговоров об этом больше не затевал. Я уж думал, что назавтра он опять начнёт канючить: останемся, мол, ещё на день – и потому украдкой отложил немного крупы и сушёного мяса на завтра, чтобы не маяться голодом, если что – однако Кемисэ полдня ходил за мной, требуя участия во всех делах, что мне было и на руку: чем больше он будет работать, тем скорее поправится его рука – а потом вышел на улицу, пока я возился с очагом. Я успел выгрести золу, намыть полати и стол: не оставлять же после себя грязь – и вновь развести огонь, а он всё не показывался. Выходя на улицу, я ожидал увидеть Кемисэ притулившимся где-нибудь в уголке и наверняка до чёртиков замёрзшим, однако моим глазам предстала совершенно иная картина.

Застыв словно бы в невероятно длинном шаге, Кемисэ медленно водил зажатым в вытянутой руке мечом, будто осваиваясь с его длиной и весом; внезапный выпад в другую сторону – и тонкий свист разрезаемого воздуха, в котором меч оставил мимолетный росчерк, подобный замысловатым греческим буквам. Ещё несколько шагов в сторону – и вновь неожиданный разворот: лишь взметнувшиеся полы одежд свидетельствовали о том, что только что их владелец находился в совершенно ином месте.

Я так и прирос к притолоке, заворожённый неописуемой красотой этих движений, то плавных, будто в густой патоке, то столь стремительных, что глаз не успевал их отследить. Казалось, я даже начинал слышать мелодию, которой подчиняется этот странный танец – её непривычный, чужеродный ритм настолько завораживал, что руки так и норовили приподняться, повторяя порхающие движения, из-за чего непросто было устоять на месте. Очередной шаг внезапно перешёл в стремительный полёт – меч повторил его дугу, словно сверкающее перо сказочной хищной птицы – и приземление вышло неожиданно бесшумным, словно и впрямь коснулись земли когти, чтобы тотчас оторваться от неё вновь – вместе с моим восхищённым взором.

Внезапно на ум пришли слова Дару: «Дракон без крыла – жалкое зрелище», и в глазах защипало. Земля воистину осиротела бы, лишись она подобного совершенства.

Казалось, Кемисэ вовсе не замечал меня, однако, сделав ещё пару выпадов, он остановился, смущённо бросив:

– Я слишком давно не брал в руки меча, и левой рукой это несподручно.

Чувствуя, что никакие слова не смогут передать моего восхищения, я взял его за руку, потянув в сторону хижины: хоть на мили вокруг не было ни одного наблюдателя, при свете дня под открытым небом мне было как-то неловко.

Внутри я велел ему:

– Обопрись о стену.

Он подчинился, всё ещё не понимая моего замысла. Я же проворно опустился на колени, раздвинув полы его халата и распустив пояс. Поражаясь тому, как же быстро он возбудился, я опустил ладони на его бёдра и провёл языком по горячей плоти, обхватив её губами. Много времени не потребовалось: вскоре меч, всё это время зажатый в руке Кемисэ, с тихим звоном упал на земляной пол. С усилием сглотнув вязкую жидкость, я прижался лбом к его подрагивающему животу, а затем, подняв глаза, поведал:

– Я ведь тоже кое-что тебе задолжал. Не думал, что я когда-то увижу что-то столь же прекрасное.

Опустившись на колени рядом со мной, Кемисэ обвил мои плечи руками:

– А я не думал, что когда-нибудь встречу подобного тебе.

– Да таких как я пруд пруди, – не удержавшись, фыркнул я.

– У нас есть поверье, – неторопливо начал он, не размыкая рук, – что у каждого есть тот, кого при рождении ему предназначили звёзды. И те, что занимаются подсчётом подобных союзов – самые высокочтимые люди Твердыни, не считая старейшин. – Помедлив, он продолжил: – Но когда родился я, мне не предрекли подобного союза: быть может, от того, что никто не хотел родниться с таким, как я, а может, моё положение было слишком высоким, чтобы подобрать мне равную пару – говорили об этом всякое. Как бы то ни было, теперь я понимаю причину: предназначенного мне не было в стенах Твердыни.

Чувствуя, что я должен что-то ответить на подобное признание, я сказал:

– Я тоже считаю, что для меня большáя удача повстречать тебя – прежде я ни о чём подобном и мечтать не мог.


***

Этой ночью мы в последний раз могли предаваться любовным утехам, не сдерживаясь, и я не преминул воспользоваться этой возможностью. Теперь я уже не смущался под взглядами Кемисэ: похоже, единственное, что его заботило – сорвать как можно больше цветов с этого луга, пока есть возможность, если мне дозволено так выразиться. Судя по его с трудом сдерживаемому нетерпению можно было подумать, что он и впрямь боится не дожить до завтра – или что я растаю, словно утренний туман, что ли.

На сей раз я намеренно сдерживал пыл Кемисэ, приговаривая: «Не торопись» – лишь когда мы оба разделись, я лёг на спину, уложив ноги ему на плечи – тем самым я повторил ту самую сцену из своего сна, и щёки вновь залил жар – то ли стыда, то ли возбуждения. Уже не путаясь в растерянности, Кемисэ обнял моё бедро и шёпотом спросил:

– Пора?

Я кивнул и, нащупав пальцы его правой руки, потянул к своему животу.

Толкнувшись в меня, он сделал паузу, чтобы убедиться, что я приму его без боли, и я нетерпеливо поторопил его:

– Давай, давай!

Наращивая темп, Кемисэ принялся целовать мою коленку и внутреннюю сторону бедра, затем, склонившись, подложил ладонь мне под затылок и, приподняв мою голову, припал к губам. Целуя меня, он наращивал темп, заставляя меня прижимать бёдра к животу. Чувствуя, что он близок к разрядке, я опустил руку на собственную плоть, чтобы не отставать, сплетая свои пальцы с его пока ещё слабыми, но уже обретшими уверенность. Неожиданно Кемисэ заговорил на каком-то гортанном наречии – хоть убейте, я не мог понять ни единого слова, кроме «Нерацу», раскатившегося по его нёбу почти животным рыком, который словно воочию сотряс все мои внутренности – и я неожиданно для себя самого вскрикнул, свалившись с головокружительного обрыва восторга. Он продолжал говорить, и звуки его голоса, неожиданного ставшего грубоватым и низким, пробирали до костей, отдаваясь в расходящихся по телу волнах наслаждения. Выкрикнув последнее слово в каком-то исступлённом неистовстве, он излился сам, на миг застыв ослепительно-красивой дугой в тёплых отсветах, золотом скользящих по шелковистой коже.

Когда он вышел из меня, я, поймав его прядь, сказал:

– Теперь ты должен объяснить мне, что ты только что говорил.

– Как будет «любимый»? – повторил он тихим голосом, к которому вернулась привычная мягкость.

– Он ещё и торгуется, – проворчал я, переворачиваясь на живот в мнимой обиде. Кемисэ без слов улёгся сверху, целуя мою спину: этот хитрец уже успел уяснить, что таким образом от меня можно добиться почти чего угодно – и всё же не этого незамысловатого слова, которое я давным-давно слышал от одного человека, и потому не желал слышать вновь.


Кемисэ

В первый раз мои движения сковывала робость – я пуще всего на свете боялся, что он отвергнет меня, неловкого и неумелого, нежеланного даже для собственной семьи, которого оттолкнули самые близкие и любимые люди.

Однако он не отвернулся от меня, раскрыл мне объятия, обдав добротой и теплом, коими одаривает всех – и в этой щедрости кроются и моё счастье, и моя беда. Он не обещает – но и не требует; не пускает за ему одному ведомый порог – но не страшится тьмы, что клубится за моим; он едва ли захочет пожертвовать ради меня хотя бы малой долей своей нынешней жизни – но разве я могу отплатить ему чем-то равноценным? Да и, глядя правде в глаза, так ли это важно, пока он рядом, такой близкий и тёплый, то колючий, то заботливый, то напористый, то уступчивый сверх всякой меры?

Чувствуя, как от прикосновения его горячей кожи к моим плечам, груди, бёдрам, поток крови разгоняется по жилам подобно лаве, я приникаю ладонями к этому жару и устремляюсь вперёд, к самому сердцу этого тепла, обжигающему и пульсирующему, словно легендарный вихрь в огненных недрах, из которого по преданию вылетел наш первородный предок. Постепенно поддаваясь его зову, растворяясь в нём, я чувствую, как что-то стремительно растёт и ширится в груди, словно внезапно лопнул тугой повод – я всегда думал, что, оторвавшись от своих сородичей, преступив их незыблемые законы, я перестану быть таким, как они, перестану быть собой – но только теперь я по-настоящему ощущаю свою принадлежность к своему роду – и кажется, что судорожно вывернутые плечи кричат о жажде полёта.

Поддаваясь рокоту, что исходит из самых глубин этой запрятанной прежде сущности, я, едва сознавая это, начинаю произносить слова клятвы – не свадебной, нет, но той, что приносят уверившиеся в вечной любви друг к другу, принимающие чужую душу за свою собственную:

– Раздуй моё пламя,

Развей мою тьму,

Наши сплавились судьбы –

Без тебя я обломок.


Даже в детстве, когда, читая про себя эти слова, я проводил по строчкам пальцами, в душе нарастал странный трепет – смутное предчувствие будущего парения, подобное отдалённым раскатам грома.

Чтобы понять всю жестокость этой клятвы, надо быть твердынцем – ведь её слова необратимы, после того, как они были произнесены, никому не под силу разорвать эти узы – даже тем, кто принёс обет. Сколько таких обломков мне доводилось видеть в жизни – и всё же недостаточно, чтобы по доброй воле сделаться одним из них?

Потому даже сейчас, в момент близящегося экстаза, превыше всего мне хочется крикнуть: «Не оставляй меня! Не причиняй мне увечье, в сравнении с которым отсохшая рука не стоит даже упоминания!» – но я знаю, что не могу этого сделать, ведь Дару был прав: слова вяжут крепче любой верёвки, потому вместо этого я упорно твержу:

– Развей мою тьму…

Мустре сутэ нерацу …
[1]


Ирчи

Мы вышли ещё затемно, чтобы поспеть до сумерек. Прошлым вечером заметно потеплело, и по земле стелился сырой туман, огибая кочки и собираясь в ложбинах молочными лужами. Едва мы сделали пару десятков шагов, как Кемисэ обернулся, глядя на оставленное нами пристанище – так смотрят на родной дом, который навсегда покидают ради дальних краёв. Я не торопил его – казалось, что я знаю мысли, которые посещают его в этот момент: «Вот место, где я пережил самые счастливые мгновения своей жизни – буду ли я так счастлив где-нибудь ещё?» Неожиданно и совершенно не к месту мне вспомнилось, как я сам убегал из дома – и при этом не обернулся, о чём жалею до сих пор.

Не говоря ни слова, я взял Кемисэ за руку, и он благодарно пожал мои пальцы, двинувшись следом.

– У нас так говорят, – бросил я, щурясь в сумерки, чтобы не пропустить хлещущие по лицу ветки, – что тот, кто заходил за грань смерти, свободен от воли судьбы: все руны, что предрекали его жизненный путь, стёрты, так что впредь он сам может сызнова писать всё, что ему заблагорассудится.

– А у нас говорят, что воля судьбы – в твоей крови, – тихо отозвался Кемисэ. – Потому, сколько от неё не беги, ты не сможешь убежать от самого себя.

– Что ж, своя кровь дурного не посоветует, – неуклюже пошутил я. – Всяко лучше прислушиваться к ней, чем к досужим домыслам. Как водится, корчмарь велит – отдохни, мельник велит – намели, кузнец – подкуй, а тебе бы впору стадо выгонять…

– Ну а мне бы хотелось… – начал он и замолчал, осторожно ступая по скользкой тропинке. Так и не дождавшись ответа, я поторопил:

– Чего бы тебе хотелось?

– Да вот так, выйти, идти себе куда глаза глядят и не возвращаться… Я так прежде забредал в горы, теша себя мыслью, что уйду насовсем, а потом… – Он вновь замолчал, и я не удержался от того, чтобы поддразнить его:

– Что, еда заканчивалась?

Кемисэ досадливо вздохнул, явно не оценив шутку.

– Вспоминал о том, что мне не выйти за эти стены, потому что там не ждёт ничего, кроме гибели.

В памяти всплыло его признание о страшных снах, и я понял, что и впрямь выбрал неудачную тему для подтрунивания. Положив руку ему на плечо, я спросил:

– Но теперь-то ты вышел наружу – и как тебе тут?

– Почти как дома, – улыбнулся он, и напряжение мигом спало. – Есть что-то хорошее, есть что-то плохое… Кто-то хочет тебе помочь, а кто-то – убить… Что-то ужасное, а что-то, – он вновь улыбнулся, поднимая глаза, – чудесное.

– По правде, я ожидал признания, что за таким славным парнем, как я, стоило идти хоть за тридевять земель, – бросил я, продолжая дурачиться.

– Стоило, – ухмыльнулся в ответ он. – Но ведь куда лучше, когда сокровище попадается внезапно, чем когда в его поисках приходится одолевать долгий путь?

– Верно, ещё и перехочешь по дороге, – фыркнул я. – Или окажется, что оно не стоило подобных усилий…


***

В деревне Дару встретил нас хмурым:

– Что-то вы там загостились. Я уж думал за вами посылать – не случилось ли чего.

– Господину Ке… Нерацу нужен был отдых, – пробормотал я, поневоле заливаясь краской, представляя, что за картина могла предстать глазам этих посланцев.

– Что ж, надеюсь, он пошёл ему на пользу, – всё ещё угрюмо отозвался Дару, и Кемисэ, уловив смысл сказанного, решительно двинулся к двери, отворив её правой рукой – со стороны казалось, будто она совсем здорова – скрывшись в сенях.

Дару лишь одобрительно кивнул, глядя ему вслед.

Осмотрев раны Кемисэ, талтош сообщил нам обоим, что они успешно зажили и всё, что требуется господину – это отдых и добрая пища. Поспешив исполнить этот наказ, я принёс ужин – хоть сейчас Кемисэ вполне мог бы есть за общим столом, у меня даже мысли не возникло предлагать это: во-первых, общество незнакомцев едва ли усилит его аппетит, а во-вторых, опять будут глазеть на него, будто на заморское чудо, что мне и самому не по нраву.

После еды Кемисэ по-хозяйски обхватил меня за шею, притягивая к себе для поцелуя; я подчинился, но, когда его руки заскользили ниже, шёпотом осадил твердынца:

– Нельзя шуметь – тут же люди за стеной!

Обидевшись, он оттолкнул меня, перебравшись с лавки на полати, и дулся весь вечер, упорно делая вид, что ему без разницы, тут я или ушёл. По правде, меня это лишь позабавило, ведь я чувствовал, что подобная холодность долго не продлится. И правда: когда я улёгся на полати, он, пусть и нарочито уткнулся носом в стенку, все же не велел мне убираться на лавку, а чуть позже, когда я уже начал задрёмывать, всё-таки развернулся и, обняв меня, прижался, чтобы тут же уснуть.

Теперь уже мне не спалось: я гладил заплетённые в тугую косу пряди, вдыхая исходящий от них лёгкий запах сырого леса и дыма, и неожиданно для себя шёпотом затянул ту самую песню, которую некогда пел в палатке, где мы пережидали непогоду:

– Не кручинься, мати, не жалей о сыне,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Я не принесу в наш дом беды отныне

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Пусть лишь дух в ночи я, можешь не бояться,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Коль приду я днём, то сможем мы обняться.

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…
[2]

Убаюканный собственным пением, я погрузился в сон, чем-то похожий на предыдущий: словно проникнув за ту глухую стену, я бродил по каменному лабиринту, погружённому в кромешную тьму, и откуда-то издалека долетало заунывное женское пение, тоскливое и зовущее. Какое-то время спустя к нему присоединился мужской голос – низкий и грубоватый, он на удивление искусно вторил женщине. Отчаявшись найти дорогу, я принялся подпевать им – и это неведомо как приближало меня к цели: чем дольше я пел, не прерываясь, тем отчётливее становились голоса. Вот на стенах заплясали отсветы факелов, которые позволили мне разглядеть, что каменные стены испещрены белыми полосами. Коснувшись их, я обнаружил, что это пряди седых волос; тут впереди замелькали пугающе искажённые тени и, преисполнившись неизъяснимого ужаса, я бросился прочь, не разбирая дороги: во тьму, в незнание, в небытие…

Проснувшись, я убедился, что вновь разбудил Кемисэ своим беспокойным сном.

– Прости, – бросил я. – Видимо, мне самому не помешает на ночь принять какой-нибудь отвар, чтобы не крутиться…

– Тебя что-то тревожит, – изрёк Кемисэ – не вопрос, а утверждение. – Не стоит глушить это зельями. – Он вновь улёгся, бросив в потолок: – Иначе эти сны так и будут преследовать тебя, пока ты к ним не прислушаешься.

– Знал бы ты, что за чушь мне снится, – хмыкнул я, – не стал бы так настаивать на этом.


Примечания:

Обещание – Fogadalom – в пер. с венг. «зарок, обет, обещание, решение».

[1] Мустре сутэ нерацу – это фраза из порождённого воображением авторов драконьего языка.

Нерацу – «разящий, поражающий» – все родовые имена твердынцев представляют собой причастия, поэтому оканчиваются на одну букву.

Мустре – «моя», сутэ – «тьма».

[2] Мати – устаревшее «мать», происходит от праслав. mati, от которого в числе прочего произошли чешск. máti, словацк. mať.

Песню, которую поёт Ирчи, можно послушать по этой ссылке.

Эту песню мы позаимствовали из исторического мюзикла «Toldi» композитора Дюла Сарка (Szarka Gyula), композиция «Прощание» (Búcsúzó), слова – из поэмы Яноша Араня «Толди».

Венгерский текст:

Édes anyámasszony, ne féljen kegyelmed:
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Nem hozok a házra semmi veszedelmet,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Jóllehet, hogy éjjel járok, mint a lélek,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
De ha nappal jőnék, tudja, megölnének.”
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe (Белемерюлни о мэйшэйгбе)

Предыдущая глава

Это - версия главы с рейтингом NC-17 (для читателей, достигших 18-ти лет), глава с рейтингом R размещена здесь.


Ирчи

Я ещё вчера раздобыл для Кемисэ доху под стать моей, так что поутру, помогая ему одеться, вручил её со словами:

– Теперь не будешь таскать мою.

Не похоже, чтобы обновка его порадовала, однако он безропотно влез в неё, готовясь к выходу. Кашель, по счастью, больше не давал о себе знать, так что мы благополучно простились с Дару.

читать дальше– Постой, а моя сумка где? – растерянно спросил Кемисэ после того, как я, накинув свою на плечи, кивнул ему головой – мол, выходим.

– Куда тебе ещё сумку, – бросил я, однако он неожиданно упёрся: усевшись на крыльцо, заявил:

– Неси мою, иначе никуда не пойдём.

Делать нечего – пришлось вытаскивать его суму и потратить время на то, чтобы набить её самыми лёгкими из припасов. Кемисэ же всё это время так и просидел на пороге, не двинувшись с места, заставляя домочадцев Дару опасливо обходить крыльцо, украдкой поглядывая на него с любопытством – он нипочём не желал вернуться в дом, словно бы боялся, что, стоит ступить за порог, и вся затея пойдёт прахом.

Наконец я кинул ему на колени сумку:

– Держи, коли неймётся.

Как бы то ни было, мой груз при этом изрядно полегчал, да и ему, вроде, было не тяжело, так что досада из-за непредвиденной задержки быстро сошла на нет.

От меня не укрылось, что Кемисэ прихватил с собой меч, но, пусть я и питал изрядные сомнения, что в его нынешнем состоянии он сможет воспользоваться оружием, кем бы я был, укажи я ему на это? К тому же, если меч придавал ему уверенности, то это всяко не повредит.

Проходя по деревне, он сам натянул капюшон пониже, но это не спасло его от любопытных взглядов: пусть у людей и хватало разумения не ходить за нами хвостом, собравшись толпой, но не глазеть на загадочного гостя было явно выше их сил. Даже мой не столь уж тонкий слух то и дело улавливал беглые шепотки: «Дракон… Убил в бою… Вернули с того света…» – и поневоле жалел, что не могу закрыть Кемисэ уши ладонями так же, как лицо – капюшоном.

Но вскоре мы покинули пределы селения, и вместо того, чтобы повести Кемисэ к мосту, куда так полюбили ходить Вистан с Инанной, я свернул выше, безошибочно отыскав петляющую по лесу потаённую тропу, по которой мы должны были спуститься с перевала, если бы все прошло как намечено. Палую листву укрывал лишь тонкий слой снега, так что поскользнуться было как нечего делать, поэтому я поначалу придерживал Кемисэ, пока не убедился, что на ногах он держится получше моего – он умудрился подхватить меня, когда я сам запнулся о торчащий корень.

Пусть мы шли молча, шагалось легко, будто за непринуждённой беседой: Кемисэ вертел головой по сторонам, словно выбравшийся на ярмарку ребёнок, и, глядя на него, я сам, казалось, начал видеть окружавший нас блёклый лес его глазами – глазами того, чья душа, подобно моей, рвётся на свободу, пусть та не дарует ни тепла, ни уюта, ни безопасности.

Ближе к полудню мы сделали привал, наскоро разведя костёр, и, хоть у Кемисэ теперь была собственная доха, я не преминул накинуть на него ещё и полу своей, образовав невероятно толстый кокон. Он благодарно опустил голову мне на плечо и прикрыл глаза, словно в крайнем утомлении. При виде этого во мне зашевелилось чувство вины, и я тихо спросил:

– Устал? Мы можем не идти дальше, просто вернёмся в деревню!

Он в ответ бросил, не поднимая головы и не размыкая век:

– Мы же тогда не пойдём туда, если вернёмся?

– Ну, отчего же, может, потом, когда окрепнешь, – принялся возражать я, не очень-то веря своим словам: мне самому казалось, что, разверни мы оглобли сейчас, потом у меня может не хватить решимости. – Может ты… Ну… – Горло внезапно сдавило, так что я с трудом произнёс: – Не хочешь?

Он наконец открыл глаза, и на меня в упор уставились необычайные штормовые омуты, источавшие невиданную прежде твёрдость.

– Нет, давай уж дойдём – я вовсе не устал.

И впрямь, после привала он не выказывал ни малейших признаков утомления, казалось, вознамерившись перещеголять меня в выносливости, так что мы добрались до заветной хижины ещё до темноты. В сгущающихся меж древесных стволов сумерках я с трудом различил крытую дёрном крышу на низеньком срубе. Судя по выражению лица Кемисэ, когда мы подошли поближе, лишь скромность помешала ему спросить, как в ней можно жить.

– Погоди, я затеплю очаг, сейчас там темень, – предупредил его я, ныряя в низкий дверной проём, и протянул ему руку, чтобы помочь спуститься по сходням. – И побереги голову, – добавил я, видя, что Кемисэ, зайдя, собирается распрямиться: мне-то потолок был аккурат по росту, а вот твердынец мог бы знатно приложиться головой.

Как я и ожидал, под навесом крыши обнаружился запас сухих дров, так что развести огонь в очаге ничего не стоило. Хоть неизбежная сырость ощущалась в воздухе, она отдавала лёгким грибным запахом, а не гнилостной затхлостью. Оглядывая бревенчатые стены с забитыми мхом щелями, деревянные полати, очаг, лавку и стол у стены, Кемисэ признал:

– А тут довольно уютно.

– Вот-вот будет ещё и тепло, – пообещал я и, велев Кемисэ сидеть смирно и отдыхать, принялся за растопку и готовку. Пока я был занят, дело позволяло мне отвлечься, но уже под конец приготовлений к ужину я почувствовал, что меня ощутимо потряхивает, а сердце так и норовит сорваться в бешеный галоп. Как ни крути, а так робеть мне не доводилось никогда – даже будучи зелёным юнцом – так что я поневоле задумался, уж не подцепил ли я лихорадку от своего болезного друга.

Тот всё это время так и просидел в молчании, причём на лице у него застыло какое-то прямо-таки торжественное выражение, словно он собирается не приступить к трапезе в обществе давнего попутчика, а ожидает приёма у самого кенде [короля]. Подавая на стол, я попытался было скрасить повисшую тишину шутками и прибаутками, но даже мне самому казалось, что в полумраке хижины они звучат странно, и, хоть Кемисэ всякий раз добросовестно улыбался, его улыбки казались малость вымученными.

После ужина я убрал со стола – и понял, что мне уже нечем занять руки: не надо возиться ни с палаткой, ни со скотиной – даже отвар для Кемисэ и тот стоит на столе в котелке. У меня мелькнула заполошная мысль отправиться за дровами в темнеющие сумерки, но я безошибочно распознал в ней проявление малодушия и усилием воли вновь опустился на накрытые овчиной полати рядом с Кемисэ. Тот, казалось, намеренно избегал моего взгляда, левой рукой комкая подол на колене – глядя на его застывшее лицо, я понял, что он попросту боится – ещё сильнее, чем я сам.

Чувствуя себя мальчонкой, который впервые отважился подарить понравившейся девчушке из соседней деревни резную ложку, я осторожно придвинулся к нему поближе и жестом бережным, как прикосновение к дремлющей бабочке, коснулся его волос – той самой золотой ленточки в косе, которую ещё вчера вплетал я сам. Он повернулся ко мне, так и не поднимая глаз, при этом вид у него был такой, словно он готов грохнуться в обморок. По-видимому, именно так выглядит невинная девушка, с трепетом ожидающая первой брачной ночи.

Зарывшись пальцами в его волосы, я бережно притянул его лицо к себе и шёпотом повторил:

– Я не стану делать того, чего ты не захочешь.

– Я… – наконец нарушил своё молчание он и, склонив голову, покаянно бросил: – Я не умею.

Несмотря на всю серьёзность момента и сострадание к своему до смерти перепуганному другу в тот момент мне больше всего хотелось рассмеяться во весь голос. Пусть мне и удалось усмирить этот порыв, лицо расплылось в улыбке, о которой говорят: «щёки треснут». Зарывшись носом в его волосы, я пообещал:

– Я научу тебя всему, чему пожелаешь.

Мы не торопились: я давал ему время превозмочь робость, он также не стремился ускорить темп, сдерживаемый потаённым страхом. У меня мелькнула мысль, что лучше бы ему в невесты попалась опытная девушка – а то, чего доброго, он не сообразит, что с ней делать, отчаянно боясь сотворить что-то не так. Быть может, я бы так не церемонился, попросту веля ему подчиняться своим порывам, если бы сам не опасался причинить Кемисэ вред: пусть тело в моих объятиях казалось сильным и гибким, в памяти то и дело всплывала кровь на его губах и лицо, перекошенное внезапным страданием.

– Можно пока ничего не делать, если не хочешь, – предложил я, опустив руку ему на затылок.

– Я боюсь того, что может случиться завтра, – выдохнул он, прижимаясь ко мне всем телом, и в его голосе я уловил подлинный страх. – Хочу соединиться с тобой сегодня, тогда мне будет не страшно.

– Не говори так, – нервно усмехнулся я. – Сам я вовсе не собираюсь умирать.

– Вот и славно, – совершенно серьёзно отозвался он. – Пока ты живёшь, ты для меня словно солнце за тучами, даже если ты далеко.

От подобного признания я лишился дара речи – покачав головой, только и вымолвил, что:

– Кесе.

Целуя его, чтобы прекратить этот поток признаний, ошеломляющий своей наивной чистосердечностью, я с горечью думал: «Конечно, это не так – разумеется, ты меня забудешь, как всегда забывают. Может, где-то в глубинах памяти, словно на дне дедовского сундука, сохранится воспоминание о чем-то тёплом и радостном, как летняя нега, которое столь тесно переплелось с ощущением юности и силы, что кажется их олицетворением – но едва ли ты при этом вспомнишь моё имя… А вот твоё я точно не забуду, ведь оно выжжено у меня на сердце теми горячими камнями: колесо единая мера истинной свободы…»

От этих невесёлых мыслей меня отвлекло то, что Кемисэ, наконец, набравшись решимости, запустил руку мне под рубашку – пробежав по пояснице, пальцы остановились на лопатке, напряжённые, словно он готов был их отдёрнуть при любом признаке неодобрения с моей стороны.

Не удержавшись, я выдохнул:

– Да, – готовый хоть всю ночь просидеть неподвижно, лишь бы он вот так гладил меня по спине прохладной рукой. Почувствовав это, Кемисэ наконец-то позволил себе расслабиться. Движения ладони, ласкающей спину, стали увереннее, вызывая у меня сдавленные стоны – я уже готов был махнуть рукой на твёрдое решение не ускорять события, отчаянно желая большего. И Кемисэ, казалось, был со мной солидарен: опустив руку, он попытался стащить с меня рубаху, но одной рукой, в движениях которой ещё чувствовались отголоски недавней раны, сделать это было не так-то просто – и я просто последовал его воле, скинув её одним движением.

Не останавливаясь на этом, он потянулся к штанам – я позволил бы ему вволю помучиться с завязками, но слишком жаждал возвращения этих прикосновений, а потому не замедлил снять их самостоятельно, зардевшись при этом то ли от жара очага, то ли от стыда за свою нескладность. Прежде мне никогда не доводилось переживать на этот счёт, но, как ни крути, в сравнении со мной Кемисэ был едва ли не небожителем – или тюндёр, как та, о которой сказывал Вистан – безупречно гладкая кожа, которой позавидовала бы иная девица, сложение настолько ладное, что, казалось, создав его, природа достигла своего предела, а черты лица – одновременно твёрдые и нежные, будто у принца, каковым он, впрочем, и являлся. Даже увечья, избороздившие его тело темными шрамами, ничуть не умаляли этой красоты – словно патина, лишь подчёркивающая ценность древнего сокровища.

Отчаянно боясь прочесть приговор во взгляде Кемисэ, я поспешил развернуться спиной – и испытал одно-единственное мгновение мучительной неуверенности, не зная, захочет ли коснуться меня тот, перед кем благоговейно трепетало моё сердце – прежде чем он опустил руку мне на плечо и, проведя по спине от плеча до самого низа, коснулся её губами – выбившиеся пряди волос защекотали кожу. Казалось, все кости и мышцы разом растаяли от этого прикосновения – не хотелось даже шевелиться, чтобы не потревожить заполошно бьющегося сердца, а внизу живота заныло так, что впору было стонать в голос от невысказанных желаний.

Прижимаясь к моей спине, Кемисэ принялся целовать мои плечи и шею, поднимаясь к затылку; в то же время, судя по возне, которую я чувствовал словно на грани сознания, он умудрился развязать собственный пояс – а вот прикосновение горячей плоти я почувствовал очень даже отчётливо, пусть оно и было совсем мимолётным – приникнув на мгновение, Кемисэ отпрянул, будто это ощущение и его обожгло огнём, пробудив от марева страсти, застившего рассудок. Не на шутку испугавшись, как бы он и впрямь не пошёл на попятный, я подался назад, упираясь ягодицами в его живот, и к своему облегчению понял, что только этого он и ждал, похоже, нуждаясь в столь немудрёном подтверждении твёрдости моих намерений, поскольку, вместо того, чтобы отодвинуться, он устремился мне навстречу, прижимаясь к моему бедру так, словно хотел со мной слиться. Заведя руку назад, я направил его движение – и в тот же миг уткнулся лбом в густой мех дохи, повинуясь толчку, породившему взрыв боли – столь мучительно-знакомой, в несущей в своей раздирающей ярости залог будущего удовольствия.

Как все неопытные любовники, он был жесток – не умея сдержать свои порывы, попросту не ведая, что медленное наращивание скорости несёт в себе больше наслаждения, чем грубый напор – но в то мгновение именно этого я и жаждал: отречения от себя на грани с самопожертвованием, которым я хотя бы отчасти мог возместить то, что Кемисэ пострадал за меня, невредимого, взять на себя хотя бы часть его муки и беспомощности. Прогнувшись в пояснице, я лишь шире развёл бёдра, покоряясь заданному им темпу, и ждал, пока болезненные толчки сменятся внезапными вспышками блаженства, чью вкрадчивую поступь я уже ощущал в потаённых глубинах своего естества. И всё же первая из них, как всегда, застала меня врасплох. С шумом втянув воздух, я выдохнул его со стоном, выгибаясь ещё сильнее, чтобы ставшая необычайно чувствительной кожа груди прижалась к щекочущему её меху – в это мгновение я отчаянно жаждал любых прикосновений – того, что внутри меня, и руки Кемисэ, придерживающей меня за бедро, было недостаточно – и я потянулся к собственной промежности, обхватывая восставшую плоть, а с губ сорвалось всхлипывающее:

– Дёршабб… тёбб… [Быстрее… ещё…] [1]

Хоть Кемисэ не мог понять значение этих слов, он словно почувствовал, в чём я нуждаюсь: полностью выходя, он вновь с размаха вбивался внутрь, вырывая у меня новые судорожные вскрики. Прильнув к моей спине, он провёл рукой по животу и, нащупав мою руку, принялся гладить меня, с поразительной быстротой поймав нужный ритм: похоже, за ту пару раз, что ему довелось этим заниматься, он и впрямь немало усвоил, схватывая на лету – в то же время его губы коснулись того самого места между лопаток, что даже при случайном касании лишало меня последних капель рассудка – и, словно покоряясь этому безмолвному дозволению, я излился с протяжным стоном, зарывшись щекой в овчину – и даже не сразу понял, что причина окутавшей меня темноты – мои плотно зажмуренные веки.

После пары толчков, которые я ощущал словно сквозь пелену тумана, внутренности захлестнуло тёплой волной, а рука, обхватившая меня поперёк ставшего липким живота, дрогнула, и над ухом раздался судорожный вздох – словно у ныряльщика, наконец-то показавшегося над поверхностью воды – после чего Кемисэ навалился мне на спину всей своей тяжестью, словно у него внезапно отказали все мускулы. Однако какую-то пару мгновений спустя он приподнялся, опираясь рукой о полати, и прерывающимся голосом бросил:

– П-прости.

Хоть все мои мышцы и суставы ныли так, словно я только что вышел из противостояния с медведем, я умудрился перевернуться на спину, вглядываясь в его лицо: больше всего я опасался прочесть на нём тот самый тип сожаления: «Не стоило в это ввязываться», а то и: «До чего же всё это на поверку отвратительно». Однако я так и не сумел толком разобрать, что на нём написано, ибо Кемисэ тотчас улёгся на полати рядом со мной и, обвив мои плечи рукой, спрятал лицо в изгибе шеи. Это должно бы меня раздосадовать, но прижавшееся ко мне тело в расхристанных одеяниях дарило такое ощущение покоя и умиротворённости, что, не заботясь более ни о чём, я приподнялся лишь затем, чтобы, взявшись за его бесчувственную руку, закинуть её к себе на шею, довершая объятие, после чего накрылся полой его халата и погрузился в самый сладкий сон за последние годы.


***

Проснулся я от того, что меня начал пробирать озноб: огонь в очаге догорел, и из отверстия дымохода под крышей тянуло холодом, а крохотное окошко уже давно налилось светом дня. Надо было встать, развести огонь и нагреть воду: сам бы я ограничился тем, что ополоснулся бы прямо в текущем рядом с хижиной ручье, но едва ли Кемисэ подобный способ будет по нраву.

Первое же движение отозвалось вспышкой боли. Превозмогая её, я попытался выбраться из-под руки Кемисэ, но он, не просыпаясь, лишь крепче обхватил меня – его, похоже, всё устраивало. Видя, что будить его всё равно придется, я поцеловал его в лоб, в переносицу и наконец приник к губам. Тут его глаза наконец распахнулись будто бы в мгновенном испуге, но настороженность в них мигом сменилась туманом неги, и он ответил на поцелуй, прижимаясь всем телом, а ладонь поехала вниз, собственническим движением ложась на ягодицу. Чувствуя, что он снова возбуждён, я поспешил перехватить его руку:

– Не-не-не, так не пойдёт, – и уселся на полатях, причём лицо исказила невольная судорога боли. Заметив это, он прикрыл рот ладонью, сокрушённо забормотав:

– Я же говорил, что ничего не умею… Что я натворил…

– Ничего такого, о чём следовало бы жалеть, – заверил его я.

– Ты больше… не захочешь?.. – бросил он, пряча взгляд.

– Захочу, – заверил его я, целуя в макушку склонённой головы. – Но вот не прямо сейчас. – Поскольку он по-прежнему не поднимал глаза, я обнял его за плечи и заверил, уткнувшись носом в волосы: – Конечно, тебе ещё есть чему поучиться… но, поверь, мне никогда не было так хорошо, как этой ночью.

Тут он наконец поднял голову, приникнув к моим губам с такой осторожностью, словно он целовал крылья бабочки:

– Я никогда не думал, что кто-нибудь может полюбить меня вот так.

– Ты заслуживаешь куда большего, – совершенно искренне ответил я и, понизив голос, добавил: – И всё же я рад, что твой первый раз достался мне.

– А кинчем [моё сокровище], – повторил он, зажмурившись.

– Брось меня так называть, а то зазнаюсь, – пошутил я.

– Тогда как будет «любимый»? – улыбнулся он в ответ.

Зардевшись от подобного вопроса, я бросил:

– Ирчи.

– Врёшь, – усмехнулся Кемисэ.

– А тебе откуда знать? – поддразнил его я. – Когда выучишь язык как следует, так узнаешь!

После этого я натянул рубаху и штаны и, поднявшись на ноги, сказал:

– Я пойду за водой, а как вернусь, разведу огонь – не замёрзнешь? – с этими словами я накинул на плечи Кемисэ полу дохи, однако тот решительно отстранил её:

– Я сам принесу воды, а ты отдыхай.

– Нашёлся тоже помощничек, – вздохнул я. – Много ты там натаскаешь, с одной-то рукой? – при этом я умолчал, что ему и вторую руку перетруждать ни к чему. Кемисэ же без слов наклонился к ведру и подцепил его пальцами недвижной прежде правой руки – ему удалось приподнять ведро на пару ладоней от пола, прежде чем оно выскользнуло из безвольных пальцев, с глухим стуком упав на земляной пол. При этом на лице Кемисэ появилось такое выражение, что я поспешил отречься от своих слов:

– Ладно-ладно, идём вместе! Только чур не жаловаться потом!

После того, как я помог Кемисэ одеться как следует, вручив ему пустое ведро, второе я вновь вложил в его правую руку, сжав его пальцы вокруг дужки своими, сам же прихватил кадушку под мышку – такой странной парочкой мы и двинулись к ручью. Там я велел Кемисэ:

– Набери вёдра, – и сам принялся пристраивать кадушку в заводи ниже по течению, чтобы в неё налилась холодная как лёд вода.

Видя, как Кемисэ неуклюже зачерпывает воду, я едва удержался от того, чтобы отобрать у него ведро, но смирил этот порыв. Стоило мне отвернуться, как ведро стукнулось о мою кадушку: видимо, не удержалось в замёрзших пальцах. Вытащив его, я подметил, что оно набралось ровно наполовину, и невозмутимо велел:

– Ну вот, а теперь второе.

Другое ведро Кемисэ кое-как вытянул сам, при этом разлив половину себе на сапоги. Вытащив изрядно потяжелевшую кадушку, я с трудом разогнулся и, подойдя к растерянно топчущемуся рядом с ведром твердынцу, взял его за руки – разумеется, холодные как ледышки – и принялся отогревать пальцы дыханием. На лице Кемисэ появилось невероятно сосредоточенное выражение, и я не сразу заметил, что неуклюже оглаживающие мои губы пальцы принадлежат правой руке.

Обрадовавшись этому немудрёному достижению, я обнял его, и правая рука скользнула мне на плечи, устроившись там умиротворяюще-согревающим грузом. Так мы и стояли, радуясь, что нам некуда торопиться, а в шаге от нас журчал ручей, и поневоле мне вспомнилась похожая сцена несколькими днями ранее – какой далёкой она казалась теперь!

Насладившись моментом сполна, я бросил:

– Ну что ж, пойдём обратно! – и собирался подхватить кадушку одной рукой, чтобы второй взять ведро, но Кемисэ заверил меня:

– Я сам донесу! – и, без труда подняв одно ведро, кое-как подцепил второе правой рукой – ему и впрямь удалось оторвать его от земли, чтобы переставить на какой-то шаг вперёд, затем – на ещё один. Пусть таким манером он провозился бы до ночи, я не стал ему мешать: вместо этого отнёс кадушку, по-быстрому затеплил очаг, после чего вернулся к своему горе-водоносу, чтобы забрать у него вёдра, и, по-видимому, вовремя: он выглядел совсем вымотанным этой немудрящей работёнкой.

***

Сказать по правде, прежде мне не доводилось проводить так много времени, целуясь и обнимаясь в своё удовольствие – во всяком случае с мужчиной: обычно эти мгновения были весьма краткими, да и далеко не всегда мне самому хотелось их продления. А уж то, с какой готовностью Кемисэ отзывался на малейший знак внимания, определённо было со мной впервые: мне поневоле подумалось, что теплом его в детстве не особенно баловали. Впрочем, учитывая, что он рос в приёмной семье, это было и не удивительно: как ни добры бывают те, что из великодушия приняли на воспитание чужих детей, свои-то всё равно ближе и роднее.

День так и пролетел незаметно – казалось, сумерки попросту задёрнули свою занавесь, не дожидаясь его конца. Глядя на темнеющее окошко жадным взглядом, Кемисэ бросил:

– Пожалуй, уже и ко сну собираться пора?..

– Так вот о чём у вас все помыслы, – шутливо упрекнул его я. – Готов поспорить, у вас отнюдь не сон на уме?..

Стоит ли говорить, что этим я изрядно его смутил: спрятав глаза, он даже малость отодвинулся от меня на лавке.

– Что же вы, господин Нерацу, – продолжал поддразнивать его я. – Отступитесь от своих слов? – Добившись недоумённого взгляда в свой адрес, я шёпотом продолжил, приблизив губы вплотную к его уху: – А как же необычайная награда, которую вы мне столь щедро сулили?

При виде того, как загорелись его глаза, я потянул его на полати.


***

Он было принялся вновь стаскивать с меня одежду, но я остановил его:

– Погоди, встань на колени. – Дождавшись, пока он усядется на пятки, я своевольно оседлал его бёдра, бросив: – Хочу видеть тебя. – С этими словами я неторопливо переплёл наши пальцы, впившись в его губы в довольно развязном поцелуе: я впервые позволил себе, лизнув его губу, проникнуть в рот языком, и он не возражал. Переместив его руки на свою талию, я обхватил его за спину и толкнулся бёдрами, ощущая, как моя твердеющая плоть упёрлась на его восставшую. Сам он, скованный моим телом, ничего не мог поделать, кроме как покориться дразняще-медленному ритму моих вздымающихся бёдер; не в силах терпеть, он потянулся к моему поясу, явно намереваясь подстегнуть темп, но я перехватил его левую руку, вновь заведя себе за спину. Не беря в толк, что я задумал, Кемисэ попытался было выдернуть руку, но я удержал его, с усмешкой бросив: – У тебя ведь есть и вторая рука, так ведь? – С этими словами я вовсе прекратил двигаться, ожидая его реакции.

Похоже, даже движение плеча, которым он перекинул руку вперед, далось Кемисэ с трудом, однако он и впрямь принялся развязывать узел едва подчиняющимися пальцами, уткнувшись лбом мне в плечо – провозившись какое-то время, он, пару раз порывисто дёрнув, ещё сильнее затянул узел, так что справиться с ним не оставалось никакой возможности. И всё же Кемисэ не оставлял очевидно безнадёжных попыток – за одно это можно было преисполниться уважением к нему.

Наконец, отпустив его запястье, я сам принялся за узел и парой выверенных движений распустил его, вновь ухватив Кемисэ за левое запястье, которое принялся целовать, пока он приканчивал узел парой движений. После этого мы справлялись с одеждой вместе – как с моей, так и с его. Неторопливо спуская халаты с его плеча, я покрывал поцелуями его плечи и шею, возобновив движение, и вскоре Кемисэ начал хватать воздух с короткими стонами, переходящими во вскрики, изо всех сил прижимая меня к себе за талию. Продолжая целовать его шею, я запустил руку между нашими телами, принимаясь оглаживать притиснутую друг к другу горячую плоть, и капельки влаги с моей вспотевшей кожи размазывались по его груди – безупречно сухой и гладкой. Наконец он выгнулся, излившись мне на руку – вскоре и я с удовлетворенным вздохом опустился на полати, прижавшись к нему в последний раз.

Стерев слезинку, выступившую в уголке глаза Кемисэ, я хотел было натянуть одежду ему на плечи, но тут моё внимание привлекла тёмная полоса на правой руке – прежде я не обращал на неё внимания: хватало других поводов для волнения. Проведя пальцем по её неровной поверхности, я спросил:

– Что, рана ещё не зажила? Это ж было, кабы вспомнить… – Я нахмурился, восстанавливая в памяти первую схватку с людьми Коппаня. – Недели три назад уже, вроде, должна бы зарубцеваться.

Кемисэ поспешил натянуть рукав, кратко бросив:

– Зажила, – причём в его голосе мне послышалась чуть ли не злость.

– Так а в чём тогда дело? – растерялся я. – Ты должен сказать мне, если там что не так.

– Всё так. – Поколебавшись, он нехотя вновь спустил рукав – на какое-то мгновение: – Это – новая кожа, взамен повреждённой, – после чего вновь спрятал шрам, словно стыдясь. Однако он не препятствовал мне, когда я запустил руку за ворот, чтобы посмотреть на его левое плечо: рана на нём уже затянулась похожей сероватой коркой, слегка бугристой на ощупь, будто чешуя ужа – это тем паче поражало по контрасту с окружающей шрам безупречно гладкой кожей.

Запустив руку под мою рубашку, он бережно провёл по спине:

– У тебя ведь тоже есть свои шрамы.

– Ты прав, в этом мы похожи, – усмехнулся я, не особенно желая развивать эту тему. Вместо этого я предложил: – А ну-ка обними меня! – Когда Кемисэ с готовностью обхватил мои плечи левой рукой, я добавил: – Как следует! – и он, поднатужившись, закинул правую руку мне на шею, после чего запустил непослушные пальцы в волосы.

– Вот теперь всё как подобает, – похвалил его я.

На сей раз мы спали как полагается: на чистой постели, под тёплым одеялом – засыпая, я полагал, что на сей раз и сам полдня не вылезу из кровати, пока очаг окончательно не прогорит, а у нас от голода не подведёт животы. Однако явившийся мне сон вовсе не располагал к беззаботной неге.

***

Я очутился перед глухой каменной стеной – она уходила в такую вышину, что видно было лишь рассечённое ею хмурое небо. В этой стене не было ни единого окна или двери, и всё же я зачем-то бродил вдоль неё в бесплодных попытках проникнуть внутрь. Влажный камень под пальцами обжигал холодом, сковывающим не только руки, но и душу. Из-за стены слышались приглушённые голоса – то смутно знакомые, то совсем чужие, мужские и женские, старые и юные. Они молили о помощи, но я даже не знал, кого – меня они видеть не могли, равно как и знать, что я совсем близко, за стеной – я же отчего-то не решался окликнуть этих людей, будто боялся дать ложную надежду.

Внезапно из-за стены раздался окрик, краткий, словно карканье вороны, и всё же явно принадлежавший человеку. Я резко развернулся, но моим глазам предстала лишь простёршаяся до самого горизонта серая равнина, бескрайняя и бесплодная. Стоило мне отвернуться, как окрик раздался снова, отчего меня будто прошило молнией, заставив вновь обернуться, причём мне показалось, что в этих отрывистых звуках я узнаю своё имя – и вновь ничего.

Так повторилось ещё несколько раз, пока я не решился развернуться спиной к стене, поджидая то неведомое, что меня окликало – лопатки обдало холодом, и внезапно унылая равнина зарябила перед глазами, а в мои плечи вцепились невесть откуда взявшиеся руки, пригвождая меня к камню. Я рванулся изо всех сил, однако руки держали намертво, а в ушах раздался вкрадчивый шёпот:

– Тебе останется лишь смотреть.

На равнине замелькали какие-то смутные тени: мне показалось, что я вижу скачущих коней, сполохи мечей, бредущие куда-то толпы народа; больше всего на свете мне хотелось опять развернуться лицом к стене, чтобы ничего этого не видеть, но неведомый голос продолжал настаивать:

– Смотри, смотри!

***

…Я очнулся от того, что Кемисэ тряс меня за плечо, на его лице застыла тревога.

– Ты говорил во сне, – поведал он. – Что тебе привиделось?

– Обычный кошмар. – Отделавшись этим, я вновь улёгся, не желая вспоминать этот сон.

Однако Кемисэ не унимался: опираясь на локоть, он навис надо мной:

– Сначала ты говорил что-то непонятное, а потом: «Отпусти меня!»

Бросив на него удивлённый взгляд, я спросил:

– Разве? Тебе показалось. – Видя, что он никак не желает успокоиться на этом – вместо того, чтобы лечь, он уселся на полатях, созерцая пляшущие на стене красноватые отблески очага – я шутливо добавил: – Давай-ка спи, а то утром тебя будет не поднять.

– Помнишь, тогда, когда ты свалился в реку… – вновь заговорил он.

– Опять будешь винить меня за безрассудство? – усмехнулся я.

Но он мотнул головой:

– Тогда, когда ты лежал в беспамятстве, ты тоже говорил во сне. Эгир сказал, что это был язык склави. Это правда?

Я не на шутку задумался, прежде чем ответить: откуда мне знать, какие отношения у твердынцев со склави? Судя по напряжению, угадывающемуся в его голосе, этот вопрос Кемисэ задал отнюдь не из праздного любопытства. Решив наконец, что правда всё равно так или иначе выплывет наружу, я честно ответил:

– Ну да, моя мать – склави.

По правде, я ожидал какой угодно реакции, но уж никак не того, что его приподнятые плечи тотчас расслабятся:

– Значит, Эгир был прав.

– И что? – не удержался я. – Он что-то имеет против склави?

Кемисэ пожал плечами:

– Вряд ли – иначе он бы так за тебя не беспокоился. – На моё хмыканье он добавил: – На самом деле, ты ему очень нравишься – тем, что ты такой самостоятельный и смелый в столь юные годы. – Понизив голос, он прибавил: – И мне тоже.

– Ну, ты-то ему всяко нравишься больше, – буркнул я, изрядно смущённый таким признанием. – Ты бы видел, как он убивался над тобой, когда ты лежал раненый.

Помедлив, Кемисэ неожиданно бросил, глянув на меня искоса:

– Я тоже полукровка.

– Это как же? – вырвалось у меня. – Ты ж твердынец – а они, вроде, не выходят наружу… Или… у вас там несколько народов живёт? – не на шутку призадумался я, понимая, что ничего не знаю о твердынцах – возможно, Дару был отчасти прав, говоря, что мне не помешало бы разузнать о них заранее.

– Я наполовину человек, – скороговоркой бросил он таким тоном, каким иные признаются в тяжких грехах – чтобы сказать поскорее, пока не иссякла решимость.

Стоит ли говорить, что этим он окончательно поставил меня в тупик – мои брови так и съехались к переносице, так что вид у меня, должно быть, сделался преглупейший.

Теперь он, напротив, выталкивал слова по одному, словно они застревали в горле, будто колючки, причиняя невыносимые страдания:

– Была… война. Меня… зачали… в плену.

Эти шесть слов поразили меня подобно грому – в памяти мигом всплыло, как Кемисэ трясся от страха, повторяя: «Они пришли за мной».

– Вот это я вижу во сне, – потупился он.

Я не знал, что на это сказать – и потому просто обнял его, притягивая к себе, ощущая, как его вновь бьёт мелкая дрожь. Чувствуя, что я просто обязан ответить на это признание, я поведал:

– Я видел стену, за которой были какие-то люди – кажется, они меня звали. Потом меня сзади кто-то окликнул, я повернулся – и меня схватили за плечи руки, выросшие прямо из стены, а перед глазами началась какая-то нелепица. Сущая глупость, правда ведь?

Кемисэ медленно погладил меня по волосам, и вот так, не размыкая объятий, мы улеглись на полатях, чтобы проспать до утра без сновидений.



Кемисэ

Когда я лежу рядом с Ирчи у очага, ещё источающего ровное красноватое свечение, мне вспоминаются предания про далёкое море, чьи волны омывают теплом, унося прочь всякое воспоминание о холоде – их ласковое прикосновение завораживает, подобно танцу водорослей, длинных, словно волосы богинь. Я никогда не мог взять в толк, как наши дальние предки могли покинуть столь чудесное место – почему не пожертвовали жизнью, зайдя поглубже в эти обволакивающие лаской воды, не опустились на дно, раскинувшись на его мягком ложе, без сожалений выпустив из груди последний воздух – чтобы остаться здесь навек, слиться с морем, вечно качаться на его волнах, которые медленно разбирают тебя по крупице, делая единым целым с собой. Я бы остался.

Я бы остался. Но моё море иное – оно не готово с бесстрастной благостью принять всё, что ему предложат, его волны отталкивают, выкидывая на берег при малейшей попытке зайти поглубже.

Как будет «любимый»? Если бы ты знал, что в душе я называю тебя куда более нежным словом, исполненным счастливой обречённости, ликующей тоски, зашедшей в тупик надежды.

Мне кажется, что мы оба, сами того не замечая, угодили в капкан, словно муха в патоку. Время, которое я отчаянно желаю остановить, сгустилось, заставляя болезненно переживать каждое мгновение радости: я будто стою на краю обрыва, откуда мне рано или поздно придётся прыгнуть, и тяну время – вот я ещё дышу, вот ещё бьётся сердце… Эти мгновения – словно долгий праздничный день: поначалу кажется, что он длится бесконечно долго, но слишком быстро заканчивается.

И всё же я был бы худшим из неблагодарных, если бы осмелился жаловаться, что дарованное мне счастье оказалось слишком коротким, зная, что в мире есть те, кому не перепало и крупицы. Коснувшись плеча засыпающего Ирчи, я вжимаюсь лицом в изгиб его шеи – просто потому, что могу – и полной грудью вдыхаю горьковатый запах остывающего пота, который поневоле будит в теле куда более отчётливые воспоминания, чем те, на которые способен разум.

Я знаю одно: я не уйду по доброй воле. И даже если эти волны выбросят меня на берег, я войду в них снова.


Примечания:

В венгерском названии главы Belemerülni - в букв. пер. "погрузиться", но также имеет значение "баловаться" и даже "обручиться".

[1] Дёршабб – Gyorsabb – венг. «быстрее». Тёбб – Több – венг. «больше, ещё».


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 12. Шаг навстречу – Lépés felé (Лейпэйш фэлей)

Предыдущая глава

Ирчи

После сборов мы разделили поклажу поровну, само собой, исключая господина Вистана – этот себя бы дотащил, так что на его долю досталась лишь пара одеял – а на мула навьючили палатку и почти все продовольствие. Пока Эгир с Инанной закрепляли поклажу на муле, я, пользуясь своими портняжными навыками, по-быстрому соорудил пару заплечных мешков – для себя и для твердынца, ведь свой, поудобнее, решил отдать Инанне.

Прилаживая на спину одно из моих творений, Нерацу то и дело морщился; мне бы уже тогда обратить на это внимание, но я решил, что таким образом он выражает недовольство по поводу груза, предстоящей дороги, моего неказистого мешка – в общем, всего на свете. В другое время я бы, может, и подбодрил его, но тогда, как вы понимаете, подобного соблазна не возникало: ведь кто, как не он, повинен в этой мясорубке и последующем бегстве?

читать дальшеЗадерживаться на этом жутком месте ни у кого не было ни малейшего желания, так что мы двинулись в путь, когда солнце еще не достигло зенита, насколько можно было судить по расплывчатому светлому пятну за завесой набежавших облаков и еле просматривающимся теням. Тонкий слой снега легко ложился под ноги, так что мы знай себе шли, немного забирая вверх: там пролегала тропа, которой пользовались охотники, собиратели трав и, как я подозревал, лихие люди, укрывающиеся от карающей руки ишпана – узкая, не слишком ровная и местами пропадающая вовсе, зато едва ли отряд конников сможет ее одолеть, да и отыскать сейчас, когда снег до неузнаваемости преображал даже привычную местность.

Что до нашей компании, то направлением интересовался один Эгир, который, похоже, всерьез опасался, что мы можем заплутать – то и дело спрашивал, не пора ли показаться моей хваленой тропе, и так ли я уверен, что мы уже ее не прошли. Впрочем, даже эти назойливые расспросы я воспринимал как развлечение, ведь прочими овладело угрюмое молчание – не знаю, что за думы посещали их, а я так прикидывал, не зря ли мы бросили мечи: если наша дорога и впредь была бы такой торной, то я мог бы с легкостью их дотащить, а нет – так и выбросил бы под ближайшим кустом. Вдоволь насокрушавшись, я тотчас принялся корить себя за подобные мысли: а что как в ночи мертвые воины вернутся за своим оружием, что я тогда стал бы делать? Лук-то еще ладно, – при этой мысли я покосился на Эгира, – а вот добрый металл вполне способен привлечь духов с того света…

Пусть мысли меня одолевали самые пустяковые, они помогали бороться с тупой головной болью – словно обруч сдавил – и подкатывающей слабостью, не имевшей ничего общего ни с моей поклажей, ни с дорогой в гору – чай, случалось и козлят затаскивать по куда более крутым склонам. Свою лепту в это вносил и снег: как я ни щурился, несмотря на затянувшие небо облака, белые отсветы все же проникали под веки, заколачивая в голову все новые гвозди.

Миновав ельник, мы вскоре свернули и побрели вдоль опушки, а когда Эгир в очередной раз спросил про хваленую тропу, я, бесстыдно ухмыляясь, поведал ему, что по ней самой он сейчас и идет. Украдкой я то и дело поглядывал на Вистана, надеясь, что смогу, сославшись на него, сделать привал; однако тот весьма бодро хромал бок о бок с Инанной, шуруя в снегу своей палкой, так что за нами, помимо следов и отпечатков копыт, тянулся размашистый змеевидный след, и лишь иногда останавливался, чтобы оглянуться назад и прислушаться к посвисту ветра, который напевал свою песню где-то на высоте.

Наконец я не выдержал – узнай об этом мои братья-товарищи, точно подняли бы на смех – остановившись позади скопления здоровенных валунов, поросших чахлым кустарником, объявил:

– Наверно, нам всем не помешает передохнуть. Скоро начнет смеркаться, а тут есть и укрытие от ветра, и хворост…

Однако Вистан тотчас вмешался:

– Быть может, нам стоит отойти подальше – еще достаточно светло.

Мысленно пожелав ему второго горба на спину, я смирился с неизбежным: если уж этот еле держащийся на ногах калека способен ковылять дальше, то мне, стойкому сыну гор, проявлять слабость и вовсе постыдно. Вновь надев лямку, которую уже спустил было с плеча, я отозвался, подавив вздох:

– Что ж, давайте, хотя не поручусь, что до ночи нам встретится столь же хорошее место для ночлега.

Однако на сей раз мою сторону неожиданно принял весь отряд: сердито сверкнув глазами, Эгир заявил:

– Это еще зачем – чтобы потом на пару дней там застрять, потому что наутро никто не в силах подняться на ноги? Или чтобы заплутать на ночь глядя и все равно сюда вернуться?

– Думаю, что после всех этих испытаний нам и впрямь необходим хотя бы краткий отдых, чтобы восстановить силы, – добавила Инанна. При этом мне подумалось, что она, быть может, беспокоится обо мне, догадавшись о моем недомогании, отчего внутри разлилось тепло, согревая задеревеневшие внутренности.

– Не стоит искушать судьбу, – каким-то лающим голосом добавил твердынец. – Чудо, что ты до сих пор не свалился, – добавил он, обращаясь ко мне, хоть тут мог бы и промолчать: я-то не упоминал о том, что у него самого был вид, словно у моей младшей сестренки, которая упросила меня взять ее по грибы, а потом не раз пожалела о своем желании, мужественно тащась за мной следом под грузом полного короба.

Как бы то ни было, главным было то, что мы все-таки встали лагерем в этом уютном, защищенном от ветра месте, откуда хорошо просматривалась уже пройденная нами дорога. Конечно, я не питал иллюзий насчет того, что мы успеем скрыться, покажись на ней темные фигуры всадников, но все же это внушало хоть какую-то уверенность.

Стоило нам поставить палатку, как твердынец шмыгнул туда – хорошенькое дело, мы будем работать, сооружая костер и стряпая ужин, а он знай себе полеживать на меховых одеялах! А с другой стороны, может, оно и лучше, что он не будет путаться под ногами – рассудив так, я вместе с Эгиром отправился за хворостом.

Сухие с виду сучья оказались невероятно упрямы, когда мы принялись отдирать их от скалы, так что, немного помаявшись с ними, Эгир велел:

– Принеси-ка топор.

Сказать по правде, одна мысль о том, как придется бить топором по смерзшемуся дереву, отдавалась в голове вспышками боли, словно кто-то колотил топорищем прямо по макушке, однако привередничать было не след – дрова сами собой не заготовятся.

Отправившись за топором в палатку, я обнаружил, что твердынец, вместо того, чтобы предаваться безмятежному отдыху, спустив верхний халат с плеча, отдирает рукав нижнего трясущимися пальцами от того, что не могло быть ничем иным, как запекшейся раной – ржаво-бурые пятна на светлой ткани говорили сами за себя. На его темно-синем верхнем одеянии кровь была совсем не видна, да и, сказать по правде, прежде мне недосуг было приглядываться.

Опешив, я не придумал ничего лучшего, как ляпнуть:

– Это еще что?

– Царапина, – досадливо отозвался Нерацу, поспешно натягивая халат на плечо.

– Что, жаждете, чтоб вам руку по плечо отпилили? – выпалил я – тут сказались и усталость, и раздражение, и, что уж там говорить, испуг. – Что вам стоило сказать сразу – а теперь эта ваша царапина, небось, еще и загноится! Сейчас вернусь – и чтоб без разговоров! – велел я, хоть сам толком не знал, что имею в виду.

Как я уже упоминал, мои лекарские навыки не отличаются полнотой и разнообразием, но промыть и заштопать рану я умею, так что, выйдя к костру, я попросил Инанну отлить мне в плошку закипевшей воды, а сам принялся рыться в своей суме.

На вопрос недовольного Эгира:

– Где топор? – Я не менее раздосадованно ответил:

– Тут у нас один, похоже, возомнил себя Аттилой. – Вытащив швейные принадлежности, я лишь махнул рукой в сторону изумленных Вистана с Инанной: мол, сам справлюсь.

Хоть я не ожидал, что твердынец подчинится моему наказу, тот и впрямь прекратил отдирать рукав и вместо этого принялся копаться в своей суме.

– У вас бинты есть? – без предисловий начал я: разумеется, ткань на них имелась и у меня, но зачем я буду тратить свой запас – рука-то его, в конце концов. Он беспрекословно протянул мне целый моток идеально чистых и ровных полос ткани – даже жалко использовать – а также блестящую серебряную иглу. При виде подобной диковины я аж обомлел, невольно залюбовавшись, но на этом сюрпризы не кончились – следующим в моих руках оказался моток шелковых нитей. Оторопев, я поневоле задумался: что еще есть у этого парня в сумке?

Тряхнув головой, чтобы отогнать эти назойливые мысли, я наконец приступил к делу, осторожно отмачивая рукав водой. Когда он наконец смог спустить с плеча и нижний халат, я убедился, что все и вправду не так уж плохо: рана поверхностная, рассечена лишь кожа, так что, сведя края раны, я взялся за шитье. Игла оказалась славной не только на вид – ходила в руках столь споро, словно я всю жизнь только ей и пользовался. Пара стежков – и готово: когда заживет, останется лишь подобный этой самой шелковой ниточке белесый шрам, а иначе я готов во всеуслышание признать, что у меня руки растут не из того места.

К его чести, испытание твердынец выдержал безропотно, не ноя и не скуля, как многие, казалось бы, крепкие и храбрые парни.

– Вот и все, – ободряюще бросил я, едва удержавшись от того, чтобы похлопать его по спине. – Сейчас приложим смолы, и тогда уж точно все пойдет на лад.

– Это что еще за варварский метод? – вскинулся твердынец.

– Может, и варварский, зато проверенный. Всех так лечили, никто еще не помер, – проворчал я. – Скажите спасибо, что не навоз с золой – многие советуют.

– И поэтому ты твердишь про отпиленные руки? – Подняв глаза, я и впрямь увидел на его лице улыбку – с ума сойти, он еще и шутить умеет!

– Вам-то что волноваться – у вас есть запасная, – ответствовал я.

И все же мои заверения его не убедили: достав какую-то скляночку, он самолично смазал рану резко пахнущей мазью, после чего доверил мне ее забинтовать.

– Ну вот, – подытожил я, придирчиво глядя на белую руку, которая в полумраке палатки словно бы светилась, затмевая даже белоснежный бинт, – теперь заживет – не успеете заметить.

– Если что, ты должен мне руку, – вновь сострил он – от другого мне подобная шутка едва ли пришлась бы по нраву, но Нерацу явно требовалось поощрить даже за столь немудреные попытки, так что я искренне рассмеялся, пообещав:

– Если найдется лишняя.

Пока я с ним возился, у костра кипела работа: похлебка уже булькала вовсю, а рядом с костром громоздилась целая куча хвороста. Прихватив второй котелок, твердынец зачерпнул в него немного снега и протянул Инанне, чтобы она и его пристроила над огнем, а затем вернулся со своим мешком и принялся кидать туда, как мне показалось, все подряд, впрочем, иногда присматриваясь и принюхиваясь. Какие-то травы я узнал по запаху: мяту, чабрец, пустырник, какие-то – по виду: хвощ и ромашку.

Когда это варево вскипело, твердынец выплеснул его в свою чашку и велел мне выпить. На вкус оно оказалось не менее гадким, чем на вид, так что я чуть не выплюнул первый же глоток и поневоле задумался, не решил ли он отравить меня в отместку за непрошеное вмешательство; во всяком случае, поиздеваться надо мной он вознамерился точно.

Снег вокруг костра начал таять, так что приходилось отодвигаться, чтобы не попасть в лужу слякоти, и одновременно тянуться к костру, чтобы ухватить хоть какие-то крохи исходящего от него тепла. В столь стылую погоду славно было бы разжечь костер в палатке и рассесться вокруг него, но при том, что теперь нам предстояло ютиться в ней впятером, это было просто-напросто невозможно: в таком случае кому-то пришлось бы спать поперек кострища. При мысли об этом я невольно посетовал, что мы бросили не эту палатку, а более просторную – разрезанный бок я бы уж как-нибудь зачинил; а с другой стороны, именно из-за размеров ее и тащить было бы несподручно.

За едой я украдкой посматривал на Нерацу – не беспокоит ли его забинтованная рука, но он, вроде как, взбодрился, и даже аппетит к нему вернулся, чего нельзя было сказать обо мне: свет от костра в сгущающейся тьме резал глаза, от дыма голова разболелась еще пуще, так что я, извинившись, что рано оставляю круг у костра, отправился в палатку, так толком и не поев. Там я забрался в самый угол – хоть тесно и из-под полога тянет холодом, зато не будут топтать и пихать, когда соберутся спать остальные.

Палатке, которая прежде принимала лишь троих, предстояло вместить в себя пятерых, так что теснотища и духота наверняка будут знатные. Запах дыма продолжал преследовать меня и во сне – и от входа в палатку, и от собственной одежды. Им же были пронизаны и все мои сновидения: мне то снился пожар в большом замке, со взлетающими к самому небу сполохами огня, то, как я бреду под дождем на пепелище, и небо хмурится под стать земле, словно копоть осела и на тучах. Сквозь сон я чувствовал, как кто-то касается моего лба, и думал, что это, наверно, мать, а значит, мне вот-вот вставать, и хотелось спрятаться под своей овчиной, из-под которой меня неизбежно выманит запах теплого молока и свежего хлеба.

***

Проснувшись, по наступившей тишине я безошибочно понял, что пошел снег. Мягкие касания на пологе палатки были почти неощутимы, словно по крыше бродит большой пушистый кот. Повернувшись, я увидел, что рядом со мной притулился твердынец – видимо, потому, что я остался единственным в этой компании, кого он мог бы счесть «своим».

В скупых отсветах от входа было видно, что, несмотря на тесноту, палатка словно бы разделилась надвое: в меньшем закутке жались мы с твердынцем, в большем – все остальные. Инанна разместилась по центру – в самом теплом и уютном месте, и заодно ей, как поднимающейся на ноги раньше всех, легко выйти из палатки, не потревожив остальных. За ней между верными спутниками притулился Вистан, а к ледяному пологу лег Эгир – оставалось надеяться, что его не просквозит, а то я лишусь единственного сильного и толкового помощника, что в нашем положении смерти подобно.

Решив, что, раз я вчера столь бессовестно бросил своих спутников, то сегодня мне надо бы приналечь на работу, привечая их горячим завтраком, я осторожно, стараясь не разбудить твердынца, выбрался из-под одеяла, набросив его на Нерацу, чтобы тому не дуло из-под полога. Горы встретили меня сумерками, в которых крупные снежные хлопья казались сыплющим с неба пеплом. Стояла такая тишина, что легко было представить себе, что мы забрались в самое безлюдное место на земле, хоть я и помнил, что точно такое же безмолвие стоит и на окраине деревни подобным снежным утром перед рассветом.

Разгребя заснеженный лапник, которым на ночь прикрыли костровище, я принялся раздувать тлеющие угли. Снег ложился на мохнатую овчину дохи и шапку, словно ненавязчивые касания материнского взгляда, и казалось, просиди я тут достаточно долго, снег сам построит надо мной и костром шатер, в котором мы сможем прожить до самой весны.

За спиной раздалось испуганное аханье Инанны:

– Ирчи, я тебя приняла за медведя! – поведала она, хватаясь за сердце преувеличенно-испуганным жестом, когда я обернулся к ней. – Как ты? – спросила она, присаживаясь на колени рядом со мной.

Пусть соблазн пожаловаться был велик, я с ним справился, честно ответив:

– Сегодня гораздо лучше – видимо, просто надо было выспаться как следует.

– А может, помогло снадобье, – предположила Инанна.

– Может быть, – нехотя признал я.

Молчать, когда мне в кои-то веки выпала возможность поговорить с ней наедине, было совсем уж глупо, и потому я бросил словно бы в пространство:

– Жаль, что все так сложилось – не очень-то благонадежные вам достались спутники. – В ответ на ее непонимающий взгляд я повинился: – Втравил я вас в неприятности, сам того не зная – надо было вам выбрать другого проводника.

– Но ведь другие не согласились. – Инанна то ли пожала плечами, то ли поежилась в зябких сумерках: занимающийся костер еще не давал тепла, а снег умудрялся забиваться в самые незначительные щели под ворот, открывая холоду все новые пути, коими тот не медлил воспользоваться.

– И правильно сделали, как видно, – рассудил я, бережно раскладывая ветки гнездом вокруг разгорающейся сердцевины. – У меня ведь с самого начала были дурные предчувствия насчет этого твердынца.

Я суеверно оглянулся на полог палатки – мне показалось, что он шевельнулся – но, рассудил я, вздумай Нерацу подслушивать, он все равно ничего не поймет: наедине с Инанной я, разумеется, перешел на родное для нас обоих наречие.

– Когда мне предложили вести его через горы, я отказался наотрез, – не преминул сообщить я, непроизвольно выпячивая грудь, словно вновь участвовал в том горячем споре, – но меня… в общем, уговорили, – признал я, несколько сникнув. – А ведь если бы я прислушался к своим опасениям…

Инанна не спешила отзываться на мои признания: отведя глаза, она словно бы думала о чем-то своем, но когда я решил было, что ей попросту неохота со мной разговаривать и я зря навязываюсь, она вымолвила:

– Как знать, чем бы тогда всё обернулось – нам не дано судить о грядущем.

Это суждение более подходило какому-нибудь брюзгливому старцу, возомнившему себя носителем народной мудрости, чем красивой женщине, а потому я, пожалуй, чересчур резко отозвался:

– Ну уж о чем-то мне судить вполне по силам – а именно, о том, что от некоторых не жди ничего, кроме неприятностей.

Инанна бросила на меня удивленный взгляд, словно не понимая, что вызвало подобную вспышку раздражения с моей стороны – я уже почти ожидал, что сейчас она изречет еще что-нибудь наставительное, вроде того, что мне грех жаловаться, ведь я сам хорош – ничего не смог поделать, кроме как получить по башке – но она лишь бросила почти с обидой:

– А если бы они приходили по мою душу или по твою – что бы это изменило?

Казалось бы, ничего особенного она не сказала, но меня вдруг прихватило запоздалое раскаяние: в самом деле, с какой стати я взъелся на этого несчастного твердынца? Ведь, если подумать, он-то влип больше, чем все мы вместе взятые: не видать ему покоя, пока за спиной не закроются ворота их Цитадели. Сам он, что ли, натравил на себя этих головорезов? Он и перепугался-то больше всех нас вместе взятых – так мне тогда показалось. Признавая ее правоту, я нехотя проворчал:

– Да я же ничего такого не имел в виду! Само собой, я бы встал на защиту любого, кого взялся вести – если, конечно, он не закоренелый преступник. – «Встал бы на защиту, ага», – невольно подумалось мне – покамест все мои боевые таланты сводятся к получению затрещин. По счастью, Инанна почла за нужное не развивать эту тему, вместо этого примирительно заметив:

– Все хорошо, что хорошо кончается.

«Если бы», – вздохнул я про себя, но вслух высказываться, само собой, не стал – ни к чему каркать в самом начале пути.

Из палатки опасливо выбрался Вистан – снег тут же сверзился с полога палатки прямо ему на голову, и он терпеливо стоял, пока Инанна обмахивала его с покатой спины. Когда он с трудом опустился на булыжник у костра, я увидел, что в руках он несет чашку твердынца, которую он незамедлительно сунул мне со словами:

– Держи, господин Нерацу велел тебе допить.

Заледеневший отвар сделался еще гаже, но я заставил себя выпить все без остатка, хоть при последних глотках горло едва не свело судорогой; после этого к мерзкому вкусу во рту добавилось ощущение, будто я проглотил цельный кусок льда, но даже это всяко лучше изнуряющей головной боли.

– Как ваше самочувствие после вчерашнего перехода? – учтиво поинтересовался я, прикончив свое пойло.

– Бывало лучше, – потупился Вистан, но по его тону было понятно, что все не так уж плохо – да и по тому, что он вообще выбрался из палатки без посторонней помощи, тоже. Стало быть, калека – не калека, а возраст и впрямь немало значит: будь он взаправду стариком, чего доброго, уже протянул бы ноги.

– Сколько нам еще идти, прежде чем спустимся с перевала? – спросил он, вперив взгляд в снежную мглу.

– Не могу сказать точно, – задумался я, выравнивая полный снега котелок над набравшим силу костерком. – Если все будет в наилучшем виде, и погода, и… прочее, то лишь на два-три дня дольше, чем по тропе, ну а если… – я беспомощно обвел рукой обступившие нас заснеженные валуны, – то не знаю. Но всяко не дольше пары недель. – «А потом у нас просто-напросто иссякнет провизия», – закончил я про себя.

Вистан ограничился кивком – и по этому простому жесту мне показалось, что он, быть может, понял и то, что осталось невысказанным.

Как только потянуло запахом пищи, из палатки показался Эгир, а следом прямо-таки вывалился твердынец и подкатился к костру, продолжая кутаться в одеяло – кажется, он так и не осознал, что оно у него на плечах. Я бодро поведал, что чувствую себя гораздо лучше, чтобы он не вздумал изготовить для меня новую порцию дьявольского варева. Впрочем, похоже, он об этом и не помышлял – сам он выглядел куда хуже, невыспавшимся и изможденным, так что я поневоле встревожился, не загноилась ли его рана. Перед тем, как приступить к еде, я покормил овсом нашего мула: бедолага совсем приуныл, обнаружив, что из-под слоя снега не добыть даже завалящего клочка сена.

Поели мы быстро, не размениваясь на разговоры – этому способствовал непрекращающийся снег, который мигом побелил всех нас, словно героев древности, которые испокон веку обратились в камень. Я же стремился закруглиться раньше остальных и едва, обжигаясь, допил отвар, бросил твердынцу:

– Господин Нерацу, ваша рука… – сопроводив это кивком в сторону палатки.

Он без слов подчинился и, казалось, рад был вновь оказаться под ее пологом – на его лице было написано такое облегчение, что я невольно ему посочувствовал: скоро и это ненадежное убежище будет свернуто, чтобы нам продолжить свой путь по заснеженному склону. Быстро размотав бинт, я убедился, что рана выглядит чистой, не требуя никаких дополнительных мер. Перебинтовав руку чистым бинтом, старый я украдкой спрятал в карман – отстираю, еще пригодится.

Эгир только меня и дожидался, чтобы сворачивать палатку, прочие пожитки мы толком и не разбирали, так что солнце еще толком не поднялось, как мы уже пустились в путь, оставляя на ровном склоне цепочку тут же заносимых снегом следов. Ветер бил то в бок, то в лицо, в мгновение ока наметая на пути целые сугробы.

Отчего-то это напомнило мне детство – как мы со старшим братом, взяв повозку с единственной лошадью, отправлялись в лес за дровами; сперва я мужественно брел, загребая снег войлочными сапожками, затем, когда он поднимался выше колен, брат подсаживал меня на повозку, а сам вел лошадь под уздцы, оставляя в снегу такие большие лунки, что, казалось, в каждую я мог бы поместиться с головой. Тогда мне мечталось о том, как я вырасту и сам смогу брести в огромных сапожищах, расшвыривая сугробы и проламывая наст; мог ли я знать тогда, что мое желание исполнится столь далеко от дома? Я невольно опустил глаза, разглядывая собственные ноги и оставляемые ими следы – разумеется, они не столь велики и пока не столь уж глубоки; но как знать, быть может, и в них однажды сможет спрятаться кто-то поболее, чем месячный щенок.


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 11. Метель – Hóvihor (Хувихор)

Предыдущая глава

Верек

Сказать, что я не ожидал чего-то подобного, было бы ложью; вернее говоря, я день ото дня гадал, что выкинет мой братец, и уже давался диву, что он принимает тяготы пути чересчур покладисто — но такого исхода, разумеется, нет, не предвидел. Минутное облегчение, что брат жив и его жизни не угрожает опасность, тотчас сменилось осознанием того, что я совершаю ужасную ошибку, идя против отцовского наказа; однако как бы он сам поступил на моем месте — неужто подверг бы опасности жизнь младшего сына? При этой мысли я невольно оглядываюсь на него — поник, то и дело склоняясь на шею мула, но при этом тут же даёт о себе знать сломанная рука, и он вскидывается со стоном. Если прежде меня нередко раздражали и даже злили его выходки и равнодушие к общему делу, то теперь я могу испытывать к нему лишь жалость.

читать дальшеНа ночлег мы расположились в том самом месте, что и позапрошлой ночью, и за неимением палатки устроились под открытым небом. Укутанный в одеяла Феньо всю ночь стонал и ворочался под моим боком, несмотря на полученное от господина Нерацу питьё, так что я вовсе не спал, поддерживая наш небольшой костёр. Ночью зарядил дождь, но, по счастью, не настолько сильный, чтобы нужно было искать укрытия, хотя сам я изрядно вымок, а потому поднялся ещё до света. Кое-как отогревшись горячим отваром, мы вновь тронулись в путь.

Как бы я ни спешил, наше продвижение существенно замедлялось состоянием Феньо: я стремился вести мула как можно ровнее, а временами приходилось поддерживать утомлённого брата, чтобы тот не завалился набок. Поглощённый заботой о нем, я совсем не замечал ничего вокруг и лишь краем сознания — задувающие в спину порывы холодного ветра, так что не сразу обратил внимание на стук копыт на тропе, а когда наконец поднял глаза, то еле успел оттащить мула, давая дорогу скачущим во весь опор всадникам. Внезапно их предводитель, облачённый в кольчугу, осадил коня, всматриваясь в меня и закованного в лубки брата; прочие, хотя придержали своих скакунов, приближаться не стали, поджидая вожака, и вскоре тот пустился вслед за ними. Провожая их взглядом, я, помнится, невольно задумался, что за срочное известие гонит их через перевал: уж не война ли? — но тотчас отбросил эти мысли, решив, что, если речь о чём-то действительно серьёзном, то я узнаю об этом в Вёрёшваре.

Несмотря на то, что дальше дорога шла под гору, идти было куда труднее, чем вчера, ведь приходилось следить, чтобы копыта мула не заскользили по заледеневшей грязи — видать, ночью подморозило. Прежде я уповал на то, что, устроив Феньо, в тот же день двинусь в обратный путь, но, глядя на быстро темнеющее небо, распростился с этими надеждами.

Ворот крепости мы достигли на закате и тотчас двинулись в знакомую корчму. Поручив заботы о брате слугам, я бросился на поиски лекаря. Мне улыбнулась удача: первый же, к кому я обратился, посулив щедрую мзду, согласился не только незамедлительно осмотреть брата, но и провести ночь рядом с недужным. Когда мы вместе с ним возвратились в корчму, уже стояла глубокая ночь, но я не лёг спать, пока не заручился обещанием хозяина раздобыть мне наутро свежего крепкого конька и незамедлительно отправить весть моему отцу, чтобы он приехал в Вёрёшвар и забрал Феньо домой. Лишь после этого я наконец позволил себе провалиться в сон без сновидений, наказав разбудить меня на рассвете: сам-то я предпочёл бы выехать прямо в ночь, но слишком хорошо представлял себе, к чему может привести нелёгкий подъем по скользкой дороге в кромешной тьме — как бы нашему отцу не пришлось везти домой двух искалеченных сыновей.

Конечно, за коня я выложил кругленькую сумму — ведь вернуть его я смогу не раньше грядущей весны. Другого и вовсе заставили бы купить лошадь, но мне как человеку надёжному доверили её на время. Мула я оставил там же, в корчме, чтобы отец прихватил его вместе с Феньо. В дорогу я отправился, едва забрезжил рассвет.

Невысокий мохнатый конёк оказался резвым и в то же время выносливым: бодро одолев крутой подъем, он пустился вскачь по дороге, не дожидаясь понуканий с моей стороны. Когда я выехал к затерянной в горах долине, передо мной неожиданно раскинулось белое бескрайнее поле — лишь невнятно темнели под пушистыми накидками ели. На этом покрове отчётливо отпечатались следы подков — видимо, всё те же гонцы. Хоть я утомился настолько, что мне еле удавалось держать открытыми смежающиеся веки, я остановил коня, лишь достигнув места нашего последнего совместного ночлега — над тем самым роковым уступом, с которого сверзился Феньо.

Готовя себе скудную похлёбку, я невольно думал, как он там: пошёл ли на поправку теперь, когда у него есть приличный уход, крыша над головой и мягкая постель? А вдруг так и мечется в лихорадке, которая лишь разгорается вопреки усилиям лекаря? О прочих своих спутниках я не тревожился: что бы там ни говорили про Ирчи, я знал, что он парень надёжный и, раз уж обещал, то будет беречь господина Нерацу как зеницу ока.

Утром меня сопровождали не только следы копыт, но и борозды от колёс, а также отпечатки ног пеших людей. Я даже мог разобрать: вот эти следы, самые маленькие, принадлежат, разумеется, Инанне, те, что побольше — Ирчи, ещё покрупнее, но менее глубокие, словно их оставило почти невесомое существо — Кемисэ, а самые крупные и тяжёлые — Эгиру. Глядя на эти отметины на снегу, я невольно пришпоривал утомлённого вчерашней скачкой конька, словно каждая из них приближала меня к моим спутникам. Мне отчего-то казалось, что догнать их — залог всеобщего благополучия: едва я встречусь с ними, как всё будет хорошо.

Небо вновь принялось хмуриться, и вскоре в воздухе принялись порхать первые снежинки, грозя стереть столь дорогой моему взору след. И тут за очередным поворотом мне открылась площадка, покрытая проплешинами — я с первого же взгляда определил, что именно здесь мои спутники провели прошлую — или уже позапрошлую? — ночь. Сквозь тонкий снежный покров виднелись тёмные пятна — по-видимому, следы, отпечатавшиеся сквозь снег на голой земле; но разве это возможно? Тут-то я понял, что эти бесформенные пятна, уже слегка присыпанные свежим снегом — отнюдь не следы.

Соскочив с лошади, я опустился на четвереньки, чтобы приглядеться поближе; несмотря на холод, этот запах — дух мясной лавки — тотчас дал понять, что это такое. На мгновение я застыл, не в силах осознать увиденное, но затем вскочил и принялся осматривать площадку в попытке осознать случившееся здесь. Обегая по кругу место побоища — а в этом уже не приходилось сомневаться — я довольно быстро наткнулся на не менее жуткую находку: сваленные в кучу тела, и там же — наша повозка. Стоит ли отрицать, что от этого зрелища у меня в глазах потемнело, хотя я тотчас же приметил, что по крайней мере некоторые из убитых мне знакомы — в них я без труда опознал тех самых всадников, которых повстречал на перевале какую-то пару дней назад. Охваченный ужасным предчувствием, я тотчас принялся растаскивать окоченевшие тела, чтобы увериться, что в их груде нет никого из моих спутников.

К немалому моему облегчению, все они были незнакомцами — мужчинами в богатых одеждах. Убедившись в этом, я судорожно принялся вспоминать, сколько было в отряде тех, как я думал, гонцов — четверо или трое, а быть может, пятеро или шестеро? Почему-то именно это тогда показалось мне жизненно важным. Спохватившись, я бросился обратно на тропу — искать следы, ведущие дальше: повозку мои спутники бросили, но, быть может, они решили, что будут двигаться быстрее без неё? То, что они от кого-то бежали, теперь не подлежало сомнению, как и то, кто именно стал убийцей тех четверых.

В нашей семье от поколения к поколению передаются рассказы о том, на что способны жители Твердыни, всё более невероятные, однако сегодня я получил им самое что ни на есть прямое — и мрачное — подтверждение. Непонятным оставалось одно: что именно заставило Кемисэ Нерацу напасть на этих людей? Конечно, зная его историю, можно предположить, что из-за своих страхов он способен на необдуманные, порой отчаянные поступки. Однако подобную возможность я предпочёл отмести, пока остаётся иная — те люди сами на него напали, пусть последнее звучит ничуть не менее невероятно, чем убийство без особой на то причины: на протяжении многих столетий твердынцы не имеют с людьми иных дел, кроме меновой торговли, да и последнее нападение на Твердыню случилось почти два десятка лет тому назад. Конечно, это может быть как-то связано с тем набегом, но о кунах [1] на наших землях уже много лет ничего не слышно, к тому же, судя по одежде и чертам лица, убитые принадлежат к нашему народу. Что же остаётся: они — простые разбойники, грабители? Пожалуй, последнее наиболее вероятно, особенно если они прослышали о том, какое положение занимает господин Нерацу и, как следствие, какие знаки отличия и дары у него при себе имеются. Конечно, судя по богатству одежд, на это нападение их сподвигла отнюдь не бедность, но на подобный куш могут позариться и вельможные особы.

Сколько я ни разглядывал тропу, отчётливо видимую под свежевыпавшим снегом, мне так и не удалось высмотреть на ней никаких следов. В бесплотных попытках я принялся сметать тонкий покров руками, вглядываясь в ровную белую поверхность до боли в глазах, до того, что мне начинало мерещиться, будто я что-то вижу — но ни единая подмеченная мною бороздка, ни одно углубление не имели никакого отношения к людям, которые какой-то день назад здесь стояли.

Отчаявшись, я вновь принялся осматривать лагерь в надежде обнаружить хоть какой-то намёк на то, куда пропали мои спутники. Тут мне сопутствовал больший успех: я обнаружил цепь отчётливых следов, перемежаемых копытами мула — отходя от лагеря немного поодаль от тропы, она резко забирала вправо, исчезая меж каменных круч. Не задумываясь ни на мгновение, я вновь вскочил на своего конька и направил его вдоль этой спасительной нити — по счастью, она была отлично заметна даже под слоем свежевыпавшего снега и шла достаточно прямо: несмотря на обилие скальных обломков, поверхность склона была относительно ровной.

Вскоре я въехал в редкий лесок — тут следы были видны значительно хуже, так что мне пришлось спешиться, чтобы разбирать менее очевидные отметины, такие как взрытая копытами влажная земля и притоптанный мох. Едва я зашёл под тёмный полог еловых лап, как во мне вновь воспрянула надежда: быть может, мои спутники решили на время укрыться под пологом елей, и совсем неподалёку я обнаружу их лагерь? При этой мысли я тотчас потянул воздух носом — вдруг удастся уловить запах дыма — но тотчас себя одёрнул: едва ли они станут разводить костёр, прячась от преследователей. Вот так — в каждое мгновение надеясь обнаружить их за очередным валуном, очередной купой елового подроста — я и прошёл этот скудный лесок насквозь, вновь выйдя к изрядно запорошённой снегом цепочке отпечатков.

Взгромоздившись на конька, я поспешно пустился по следу, укоряя себя за то, что столько времени промешкал в лесочке — снег всё усиливался, ещё немного, и след сгинет вовсе, а я окажусь в полном одиночестве среди скал без малейшего представления, в какую сторону двигаться. И правда, словно в кошмарном сне, отпечатки делались всё менее и менее отчётливыми: вот они превратились в полосу еле заметных углублений, вот и эта полоса принялась постепенно сглаживаться, словно кто-то заметал её гигантской метлой, и наконец я понял, что та цепочка, по которой я следую — лишь борозда в снегу. Спрыгнув с седла, я принялся раскапывать снег под копытами конька, затем чуть поодаль, надеясь обнаружить под пушистым слоем отчётливые отпечатки, но так ничего и не нашёл — я потерял их след, потерял безвозвратно, он выскользнул из моих пальцев, словно горсть тонкого песка.

Оглядевшись в отчаянной надежде узреть сквозь снежную пелену в отдалении спины своих спутников, я увидел всё то же: белый склон, усеянный редкими елями, который постепенно забирал всё выше, к непроходимым скальным зубцам и отвесным кручам. Разумеется, туда мои спутники не пошли: подниматься на такую круть не стал бы даже самый отчаянный из беглецов — но вот куда они могли направиться? Скорее всего, обратно в Вёрёшвар: всякая попытка пересечь перевал без дороги была бы самоубийственна; и всё же, могу ли я поручиться за это? И даже если так, то нагоню ли их теперь, отыщу ли на этой бескрайней снежной равнине? Отчаявшись найти ответ хоть на один из этих вопросов, я приставил ладони ко рту и что было сил заорал:

— Ирчи! Господин Нерацу! Кемисэ Нерацу! Вы где? — Я уповал на то, что слух у твердынцев гораздо тоньше, чем у людей: у нас поговаривают, что они слышат, как на другой стороне горы скребётся мышь — но снег скрадывал все звуки, так что я слышал сам себя словно через толстый ковровый занавес. И всё же я продолжал кричать, пока не сорвал голос, зайдясь в безумном кашле; всё это время мой конёк бросал на меня задумчивые взгляды, прядая ушами, да временами пытаясь откопать из-под снега пожухлую траву.

Убедившись, что ничего таким образом не добьюсь, я вновь взялся за удила и принялся бродить кругами в тщетной надежде разыскать хоть какой-то след: оброненную вещь, сломанную ветку; наконец я заметил, что топчу собственные следы, и бездумно двинулся в снежную даль, не разбирая дороги. Время от времени я останавливался и вновь возобновлял свой зов изрядно охрипшим голосом. Из-за плотных снеговых туч я не сразу приметил, что начало темнеть, но и когда сумерки окутали округу плотным суконным покрывалом поверх снежного, продолжал идти — пожалуй, в моих действиях теперь было больше упрямства, чем подлинной надежды.

Снег всё никак не желал прекращаться и, будучи сперва моим союзником — ведь на нем так отчётливо печатались следы — превратился в ярого неприятеля: мало того, что вскоре мне пришлось разгребать ногами покров по колено высотой, так ещё он скрывал немало коварных ловушек, так что я уже несколько раз растянулся во весь рост, хорошенько расшиб себе пальцы на правой ноге и слегка подвернул левую. И всё же я не желал останавливаться: одна мысль о том, что в какой-то момент мне придётся сдаться и возвратиться в Вёрёшвар с пустыми руками, ужасала куда сильнее, чем вполне реальные опасности диких гор. Когда смерклось окончательно, в отдалении послышался волчий вой — мой конёк испуганно дёрнулся. Я обернулся, пытаясь понять, откуда доносится звук, но мне это не удалось: казалось — отовсюду. Похлопав напуганное животное по холке, я двинулся было дальше, но мои ноги отказывались подниматься — просто застряли в снегу, словно влитые.

— Ладно, — сказал я самому себе и принялся искать укрытие, чтобы на коротком привале меня не засыпало снегом по самую макушку. Устроившись под слегка наклонным камнем, я достал все свои скудные припасы: фляжку с брагой и пару лепёшек, да немного сыра в узелке — я-то рассчитывал, что к этому времени уже буду пировать у костерка со своими спутниками. Одну лепёшку я отдал коню — бедолага это заслужил, к тому же, ему-то подкрепиться тут было совершенно нечем.

Стоило мне устроиться на отдых, забившись в щель, как в далёком завывании ветра мне послышались голоса — высокие, нежные, они будто звали на помощь. Я тут же вскочил и бросился в ту сторону, таща за собой не слишком довольного этим коня, и кричал, кричал в ответ, а этот зов всё не смолкал — жалобный стон самой вьюги, которая мечтает отогреться теплом живой человеческой крови. Я давно уже понял, что это голоса не людей, а дев, что танцуют в вихре метели [2], и всё же рвался вперёд, словно эта иллюзия была мне дороже собственной жизни; быть может, к этому времени от скудости сна, напряжения и потрясений я помешался настолько, что перестал отличать правду от вымысла.


***

Мои блуждания кончились тем, что я свалился, забывшись сном, будто ребёнок, набегавшийся вволю: просто лежал в сугробе, чувствуя, что не в силах даже пошевелиться. Снег дарил меня предательским теплом, а протяжные песни вьюги убаюкивали, так что я так и остался бы там спать, пока по весне моё тело не растревожили бы жадные до мёртвой плоти звери и птицы, но этому помешал мой конёк: он принялся настойчиво тыкаться губами мне в ухо, толкал головой в плечо. Несчастное животное хотело есть, а тот, кто должен был задать ему корму и отвести в тёплое стойло, валялся колодой на снегу — что ж ему оставалось делать?

Я со стоном поднялся на колени, а затем, обхватив коня за шею, с трудом встал на ноги. Ночь всё так же неистовствовала, вываливая на округу тяжёлые бадьи снега, так что ближайшие кусты скрылись за мельтешащей завесой. Как-то там мои спутники — так же, как и я, бредут по снегу? Скорее уж, укрылись в палатке, ожидая окончания метели — во всяком случае, я на это надеялся; вот только сыскать их в этом царстве снега и камня мне, увы, было не под силу.

Взгромоздившись на коня, я приник к его шее, не переставая шептать: «Прости меня, отец… Прости…» — и временами мне мерещился его голос, сурово отчитывающий меня за то, что я употребил недостаточно усилий — что я должен искать Благословенного Нерацу, пока не сотру ноги до костей, пока глаза не выпадут, обратившись в ледяные шарики, пока руки, устав шарить во тьме, не превратятся в сухие еловые ветки. А я в ответ молил его, как в детстве, извинить меня за этот проступок, обещал, что в дальнейшем приложу все усилия, чтобы не допустить подобной оплошности, но нынче я не могу, не могу…

Кажется, я падал, и всякий раз конь возвращал меня к жизни, хотя, казалось бы, чего ему стоило оставить меня и самому устремиться к спасению? Уж не знаю, как я умудрялся забираться обратно в седло, но в какой-то момент я не смог и этого — когда рассвело, я словно бы очнулся от глубокого забытья, обнаружив, что бреду, обхватив коня за шею, в прозрачных рассветных сумерках. Снег прекратился, так что теперь его покров лежал нетронутой пеленой, подобно белому покрывалу на брачном ложе. Хоть местность по-прежнему выглядела дикой, мне показалось, что я начал её узнавать; и действительно, вскоре уверенный шаг моего коня вывел меня на то самое место, где я сделал страшное открытие вчера — или позавчера? Признаться, я окончательно утратил счёт времени в своих безнадёжных блужданиях.

Смирившись с неизбежным, я решил остановиться тут, пока не восстановлю силы, а там решу, что делать дальше — помнится, в числе оставленных вещей я видел и палатку. Однако я тут же убедился, что несколько запамятовал местность, поскольку там, где я ожидал найти повозку, а подле неё — груду тел, я узрел лишь бугристый снежный покров на горбатых спинах валунов. Я растерянно огляделся, полагая, что глаза меня обманули и на самом деле место совсем иное; поначалу ничто не показалось мне странным — всё та же ровная площадка, истоптанная конскими копытами и ногами людей — но тут в моем затуманенном сознании всплыла мысль, тотчас выведшая меня из состояния полудрёмы: откуда здесь взяться следам, если те, что я видел, подчистую завалило вчерашним снегопадом?

Признаться, я даже подумал: уж не мерещится ли мне, но более пристальный осмотр показал, что всё так и есть: множество отпечатков ног, да и коней было явно больше. Ошеломлённый внезапной мыслью, я бросился обратно, туда, где рассчитывал найти повозку — и точно, взрытый снег был лишь слегка припорошён сдутой с валунов позёмкой, так что мне удалось обнаружить и следы колёс — выходит, те, что побывали здесь после меня, забрали повозку, но вот зачем? Бросив взгляд туда, где были свалены тела, я понял: они погрузили их на повозку, чтобы увезти с собой. Мне оставалось лишь выяснить, куда после этого направились эти люди — и это не вызвало никаких затруднений: там, где вчера лежал нетронутый снег, теперь виднелись отпечатки множества копыт и следы колёс. Они двинулись через перевал, туда, куда изначально скакали встретившие здесь свой конец конники.

Признаться, сделав это открытие, я ощутил облегчение, решив, что это люди ишпана Тархачи преследуют банду грабителей. Конечно, в этом случае для них куда разумнее было бы вернуться в Вёрёшвар с вестью о судьбе лиходеев, но откуда же им знать, что все они перебиты — быть может, послав гонца, остальные воины пустились в погоню за грабителями — но это опять же не объясняло, зачем они потащили за собой повозку, ведь её-то куда удобнее было бы отправить в Вёрёшвар!

Всё это заставило меня предположить обратное: побывавшие здесь незадолго до меня люди на самом деле были сообщниками нападавших и забрали их, чтобы либо предать товарищей достойному погребению, либо замести следы преступления. Выходит, правильно сделал Ирчи, что увёл наших спутников с дороги: едва ли эта встреча завершилась бы миром или хотя бы столь же односторонним кровопролитием, как предыдущая. Тут меня посетила иная мысль, от которой в душу невольно заполз холодок: да ведь я едва с ними разминулся — что если, спустившись со склона, я бы наткнулся на них? И что если они воротятся?

Впрочем, едва ли: наверняка они уже нашли всё, что искали, и вряд ли пустятся в обратную дорогу в эдакую непогоду. Скорее желая в это верить, чем по-настоящему уверившись в этой мысли, я вновь двинулся за валуны и, покопавшись в снегу, отыскал палатку: разумеется, этим людям она была без надобности, так что они выбросили её из повозки как ненужный груз. Кое-как растянув её на жердях, я обнаружил то, что немало меня озадачило: бок палатки был распорот, причём не абы как, а чисто разрезан, словно бы острейшим клинком. Поразмыслив над этим, я готов был поручиться, что знаю, чей меч это сотворил. Тогда, впрочем, даже это не особенно меня занимало, ведь я уже валился с ног в самом прямом смысле слова, так что завернулся в плащ и, привалившись к неповреждённому пологу, провалился в сон.

Сколько я проспал, не знаю, но по-видимому, недолго, ведь, когда я выбрался из палатки, всё ещё был день — хмурый и холодный, но, по счастью, ничем, кроме отдельных кружащих в воздухе снежинок, не грозящий недавним ненастьем. Сворачивать палатку я не стал: я и без того слишком задержался. К этому времени я успел окончательно убедить себя, что Ирчи повёл остальных в Вёрёшвар, и никак иначе; по сей день не знаю, что же это было: глас разума, который дал промашку, или же маскирующееся под него малодушие. Подбадривая себя, я твердил, что наверняка встречу всех своих спутников в городе: они вернулись в «Рыжего дракона [3]» и сейчас знай попивают крепкое вино, поджидая меня. Но, думаю, уже тогда я знал, что все эти упования бесплодны.


***

Я догадывался, что выгляжу не лучшим образом, но когда, едва завидев меня, стражники, вся задача которых в эту пору сводится к созерцанию пустынной тропы на перевал, тотчас подхватили моего коня под уздцы и предложили мне фляжку с брагой, которую я с благодарностью принял, я впервые понял, что за зрелище собой представляю. Я объяснил им, что был застигнут метелью, не вдаваясь в подробности, но не преминул спросить, кто ещё, помимо меня, возвращался с гор — якобы я потерял своих спутников в ненастье — и они заверили меня, что никто не спускался с перевала, за исключением пары чудаков дня четыре назад — скорее всего, речь шла о нас с Феньо. Проникшись сочувствием к моему бедствию, стражники даже отпустили со мной мальчишку-посыльного, чтобы убедиться, что я благополучно добрался до «Рыжего дракона». Едва я показался на пороге, как хозяин огорошил меня известием:

— Ваш отец прибыл.

— А остальные? — тотчас переспросил я. — Мои спутники? Они не давали о себе знать? — Но на каждый мой вопрос корчмарь лишь недоуменно качал головой, и мне казалось, что всякий раз силы оставляют меня, словно уходящая в растрескавшуюся землю вода. Я понимал, что долг велит мне немедленно отправиться обратно к воротам на перевал, чтобы вновь выспрашивать там, но чувствовал, что не могу сделать ни шагу. Отнюдь не стремясь приблизить встречу с отцом, я опустился на ближайшую лавку, спросив:

— Как там брат?

— Пошёл на поправку, — охотно поведал хозяин. — Жар спал, и аппетит к нему вернулся.

— Вот и славно, — вздохнул я, как никогда прежде желая, чтобы это было единственным поводом для беспокойства.

Так или иначе, рассиживаться мне всяко не пристало, так что, невольно кряхтя и хватаясь за стол для поддержки, я поднялся на ноги и побрёл туда, куда заботливо сопроводил меня корчмарь, то ли всерьёз полагая, что я мог забыть, где оставил брата всего какую-то пару дней назад, то ли опасаясь, что я не дойду без посторонней помощи.


***

Зайдя, я поклонился отцу, придерживаясь рукой за косяк. Феньо, по всей видимости, спал без задних ног: когда я подошёл, чтобы вглядеться в его разгладившееся лицо, на которое вновь вернулись краски, он так и не проснулся.

— Как он тут? — вновь спросил я у отца.

— Спит, как видишь, — ответил он со вздохом, словно без слов прибавляя: я тоже не отказался бы от столь безмятежного сна, да только боюсь, что он мне теперь долго не светит.

По счастью, всего мне объяснять не пришлось — отец тотчас дал понять:

— Феньо уже рассказал мне о случившемся. Так что же, тебе не удалось нагнать господина Нерацу?

Я лишь покаянно покачал головой, сожалея, что не могу на этом и закончить. Повисла тягостная тишина, ведь я ожидал, что со стороны отца вот-вот посыплется град упрёков: как я мог такое допустить, и зачем оставил господина Нерацу, и почему вернулся, не отыскав его? Но ничего такого не последовало, и когда, подняв голову, я встретился с ним глазами, он смотрел на меня со странным выражением на лице.

— Тебе надо поесть и как следует отдохнуть, — прервав молчание, велел он.

Однако то, что я должен был поведать, не терпело отлагательства, так что, наконец решившись, я заговорил:

— Отец, на них кто-то напал. Отряд конников. Насколько я могу судить, все, кто шёл с нами, живы, а нападавшие мертвы. — Видя, что отец хочет что-то добавить, я кивнул: — Наверняка это господин Нерацу — думаю, они пытались его ограбить. Спасаясь от преследования, Ирчи, господин Нерацу и остальные свернули с тропы. Я думал, что они направились обратно в Вёрёшвар… — Недосказанное повисло в воздухе: но они либо заплутали в горах, застигнутые метелью, либо решили-таки пробираться на другую сторону Подковы, что немногим лучше. Переведя дух, я продолжил: — Потеряв их след, я вернулся на место стоянки, обнаружив, что тела убитых пропали, как и повозка… Видимо, их забрали те, что пришли позже — быть может, об этом в городе хоть что-то говорили?

Однако отец задумчиво покачал головой:

— Тут ни о чём таком не слышно, кроме того, что недавно проезжал ишпан Коппань со свитой — видать, это они и были…

— Владыка замка Ших? — недоверчиво нахмурился я. — Неужто он опустился до грабежа?..

Отец медлил с ответом, так что и я замолк, не сводя с него испытующего взгляда; наконец он заговорил:

— Пожалуй, тебе тоже стоит кое о чём узнать… Вскоре после вашего отбытия к нам наведывались какие-то подозрительные люди — задавали вопросы, а о себе поведать ничего не пожелали…

— О господине Нерацу? — не выдержал я.

— Нет. — Выражение отцовского лица трудно было истолковать. — Об Ирчи.

— Об Ирчи? — ошарашенно переспросил я. — Чем им насолил этот бедолага?

— Разумеется, они ушли несолоно хлебавши, — недобро усмехнулся отец. — Но это ещё не всё. Подобный интерес показался мне подозрительным, так что я сам принялся расспрашивать то там, то сям — и узнал, что они приходили с вопросами и в семью ювелира Саболча. — Видя, что мне это имя ни о чём не говорит, он пояснил: — Именно в его доме останавливался тот самый господин, от сделки с которым не пожелал отказываться Ирчи, а женщина, Инанна — невестка Саболча.

Осмыслив всё это, я спросил:

— Ты хочешь сказать, что, быть может, дело в ком-то из них?

— Иначе придётся признать, что этот дуралей Ирчи и впрямь нужен кому-то ещё, кроме нашего растяпы Феньо.


Примечания:

[1] Куны (венг. kunok) — венгерское название половцев, (также куманы или кипчаки). Позднее (в XIII в.) они вошли в состав народов, населяющих Венгрию, но в X в. венгры периодически подвергались их нападениям.

[2] Девы, что танцуют в вихре метели — szépasszony (сейпассонь) — в букв. пер. с венг. «прекрасная госпожа», персонаж венгерской мифологии, демон в обличии длинноволосой девы в белом платье, что кружит в вихре метели и соблазняет молодых мужчин. Согласно народным поверьям, ими становятся соблазнённые мужчинами девы, умершие во грехе.

[3] «Рыжий дракон» — корчма называется «Vörös Sárkány» - это отсылает к названию крепости Вёрёшвар. В венгерском языке есть два слова для обозначения красного цвета — piros и vörös. Vörös считается более поэтическим и используется для цвета волос (vörös haj — рыжие волосы, piros haj — только если человек покрасился в конкретно красный), вина (vörösbor — красное вино) и крови, поскольку происходит от этого слова (vér), как и имя Верека. Поэтому название замка можно перевести и как «Ржавый», и «Красный», и «Цвета Крови», и даже «Рыжий». Когда слово vörös употребляют по отношению к кому-то, первая ассоциация, которая приходит в голову — всё-таки «рыжий».


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 10. Красный снег – Vörös hó (Вёрёш ху)

Предыдущая глава

Кемисэ

Я давно уже не спал, когда появились те незнакомцы, просто не хотелось раньше времени покидать ещё живую сонным теплом палатку. Вместе со снегом горы объял смертный холод, хотя глядя на людей, этого и не скажешь — кажется, что мороз их лишь бодрит. Не торопясь выбираться из этого гостеприимного прибежища — даже удивительно, как быстро из тесной и смрадной конуры оно сделалась для меня воплощением уюта, клочком животворного тепла посреди обледеневшего мира — я пытался прислушиваться к фразам, которыми Ирчи обменивался со спутницей, но они говорили так тихо, что, даже понимай я их речь, всё равно ничего бы не разобрал.

А вот топот коней я, пожалуй, заслышал прежде них — и рука сама собой потянулась к мечу, как я ни убеждал себя, что это просто какие-то мимоезжие всадники спешат добраться до дома, пока перевал не завалит окончательно. Но вот они остановились — и я, не выпуская меча, подобрался к выходу из палатки, выглядывая в щель.

Судя по тому, как Ирчи двинулся навстречу всадникам, он совершенно не опасался дурных намерений с их стороны, мне же хотелось крикнуть ему: «Куда ты! Ты же у них как на ладони — это всё равно что повернуться спиной к хищнику!» Однако он отнюдь не спешил укрыться — лишь отступил, сделав несколько шагов спиной вперёд, и махнул рукой, указывая на палатку учителя со слугой, а после — на мою; у меня даже успела мелькнуть предательская мысль: а не продал ли он меня этим незнакомцам, пользуясь отсутствием моей свиты? Но додумать её до конца я не успел, потому что дальше события развивались очень быстро.

читать дальшеСпешившиеся всадники рассыпались цепью, окружая Ирчи и одновременно получая возможность следить за всем, что происходит на поляне, слишком быстро и слаженно, чтобы допустить, что это — обычные путники. Не в силах противиться этому в одиночку, Ирчи отступил ещё на пару шагов, выставив вперёд руки, словно пытался остановить направляющегося к палатке главаря. Затем один из людей схватил нашу спутницу — Ирчи тотчас рванулся туда, напрочь позабыв о наступающем на него главаре, который, воспользовавшись этим, ударил его в висок рукоятью меча — и наш проводник упал как подкошенный.

Я не стал дожидаться, пока этот убийца вновь двинется к палатке — он ещё не успел перехватить меч, когда я, единым движением располосовав полог надвое, кинулся в разрез, чтобы напасть на него с той стороны, откуда он точно не ждал опасности — судя по изумлению, отразившемуся на его лице, он так и не сумел понять, откуда я взялся.

Не успел я подумать о том, что остаются ещё трое — слишком много для того, кто на тренировочных боях едва управлялся с парой соперников — как их осталось лишь двое: один рухнул на снег, заливая его кровью — жить ему осталось недолго, даже найдись тот, кто вызвался бы перетянуть жгутом разрубленную руку. Тем временем я скрестил меч со следующим; казалось, мой клинок живёт своей жизнью, как говорится в преданиях о волшебном оружии. Хотя вернее сказать, своей жизнью жили мои руки и ноги — всё тело, наконец получившее свободу от стесняющих его оков разума. Узри меня сейчас мои наставники, быть может, они бы меня и не узнали — разве мог я прежний стать причиной этих фонтанов крови, зияющих ран, в последний раз припадающих к земле ладоней?

Когда четвёртый противник осел на снег, я сам покачнулся: перед глазами потемнело, к горлу подкатила неумолимая тошнота — казалось, я сей же миг последую за своими жертвами, стоит мне закрыть глаза. Но в сознании тотчас вспыхнула обжигающая мысль: а как же Ирчи? Неужто тот злодей и правда его убил, отмахнувшись, словно от назойливой мухи? Краем глаза я видел, как из палатки показались Эгир с Вистаном, который тотчас поспешил к всхлипывающей на окровавленном снегу Инанне — сам же я бережно повернул набок голову Ирчи, страшась различить еле осязаемый хруст — но вместо этого нащупал ровное, стойкое биение жизни в горячей жилке, почти жгучей для моих похолодевших пальцев.

Я принялся вытаскивать из поясной сумы платок, чтобы приложить к ране, и только тут почувствовал, как дрожат мои пальцы. Опустив на них взгляд, я увидел, что они сплошь залиты кровью — чёрной на белом. Теперь дрожь била меня всего, до такой степени, что застучали зубы; схватив в ладони пригоршни снега, я судорожно принялся тереть руки, затем — лицо, одежду, уже не отдавая себе отчёта в том, что тем самым лишаю себя последних крох тепла, без того расточительно пущенного на ветер в этой непредвиденной схватке.

На плечо легла чья-то тяжёлая ладонь, и меня прямо-таки подбросило вверх, словно от удара хлыста — но рука принадлежала слуге учителя, Эгиру. Ничуть не смутившись моей реакцией, он качнул головой, указывая на пятна крови, ещё тёплые тела, на мои собственные руки, уже онемевшие от холода:

— Первая кровь на твоём мече? Тут нечего стыдиться, любой, кто побывал на твоём месте, пережил то же самое.

Хоть я усомнился, что он способен понять хотя бы малую долю тех чувств, что обуяли меня, всё же отчего-то эти слова оказались тем самым столпом, за который я мог ухватиться, когда земля уходила из-под ног.

— Как он? — к нам подбежала всё ещё всхлипывающая Инанна. Бросившись на снег, она приподняла голову Ирчи, уложила себе на колени и прижала к ране оброненный мною платок. Я хотел было выговорить ей: разве можно вот так хватать человека, не убедившись прежде, что с ним, но не стал — теперь-то это не имеет значения, а ему всяко приятнее будет очнуться так, чем затылком на снегу. Вместо этого я зачерпнул ладонью, уже потерявшей чувствительность, новую горсть снега и провёл по лицу — на его подтаявшей поверхности вновь остались розовые разводы.


Ирчи

Приходя в себя, я первым делом почувствовал, что у меня что-то на лице — что-то липкое, как я понял, когда непроизвольно попытался стереть это; затем я осознал, что мой затылок покоится на чьих-то коленях — мягких и упругих — столь приятное ощущение, что мне не хотелось открывать глаза, потому как я предчувствовал, что тогда придётся покинуть это гостеприимное прибежище — а потом вспомнил всё, что случилось, и подскочил как ошпаренный, в результате чего в голове будто грянул гром, а в глазах вновь почернело, словно на голову вылили ведро дёгтя.

— Не шевелись, это может быть опасно! — я не сразу понял, кому принадлежит этот голос. Отмахиваясь от обступившей меня темноты, я потребовал:

— Где они? Что с Инанной?

— Всё в порядке, — тут же послышался её подрагивающий с перепугу голос — и я понял, что именно её колени стали мне приютом. — Они… — Она осеклась, и вместо неё закончил твёрдый голос Вистана:

— Они мертвы.

Разлепив веки — оказывается, мои глаза сами собой закрылись, оттого и темнота — я оглянулся — и увидел красный снег, а на нем — ворох чёрной ткани. Приподнял голову — кругом сплошь исполосованный красным снег, который только что был первозданно белым, и ещё куски ткани.

Я невольно застонал от боли в голове, напоминающей бой набата; куда бы я ни повернулся — повсюду эти груды тряпок. Перед глазами тотчас встали разряженные всадники — их богатые одежды, оружие, кольчуга, и захотелось спрятать голову в землю, закопаться так, чтобы никто не нашёл до весны; но взятые на себя обязанности — до чего же мне в то мгновение хотелось, чтобы Верек был с нами! — не позволяли подобного бегства. Потому я вновь приподнялся, пошатываясь, прижимая ладонь к темени слева, и внезапно охрипшим голосом — в горло словно всё тех же сухих тряпок набили — спросил:

— Как это случилось?

— Они напали на тебя с Инанной, — отрывисто ответил Эгир, — и господин Нерацу убил их.

Первое я и сам знал не хуже него, а вот второе можно было бы изложить и поподробнее. Подняв глаза, я увидел его — лицо в кровавых разводах, одежда в крови, окровавленный меч лежит рядом, а сам он стоит на коленях, и вид у него такой, словно его мутит; глядя на него, я и сам ощутил тошноту, хотя так и не успел ничего съесть с самого вечера. Чтобы не поддаться этому порыву, я устремил взгляд к небу и, кажется, к нему и обратил свою мольбу:

— Во имя Иштена [1], зачем? Всё ещё можно было уладить миром… — Уже когда эти слова рвались наружу, я сознавал их фальшь, а потому голос Вистана прозвучал моим собственным приговором:

— Едва ли они пощадили бы кого-то из нас — если бы не господин Нерацу, мы все уже были бы на том свете [2].

Он произнёс это на валашском — и только тут я осознал, что всё это время говорил на родном языке, немало о том не задумываясь. Выскребая из глубины сознания остатки валашского, я вопросил:

— Какого дьявола [3] им от нас понадобилось? Неужели не видно, что с нас нечего взять? Не очень-то они были похожи на отчаявшихся грабителей…

— Скорее на разнузданных дворян, — отрубил Эгир, и я вновь невольно застонал — будто мне не хватало лишних напоминаний об этом.

— Мы с Эгиром нашли на телах знаки дома Коппаня, — вступил Вистан. — Господина крепости Ших.

— Это не той ли, которую разрушили? — брякнул я, сам того не ожидая — при том, что мне с трудом помнилось то, что было нынешним утром, это отчего-то всплыло в памяти, будто яркий поплавок. — Ишпан Зомбор, — добавил я, чувствуя на себе удивлённые взгляды.

— И как это может быть связано с нападением? — переспросила Инанна.

— Разве что это объясняет, почему его люди злые как черти, — буркнул я.

— Какими бы ни были их причины, — прервал меня Эгир, — меня куда больше волнует, нет ли поблизости их дружков.

— Поблизости — это где же? — Я невольно бросил взгляд на тропу, откуда появились эти четверо. — Мы в трёх сутках пути от ближайшего города! Неужто эти скучающие дворяне не могли поискать своих сомнительных удовольствий где-нибудь поближе, чем на перевале, где в такое время года кроме зверей и птиц никого не встретишь?

— Они пришли за мной, — внезапно раздался голос твердынца, и все глаза, включая мои, тотчас обратились на него в немом вопросе. — Чтобы потребовать выкуп.

При этих словах я невольно отодвинулся от него на полшага, хотя было ли причиной тому признание или то, что от него шёл невыносимый металлический запах крови — я не знал.

— Как вы можете быть в этом уверены, господин Нерацу? — раздался вкрадчивый голос Вистана.

— Вы же сами сказали — иначе откуда им здесь взяться? — Голос твердынца дрожал, словно он готов был расплакаться прямо сейчас, на глазах у всех.

— Так это ты нас всех подвёл под виселицу? — не удержался я, на всякий случай отодвигаясь ещё дальше. — Тебя-то им не достать, так что наверняка всех этих мертвецов свалят на нас! — Он шевельнулся — мне показалось, потянулся к лежащему сбоку мечу, и я невольно отпрянул, закрывая голову рукой; справедливости ради, я действительно ожидал, что мне на макушку вот-вот обрушится удар того самого клинка, что учинил эту кровавую баню — надо же было мне нарываться, но меня несло, словно подвыпившего гостя на свадьбе. — Будь проклят тот день, когда я с тобой связался, убийца!

— Даже если господин Нерацу и навлёк на нас эту беду, он же от неё нас и избавил, — тотчас раздалось резонное возражение Вистана, и его вмешательство мигом погасило нарождающийся раздор. — Как бы то ни было, сейчас нам надлежит думать не о причинах, а о последствиях — как нам поступить?

— Вернуться в Вёрёшвар и доложить ишпану Тархачи о нападении, — предложил я.

— Вопрос в том, кого послушает доблестный Тархачи? — глубокомысленно заметил Вистан. — Ишпан Коппань — могущественный властитель, даже учитывая то, что он понёс ущерб, согласно словам нашего Ирчи, — кивнул он в мою сторону, а я лишь вздохнул: спасибо и на том, что он не добавил: «если им, конечно, можно верить». — Впрочем, если люди Коппаня вторглись на перевал без ведома ишпана Тархачи, то это является прямым нарушением постановления кенде…

Внезапно его перебил дотоле хранивший молчание твердынец — судя по дрожи в голосе, он не прочь бы хранить его и дальше:

— Та птица, что была на оружии нападавших…

— Шош — степной орёл [4], — услужливо подсказал Вистан, впрочем, Нерацу, похоже, не обратил на его слова никакого внимания.

— Я видел её на стяге.

— На каком таком стяге? — в недоумении переспросил я, заранее досадуя: время ли лезть со всякими глупостями — мало ли где он мог видеть этого степного орла, который украшает отнюдь не только вымпел ишпана Коппаня?

— На крепости Вёрёшвар. — Твердынец замолк, но теперь никто не стремился взять слово — все ждали продолжения. Совладав с собой, Нерацу продолжил: — Когда мы уезжали, на ней был один стяг, а когда я смотрел с того камня, который… — похоже, у него кончились слова, так что он молча указал на меня, — …то там появился второй флаг, с чёрной птицей на белом поле.

— Это — стяг ишпана Коппаня, — сообщил Вистан то, что уже стало ясно всем присутствующим и без его пояснения, как и то, что в Вёрёшвар нам путь закрыт. — Значит, нельзя сбрасывать со счетов возможность, что ишпан Тархачи с ним заодно.

— Тогда нам лучше как можно скорее оказаться по другую сторону гор, — тотчас заключил я. — Авось об исчезновении этих четверых узнают не раньше весны.

— Разумное предложение, — рассудил Вистан, похоже, взявший на себя роль судьи. — Но, как и предостерегал мой добрый Эгир, не стоит ли нам опасаться погони?

— Придётся положиться на удачу, — пожал плечами я — даже это незамысловатое движение отозвалось вспышкой боли, словно кто-то прижал кулак к голове предостерегающим жестом. — Если возьмём их лошадей, то только они нас и видели. — Я с сомнением взглянул на Вистана, но решил, что удержаться в седле на поверку куда проще, чем топать пешком, тем более, когда речь идёт о жизни и смерти.

Тот обменялся горестным взглядом со слугой, который поведал:

— Увы, лошади ускакали, едва началась схватка. Я выходил их искать, но они успели далеко убежать — скорее всего, направились обратно в Вёрёшвар.

Ему не нужно было пояснять, что это означает для нас: вернувшиеся без седоков лошади красноречивее любого гонца дадут знать сообщникам тех четверых о том, что случилось.

Казалось, Вистан задумался над этим, а затем, после непродолжительного молчания, задал вопрос, которого я уже мог бы ожидать, учитывая его решимость идти через горы одному:

— Можем ли мы свернуть с тропы, прямо здесь или чуть поодаль? Ты ведь опытный человек, Ирчи — мог бы ты провести нас по горам, без дороги?

— Нет, — тотчас брякнул я, не задумываясь. — Нет, нет — в такое время, да и… — обведя глазами остальных, я решил не церемониться: — …для неподготовленных путников это верная смерть!

Однако Вистана моя горячая отповедь, похоже, нисколько не смутила — указав на ближайшее к нам бездыханное тело, он изрёк:

— Вот это — верная смерть. Ответь как на духу: мог бы ты сам с этим управиться? Если можешь ты, то стоит попробовать и нам.

Закусив губу, я переводил глаза с одного на другого, ожидая, что хоть кто-нибудь возразит ему, присоединившись к голосу разума в моем лице; однако все хранили настороженное молчание, и все — даже твердынец — не сводили глаз с Вистана, словно возлагая на него единственную надежду на спасение. Тогда я решился на последнее средство: перейдя на родной язык, обратился к нашему новоиспечённому предводителю:

— Если эти головорезы охотятся за ним, — я мимолётно скосил глаза в сторону твердынца, уповая на то, что он этого не заметит, — то, если мы разделимся, вам не будет угрожать опасность. Вы с Эгиром и Инанной сможете вернуться в Вёрёшвар, а мы с ним как-нибудь управимся. — Говоря это, я отнюдь не имел в виду, что собираюсь совершить героическое самопожертвование: нет, я собирался бросить Нерацу в горах при первом же удобном случае, из песни слов не выкинешь. Конечно, это говорило отнюдь не в мою пользу, но тут я готов был согласиться с хозяином Анте: бывают вещи поважнее, чем честь.

— Разве похоже, что они удовлетворятся этим? — ответил Вистан также на родном языке, а потом тотчас перешёл на валашский: — Умерли четверо, и насколько я знаю, разбираться, от чьей именно руки они пали, этот господин не станет. Все, кто сейчас находится на перевале, подвергаются смертельной опасности.

При этих словах у меня внутри всё похолодело: а как же Феньо с Вереком? Словно отвечая на мои мысли, Вистан добавил:

— Надеюсь, что наши друзья успели добраться до Вёрёшвара до того, как оттуда выехали эти всадники, — хотя все мы понимали, что достаточно простейших подсчётов, чтобы понять, что это не так. — Остаток пути по тропе мы пройти не успеем: если будет погоня — а именно к этому мы должны быть готовы — то всадники легко нас настигнут. Им не нужны те, кто может выдать их или подать жалобу королю. Потому я вновь повторюсь: ты на это способен, Ирчи?

Набрав побольше воздуха в грудь, я ответил:

— Если вы хотите знать, возможно ли это, то да. Но поручиться за то, что все мы пройдём эти горы, я не могу. Да и за то, что пройдёт хоть кто-то из нас — тоже. Потому я считаю, что каждый должен высказать своё мнение, а потом уж мы сообща решим, что делать дальше. Вы, значит, за то, чтобы оставить тропу и следовать по бездорожью?

Вистан безмолвно склонил голову.

— Я тоже, — отрывисто бросил Эгир, хотя по всему было видно, что ему эта затея не по нутру, как и предыдущая.

Инанна бросила беспомощный взгляд на Вистана, от которого мне ужасно захотелось её утешить, и сказала:

— Я тоже считаю, что нам нужно свернуть с тропы.

Отчего-то я ощутил досаду на то, что она также безоговорочно соглашается с сумасшедшей идеей Вистана, невзирая на страх — или, скорее, именно из-за только что пережитого страха, и потому высказался почти вызывающе:

— Люди недаром говорят, что не так страшна опасность зримая, как незримая — и всё же я думаю, что в первый ряд нам следует принимать в расчёт стихию, а не измышления, на сколь бы прочном основании они ни строились.

Все взгляды обратились на твердынца — похоже, именно от его решения будет зависеть, за кем перевес. На него было жалко смотреть — губы синие, дыхание прерывистое, на лице — бурые разводы. Поводив головой из стороны в сторону, словно потерявшаяся лошадь, он каким-то тусклым голосом поведал:

— Я за то, чтобы свернуть. — Едва ли он понимал, о чём вообще идёт речь, так что я мог бы ещё понастаивать на своём, но что-то подсказывало мне, что расклад всё равно будет не в мою пользу.

И всё же я не мог не заметить:

— Если мы сойдём с тропы, то Верек не найдёт нас, когда вернётся. — Однако мои слова потонули в тягостном молчании, в котором читалось: «…если он ещё жив».

— Да помогут нам боги, — подвёл черту Вистан, и все про себя присоединились к этой мольбе; не знаю уж, к кому взывал твердынец, в ту пору мы охотно приняли бы помощь любых высших сил, своих и чуждых.

Хоть и не желая себе в этом признаваться, я всё же ощутил некое облегчение, что Вистан взял решение на себя — не говоря уже о том, что он развеял мой малодушный порыв, который остался похороненным в чертогах сожалений, где и пребывает по сию пору.


***

Поскольку было ясно как день, что медлить нам в любом случае нельзя, мы тотчас принялись за сборы. Прежде всего надо было решить, что делать с телами: закопать их в каменистой земле, да ещё в такой холод, не представлялось возможным, так что мы вдвоём с Эгиром просто оттащили их за крупные валуны, надеясь, что их, по крайней мере, не сразу обнаружат. На протяжении этого действа меня то и дело шатало, голова была словно набита соломой, и после первого же усилия меня-таки вывернуло наружу чистой желчью, после чего я смог справиться со своей задачей более-менее без перебоев. Меня так и подмывало заставить помогать нам твердынца — но, похоже, при взгляде на дело рук своих он сам готов был грохнуться в обморок, да и было от чего — почти начисто отрубленная рука, болтающаяся на полоске кожи, наполовину перерубленная шея, косая рана животе — тут я порадовался тому, что похолодало.

Почти всё оружие побросали там же, рядом с телами. Велик был соблазн прихватить что-то из этого с собой, чтобы потом продать за немалые деньги, но при единой мысли о том, какой путь нам предстоит, алчные помыслы мигом испарились. Так что по здравом размышлении взяли мы только лук — его забрал Эгир — и стрелы, все, какие были, тут уж мы мелочиться не стали: в дороге они всяко пригодятся, не для обороны — так для охоты.

Тем временем Вистан с Инанной при вялом содействии Нерацу разбирали наши собственные вещи: о том, чтобы брать повозку, не было и речи, так что решено было ограничиться мулом, на которого навьючим поклажу — ещё неизвестно, до какого предела мы сможем тянуть его за собой, однако, скорее всего, к этому времени и количество припасов изрядно уменьшится. По той же причине мы брали с собой только одну палатку — вторую, с распоротым боком, закинули в повозку, которую оттащили за те же камни. А вот по части одеял я остался непреклонен: взять все до единого, пусть даже тащить придётся на собственном горбу — некоторым совершенно буквально.

За всё это время я перекинулся со спутниками едва ли парой слов — меня вновь душила досада: на твердынца, который втравил нас во всё это; на Вистана, который, не прислушиваясь ко мне, знай гнул свою линию; на Инанну, которая моему мнению предпочла его. Наверно, тем самым я попросту отвлекал себя от более насущных проблем: куда проще думать о том, что за неразумные, бесчувственные люди тебя окружают, чем о том, что кого-то этих бесчувственных людей ты вскоре недосчитаешься, и их гибель, как ни крути, будет на твоей совести.


Примечания:

[1] Иштен (венг. Isten) – центральное божество венгерской мифологии, бог неба. В современном венгерском языке его имя обозначает «Бог».

[2] Согласно венгерской мифологической картине мира, он разделяется на три сферы: Верхний мир, Средний мир и Подземный мир. В Верхнем мире (Felső világ) обитают боги и добрые души. Небо представлялось большим шатром, поднятым на Мировом Древе, звёзды – отверстиями в шатре. Средний мир (Középső világ) населяют люди и различные мифологические существа, такие как шаркань (драконы), ориаши (великаны) и т.д. Подземный мир (Alsó világ, или Pokol) является местом обитания Эрдёга (бога смерти), демонов и душ дурных людей.

[3] Дьявол – венг. Эрдёг (Ördög) – правитель Подземного мира, бог смерти, болезней и зла. Вместе с Иштеном создал мир (в особенности всякие злокозненные вещи, вроде блох и комаров).

[4] Шош – степной орел – венг. Sas.


Следующая глава
Страницы: 1 2 3 4 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)