Что почитать: свежие записи из разных блогов

Категория: проза и поэзия

Psoj_i_Sysoj, блог «Рим под знаком Розы»

Недальновидный в Тире [1] (перевод) / Ill Seen in Tyre

Эта история про древнеримского сыщика Гордиана не входит в цикл «Рим под знаком Розы», она была написана Стивеном Сейлором для сборника:

Rogues / edited by George R. R. Martin and Gardner Dozois. - 2014.

***

– Что это за любопытные фрески на стенах? – спросил я. Служанка, симпатичная пышнотелая блондинка, только что поднесла мне третью чашу вина, благодаря которой эти картины становились всё более интересными.

Антипатр [2], мой попутчик, некогда бывший наставником, нахмурил свои белоснежные брови, наградив меня уничижительным взглядом, к которому я успел привыкнуть за время наших странствий. Хоть мне уже сравнялось девятнадцать, что, согласно римским законам, делало меня полноправным мужчиной, этот взгляд мигом отнимал у меня десяток лет, вновь заставляя чувствовать себя неразумным ребёнком.

– Гордиан! Неужто ты никогда не слышал историй о Фафхрде и Сером Мышелове [3]?

читать дальше– О сером чём?

– Мышелове.

– Я знаю, что такое мышь, – нахмурился я в ответ, – но что, чёрт возьми, за штука такая – мышелов?

– Так кличут египетскую домашнюю кошку, – со вздохом поведал мне Антипатр. – Создание, прославленное своими охотничьими навыками, в особенности в отношении грызунов. Так что мышелов – тот, кто ловит мышей.

– Что ж, ты же знаешь, мы в Риме кошек не держим, – ответил я, содрогнувшись от одной мысли об острых когтях и зловещих клыках этих созданий: мне доводилось встречать парочку на кораблях во время наших странствий. Видимо, капитаны с их помощью боролись с грызунами, однако я предпочитал держаться подальше от этих экзотических созданий. Как большинство римлян, я находил их отталкивающими, если не сказать устрашающими. Я слыхал о том, что египтяне на самом деле молились этим мохнатым бестиям, позволяя им разгуливать по улицам и даже селиться в домах; пусть мне ещё не доводилось бывать в Египте, одна мысль о том, что люди там живут бок о бок с кошками, сводило на нет всё желание его увидеть.

Разумеется, в конце концов мы с Антипатром должны были добраться и до Египта, ведь там находилась Великая Пирамида – старейшее и, сказывают, величайшее из Чудес света, а мы намеревались посетить все семь. Нынче мы только что покинули Родос, родину Колосса, и направлялись в Вавилон, чтобы увидеть прославленные Висячие Сады.

И вот, что называется, между двумя Чудесами света, мы оказались в портовом городе Тире, который и сам мог похвастать весьма древней и цветистой историей. Пожалуй, он был наиболее знаменит производящимся там красителем, получаемым из моллюска мурекса [4] – всякий уважающий себя властитель непременно жаждал облачиться в тирский пурпур. Так уж совпало, что в Тире родился Антипатр, так что этот визит стал для него возвращением на родину.

Мои мысли продолжали вольно бродить туда-сюда, пока я потягивал вино из третьей чаши; Антипатр опередил меня, приканчивая четвёртую. Подобная невоздержанность в выпивке была ему не свойственна – должно быть, он изменил своему обычному воздержанию по случаю возвращения в родной город: что может быть трогательнее, чем старый поэт, окружённый детскими воспоминаниями?

– Египет, кошки, мыши, пирамиды – о чём мы вообще толкуем? – не выдержал я. – Ах да – любопытные тут фрески…

Таверна носила название «Раковина мурекса», и, само собой, на внешней стене было намалёвано огромное изображение раковины, её же оттисками были украшены окружающие дверной проём керамические плитки. Внутри, однако, не было ни единого напоминания о мурексе, равно как на фресках стены ничто не говорило о тирском пурпуре. Вместо этого красующиеся на любой доступной плоскости картины повествовали о похождениях двух незнакомых мне героев. Один был куда выше и массивнее – мускулистый гигант с огненной бородой. Тот, что помельче, курносый, был облачён в серый плащ с остроконечным капюшоном. Оба были при мечах, и зачастую орудовали ими прямо на фреске с весьма разрушительными последствиями.

– Как, ты сказал, их звали?

– Фафхрд…

– Да, я и в первый раз расслышал, просто подумал, что ты прочищаешь горло.

– Очень смешно, Гордиан. Итак, повторяю: Фафхрд. Что и говорить, весьма экзотическое имя. Говорят, что он был настоящим гигантом, явившимся с севера, что простирается за Истрой и Дакией – да что там, за дикими землями Германии [5].

– Но ведь севернее Германии ничего нет, разве не так? – усомнился я.

– Во всяком случае, никто из тех, кого я знал, там не бывал. И всё же, говорят, что оттуда и прибыл Фафхрд.

– Фафхрд! Фафхрд! – я повторял это имя, покуда милостивый кивок Антипатра не дал понять, что я наконец-то сумел произнести его правильно. – А что со вторым? Которого ты назвал Серым Мышеловом?

– Похоже, он был местным мальчишкой, выросшим на улицах Тира. Более тёмный и щуплый чем его спутник, он тем не менее обращался с мечом ничуть не хуже него. Говорят, что эти двое воистину были лучшими мечниками своего времени.

– И когда же это было?

– Фафхрд и Серый Мышелов жили в Тире около ста лет назад. Мой дед однажды встретился с ними – если верить его словам, они были не только лучшими мечниками тех времён, но и на все времена.

– Смелое заявление. И почему же я никогда прежде о них не слышал?

– Полагаю, они в самом деле лучше всего известны в Тире, поскольку произвели неизгладимое впечатление на местных. А что до Тира, то лучше всего их помнят здесь, в стенах «Раковины мурекса», где они провели немало времени за пьянством и распутством…

– Похоже, это вонючее местечко и впрямь сделалось их святилищем! – рассмеялся я, рассматривая фрески.

– Лишь потому что ты, выросший в далёком Риме, никогда о них не слышал… – фыркнул Антипатр.

– Но, учитель, мы с тобой более года колесили по всему эллинскому миру – от Эфеса и Галикарнаса до Олимпии [6] и всех тех эгейских островов – и я что-то не припомню ни единого изображения или надписи, поминающей хоть кого-то из этих парней. Ни один из поэтов – включая тебя! – не прославил их подвиги. Быть может, этот Фафхрд и Серый Мышелов – просто персонажи местных преданий, известных лишь в Тире?

Ответное бурчание Антипатра вполне сошло бы за признание моей правоты, однако, даже будучи зелёным юнцом, я понимал, как дороги сердцу старика герои его юности, так что удержался от дальнейших сомнений в известности этих предположительно великих мечников.

– Забавную же парочку они составляют, – вместо этого бросил я. – По некоторым изображениям можно судить, что перед нами – бог и его слуга-гном, а на других их можно принять за карлика-мага и огромную человекообразную машину, повинующуюся его воле.

– Какая богатая фантазия, Гордиан, – кисло заметил Антипатр. Мы в молчании осушили наши чаши, и он подал знак служанке, чтобы принесла ещё вина.

– Так что же мы на самом деле видим на этой картине? – спросил я, силясь изобразить почтительность.

Некоторое время Антипатр продолжал дуться, глядя в сторону, однако в конце концов врождённые педагогические наклонности наряду со стремлением освежить детские впечатления взяли верх.

– Что ж, раз уж ты спросил… на этой картине мы видим стычку с сидонскими [7] контрабандистами; а здесь – их легендарную схватку с сицилийскими пиратами и спасение похищенной каппадокийской царевны. А эта фреска повествует о их встрече с кипрской торговкой рабами – ты только посмотри, что за грозная бабища! – а эта – о свидании, которое обернулось засадой. Здесь же идумейские бандиты вылетают из пустыни в поисках украденных из египетской гробницы бесценных сокровищ, которые никто никогда не видел…

– И всё же мы видим их здесь.

– Художественная вольность, Гордиан!

– А как насчёт этой? – Я указал на особо непристойную фреску над окном.

– А, здесь мы можем приобщиться к удовольствиям ночи, проведённой Фафхрдом и Серым Мышеловом в объятиях сластолюбивой Ладики Египетской [8], которая наутро послала отряд нубийских евнухов обезглавить их. Однако, как можешь видеть, наши герои спаслись, прихватив сундучок царевны из слоновой кости – в котором обнаружилась не только её потрясающая коллекция афродизиаков, но и та самая чаша, из которой испил цикуту Сократ…

– Потрясающе! – воскликнул я. – А на той стене сверху – похоже, эти изображения повествуют о деяниях совершенно иного рода.

– Какое тонкое наблюдение. Да, эти фрески повествуют о приключениях более мистического толка. Так, на этой мы видим, как наши два мечника советуются со странным демоном по имени Нингобл – он изображён здесь в виде пузатой фигуры в плаще, из-под тёмного капюшона которого высовываются семь глаз на извивающихся стебельках.

– Жуть какая!

– На поверку Нингобл Семиглазый оказался весьма дружелюбным демоном и мудрым советчиком. Именно он отправил наших героев в их величайшее путешествие – поход на восток, в дали за заснеженными пиками Ливанского хребта [9]. Некоторое время они следовали легендарным путём Ксенофонта и его Десяти тысяч [10]. Затем они углубились в вовсе непознанные земли и в конце концов прибыли в Затерянный город, а затем Замок туманной мглы, где и повстречались со своим главным противником, адептом воистину ужасающих магических сил. – Глаза Антипатра заблестели, будто он воочию переживал подвиги своих героев.

Я кивнул, продолжая изучать поражающие воображение фрески.

– А как насчёт вон той картины? Похоже, что там они сражаются в какой-то битве. Знаменитой?

– Ещё бы, ведь это – осада Тира Александром Македонским [11], во время которой они отважно обороняли город. Здесь ты можешь видеть, как Фафхрд, пополнив ряды защитников стен, сбрасывает огромные глыбы камня на корабли захватчиков, а Серый Мышелов изображён под водой в тот момент, когда он перепиливает якорные цепи. Вокруг них звенят мечи и свистят стрелы…

– Погоди-ка, учитель, разве ты не говорил, что эти двое жили в Тире сто лет назад?

– Да.

– Но разве осада Тира Александром не случилась сотней лет раньше? – Я позволил себе гордую улыбку, в кои-то веки припомнив что-то из уроков Антипатра.

– Да, это так, – кашлянул тот.

– Так как же они?..

– Говорю же тебе, художественная вольность! – не сдавался мой наставник. – Или… может, они и вправду участвовали в событиях, которые разделяет сотня лет.

Я всеми силами старался сдержать ухмылку.

– Не всё в этом мире так однозначно, как хотелось бы думать вам, завзятым прагматикам-римлянам, – наставительно заявил Антипатр. – Точно известно, что Фафхрд и Серый Мышелов были в Тире сто лет назад – ведь этот факт подтверждён моим собственным дедом, как и картинами, что у тебя перед глазами – но никому не ведомо, ни откуда они прибыли, ни куда ушли. Есть те, кто верит, что Фафхрд и Серый Мышелов явились к нам из земель, существующих вне нашего времени и пространства – царства магии, если тебе угодно; если это так, то вполне возможно, что они были здесь, в Тире, не только сто лет назад, но и за сотню лет до этого.

– Почему бы тогда им не появиться здесь на сотню лет позже? Что значит… что они и сейчас могут оказаться рядом с нами! – С этими словами я принялся нарочито вглядываться в прочих посетителей таверны, большинство которых отличались весьма потрёпанным видом. Несколько фигур в плащах вполне сошли бы за Серого Мышелова, однако ни одного рыжебородого гиганта в сфере обзора не наблюдалось.

Антипатр устремил на меня сердитый взгляд, и я тотчас устыдился того, что дразню своего старого наставника. Чтобы отвлечь его, я указал на те фрески, которые и сподвигли меня на эту дискуссию:

– А вот те два изображения кажутся мне наиболее занятными.

Антипатр приподнял мохнатую седую бровь:

– Те? И почему же? Опиши!

Заставлять ученика в подробностях описывать статую или изображение было обычным упражнением, к которому частенько прибегал мой наставник во время визитов в храмы и святилища – но прежде мне не доводилось заниматься этим в таверне.

– Что ж, учитель: каждая из этих картин делится на две части. В левой части первого изображения Фафхрд держит на коленях красивую девушку в платье времён возрождения Крита – грудь остаётся полностью обнажённой; однако на соседней панели у него на коленях сидит огромная свинья. Поскольку на ней тот же весьма откровенный наряд, что и на девушке, следует думать, что мы наблюдаем превращение девушки в свинью! А здесь, по другую сторону дверного проёма, Серый Мышелов милуется с другой симпатичной девушкой, однако на другой части она предстаёт огромным моллюском! Что же это за история такая, в которой герои утешаются со свиньями и моллюсками?! И почему столь непристойные картины удостоились таких почётных мест, где ни один посетитель таверны их не пропустит? Что за зрелище представляется глазам того, чья утроба полна вина, а голова – его паров!

– Эти фрески в особенности заслуживают внимания, – возразил Антипатр, – ведь они изображают события, которые состоялись прямо здесь, в «Раковине мурекса»!

– Должно быть, ты шутишь! Женщины превращались в свиней и моллюсков на этом самом месте?

– Это не подлежит сомнению, ведь мой дед был свидетелем этого происшествия.

– Не сомневаюсь, что был, но…

– Видишь ли, они стали жертвами заклятия – я имею в виду Фафхрда и Серого Мышелова. Каждая девушка, что им доводилось обнять, на их глазах превращалась в отвратительное создание. Чтобы избавиться именно от этого заклятия, они пустились в путь, чтобы сперва отыскать Нингобла Семиглазого, а затем, миновав множество опасностей и препятствий, добраться до Замка туманной мглы, где вступили в сражение с адептом. Однако начинается эта история именно здесь, в «Раковине моллюска», где одна из местных потаскушек обратилась в свинью. Адепт, наложивший это заклятие, был также родом из Тира – и как ты думаешь, как он обучился магии?

– Не имею ни малейшего понятия.

– С помощью частной библиотеки, хранящейся в этом городе – странных книг, которые их владелец именует Книгами тайного знания. Свитки из всевозможных времён и мест – к сокрытым в них секретам можно приобщиться лишь здесь. Ещё мальчиком я слышал, как о них шёпотом говорил мой дед, но, когда я спрашивал, можно ли их прочесть, он отвечал, что это слишком опасно, веля вместо этого уделять больше внимания моему Гомеру.

– И этот совет дал добрые плоды, ведь ты, как и Гомер, стал поэтом.

– Да, и при том знаменитым – можно сказать, величайшим в мире, – вздохнул Антипатр. Он обладал множеством неоспоримых достоинств, однако скромность явно не принадлежала к их числу. – Но насколько иным мог бы быть мой жизненный путь, если бы тогда, мальчиком, я получил доступ к Книгам тайного знания! В них заключена сила, неподвластная человеческому рассудку. Не та сила, что позволяет поэтам обрести власть над аудиторией, заставляя её смеяться или горевать – нет, я имею в виду силу магии, способную исказить самую ткань реальности по произволу адепта!

Мы уже встречались с проявлениями магии на своём пути – я поневоле вздрогнул, подумав о коринфской волшебнице, и поспешил запить это воспоминание добрым глотком из чаши.

Прикончив свою одновременно со мной, Антипатр заказал ещё вина. Прежде я никогда не видал его в столь необузданном расположении духа.

– А теперь, – продолжил он, – проведя целую жизнь на чужбине, я наконец-то вернулся в родной город, мудрее, чем был – и талантливее, и искушённее, позволю себе заметить. А также упорнее, так что не испытываю прежнего трепета.

– Трепета перед чем?

– Книгами тайного знания, разумеется! Неужто ты не понял, Гордиан? За ними-то мы сюда и прибыли.

– Я думал, что Тир – не более чем остановка на пути из Родоса в Вавилон, – нахмурился я. – Ну и, разумеется, твой родной город. Ясное дело, тебе не стоило упускать возможность предаться воспоминаниям…

– О нет, Гордиан, мы здесь с весьма необычной целью. Мы прибыли в город Фафхрда и Серого Мышелова, героев моего детства, чьими приключениями я грезил днями и ночами напролёт. Их величайшее начинание закончилось противостоянием с магическим искусством, почёрпнутым из Книг тайного знания – коим наконец овладею и я! Я уже предпринял несколько шагов к тому, чтобы заполучить их – в это же время завтра… а, вот и опять эта милая прислужница!

Я протянул ей опустевшую чашу – быть может, вино оказало своё действие, но она показалась мне ещё более фигуристой, чем прежде; её улыбка также казалась весьма завлекательной.

– В это же время завтра… что? – вопросил я, проглотив вино.

– Увидишь, – загадочно улыбнулся Антипатр. – Или, вернее, не увидишь! – При этом он разразился столь странным хохотом, что я поспешил вновь приникнуть к чаше.


***

На следующее утро я проснулся в комнатах, которые мы сняли на втором этаже «Раковины мурекса», мучимый чудовищным похмельем. Но куда хуже болезненной пульсации в голове были нотации Антипатра, на которого, похоже, вовсе не повлияло выпитое накануне.

– Подъём, подъём, Гордиан! Мы ведь в Тире – и должны извлечь из нашего краткого визита как можно больше!

– Краткого? – Я со стоном спрятал голову под подушкой. – Я думал, что мы на какое-то время задержимся здесь … в этой приятной, тихой комнате…

– Ха! Едва я осуществлю задуманное, мы сей же миг покинем Тир! Так давай же насладимся его достопримечательностями, пока есть такая возможность!

С этими словами он отобрал у меня подушку и практически выволок меня из кровати.

Час спустя, когда мой желудок наполнила кой-какая пища, а лёгкие – свежий воздух, я следом за Антипатром отправился обозревать город. Хоть Тир явно проигрывал в величии тем городам, что нам доводилось видеть раньше, он всё же являлся старейшим из виденных мною городов, где всё дышало историей. Не кто иной, как тирские мореходы первыми заплыли за Геркулесовы столбы (впрочем, они, по финикийской традиции, почитали этого героя как Мелькарта); отсюда родом была царица Дидона, основавшая Карфаген [12], который некогда осмелился бросить вызов Риму; и вот нет больше Карфагена, но Тир стоит как прежде, пусть завоевание Александром Македонским изменило его до неузнаваемости.

– Прибыв к городу на острове, Александр оставил после себя полуостров, – поведал Антипатр. По извилистым улочкам мы достигли высшей точки города, с которой наставник продемонстрировал мне массивную дамбу из земли и камня, некогда соединившую остров, на котором мы находились, с материком. – Александр осадил островной форт не только с моря, но и с суши, насыпав этот мол, по которому он мог подвести к городу мощные стенобитные орудия. Ему потребовалось семь месяцев, чтобы поставить Тир на колени – но в конце концов он преуспел, отметив своё завоевание вон там, в древнем Храме Мелькарта. С того времени Тир стал частью эллинского мира, коей является и поныне, то под господством Селевкидов, то под Птолемеями Египетскими. Однако сорок лет назад Тир сумел вернуть себе независимость, возобновив чеканку собственной монеты – знаменитого тирского сикля. Более того, он являет собой образец гордого и свободного города-государства – коим и останется, ежели избежит цепких когтей Рима. – Мне далеко не первый раз приходилось выслушивать от Антипатра подобные направленные против Рима суждения.

По столь же извилистым улочкам мы спустились в прибрежную часть города, где было куда оживлённее. Тир был благословлён двумя удобными гаванями природного происхождения – на севере и на юге города – и обе нынче были битком набиты судами. Верфи прямо-таки кишели суетливыми матросами и купцами, которые присматривали за разгружающими и загружающими товары на суда рабами. Здешние таверны ломились от посетителей (включая и «Раковину мурекса», расположенную неподалёку от северной гавани). В отдалении от набережной, на отгороженных участках мощёной площади, красильщики развешивали мокрую зелёную ткань: по словам Антипатра, солнечный свет обратит зелень в пурпур.

– Разве такое возможно? – поразился я. – Звучит как настоящая магия.

– В самом деле? Что ж, полагаю, так и есть. Однако мы ещё зайдём сюда позже, и ты сможешь убедиться в этом собственными глазами. – Затем он с улыбкой добавил: – Так или иначе, а кое-какую магию ты сегодня непременно увидишь!

– Учитель, о чём это ты? – искоса глянул на него я.

– Прошлой ночью, уложив тебя, я вернулся вниз и заключил договор с парнем, с которым собирался встретиться.

– С каким таким парнем?

– С тем, кто знает нынешнего владельца Книг тайного знания. И сегодня вечером мы встретимся с ним в «Раковине мурекса».

– И что тогда?

– Увидишь. Или не увидишь!

Хоть моя память была изрядно затуманена вином, я смутно припомнил, как Антипатр употребил похожий оборот прошлым вечером – мне оставалось лишь недоумевать, что же задумал мой старый наставник.

С этим мы продолжили осмотр города – поскольку он был невелик, мы без труда обошли его пешком. Из-за того, что земли здесь явно недоставало, тирские дома росли ввысь, так что теснящиеся в центральной части острова жилые дома достигали пяти-шести, а то и семи этажей в высоту – так что в целом Тир был даже выше Рима, из-за узкие улочки даже в полдень были темны. Все открытые солнцу площади занимали красильные мастерские, от которых шёл такой дух, подобного которому мне не доводилось встречать нигде в пределах города – видимо, подобную вонь испускали различные растворы и примеси, вовлечённые в процесс окрашивания.

Чтобы урвать хоть немного солнца и чистого воздуха, мы отправились прогуляться по дамбе Александра, однако Антипатр не пожелал дойти до самого материка. Я мог видеть, что на том берегу образовался внушительных размеров город, но наставник заверил меня, что в этих пригородных трущобах нет ровным счётом ничего примечательного, так что вместо этого мы направили наши стопы к Храму Мелькарта.

Затхлый воздух тёмного зала пах плесенью, однако там и вправду имелся вечный огонь (весьма похожий на священный очаг Весты в Риме), а также несколько заслуживающих внимания статуй и изображений бога, которого я знал под именем Геракла – наиболее почитаемого в Тире небожителя.

По дороге к «Раковине мурекса» мы действительно завернули на площадь, где развесили свои ткани красильщики – к моему изумлению, по мере высыхания зелень действительно обратилась в пурпур!

– И впрямь словно магия! – потрясённо прошептал я.

Антипатр лишь с улыбкой кивнул.


***

Тем вечером в небольшой отдельной комнатке «Раковины мурекса» мы отужинали салатом из осьминога и пальмовых листьев, а также рыбным рагу. Блюда подавала всё та же симпатичная блондинка что прислуживала нам накануне – как мне удалось узнать, её звали Галатея.

Я понял, зачем Антипатр приплатил за отдельную комнату, лишь когда в дверях появился незнакомец.

Тёмную тунику незнакомца стягивал широкий кожаный пояс, на котором крепились ножны кинжала с инкрустированной слоновой костью рукоятью, опоясанной лентой крохотных рубинов. Туника прикрывала колени, однако оставляла открытыми мускулистые загорелые плечи, перехваченные затейливыми браслетами из чеканного серебра. На шее поблёскивал жгут перепутанных цепочек, на которых болтались подвески из сердолика и лазури, а в ушах красовались столь толстые серебряные кольца, что они оттягивали мочки. Длинная нечёсаная грива была чёрной за исключением пары серебристых прядей, а челюсть покрывала трёхдневная щетина. По его словно выдубленному морщинистому лицу определить возраст было не так-то просто: я мог с уверенностью сказать лишь, что он был порядком старше меня и младше Антипатра.

Тот, только что покончив со своим рагу, вопросительно приподнял брови:

– Ты?..

– Моё имя – Кериний [13]. Полагаю, мы договорились о встрече.

Не отрывая от него глаз, Антипатр отодвинул миску, расчищая место на столе.

– Так и есть. Ты принёс?..

На плече мужчины висела сума, распухшая от кожаных цилиндров. Вынув один из них, он извлёк оттуда потрёпанный побуревший папирусный свиток.

– Похоже, он весьма стар, – предположил Антипатр.

– Воистину так, – подтвердил Кериний. – С подобными записями чем древнее, тем лучше. Чем моложе копия, тем больше вероятности, что в неё закрались ошибки, а это может быть… опасным, как, полагаю, вы и сами себе представляете. Малейшее отступление, и – пуф! – ваша голова обернётся кочаном капусты.

Антипатр разразился немного нервным смехом.

– Ты прав, ещё как представляю. Такой древний… и столь хрупкий.

– Я обращался с ним со всей осторожностью.

– Могу я его коснуться? – поинтересовался мой наставник.

– Можете. Но, пока вы его не приобрели, извольте обращаться с ним как с ценным предметом, коим он, безусловно, и является.

– Разумеется! – Антипатр нетерпеливо, но бережно принял свиток из рук Кериния, расправив его на столе – он был столь истрёпан, что не потребовалось никаких грузов, чтобы удерживать его в развёрнутом состоянии.

Поднявшись со стула, я заглянул через плечо наставника. Выписанные в какой-то старой манере и вдобавок сильно выцветшие греческие буквы оказались выше моего понимания, однако Антипатр, похоже, успешно разбирал их, водя пальцам по строкам и что-то бормоча под себе нос.

– Потрясающе! «Обращение мужчины в женщину»… «Убийство взглядом»… «Временная способность понимать речь птиц»… «Власть над чужими сновидениями»… «Оживление мёртвых»… Превосходно!

– Что это, учитель? – вопросил я, поднимая взгляд на Кериния. Тот так и застыл со сложенными на груди руками, с насмешливым видом наблюдая восторги Антипатра.

– Этот документ – реферат, или же содержание Книг тайного знания, – пояснил мой наставник. – Просто невообразимо! Если хотя бы половина этих заклятий работает…

– То подобная коллекция бесценна, – закончил за него Кериний и с усмешкой добавил: – При этом вы, полагаю, спросите: отчего же я так хочу избавиться от неё? – с этими словами он похлопал по набитой суме. – На самом деле, большая часть этих книг – обычный мусор, только и всего. Вы можете приготовить чародейское зелье точно по рецепту, соблюдая малейшие детали, но вместо второй головы заработаете лишь несварение. Однако скажите на милость: кому вообще может потребоваться вторая голова? – Отсмеявшись, он продолжил: – А некоторые из этих книг набиты отборной чепухой, как, например, вся эта муть про халдейских звездочётов [14] – даже если по звёздам и впрямь можно узнать будущее, кто, спрашивается, этого захочет? Жизнь и без того невероятно скучна, так что я предпочитаю сюрпризы. Что же до иудейских пословиц, то берите на свой страх и риск, – пожал плечами он.

– Создаётся впечатление, что ты основательно с ними ознакомился, – заметил Антипатр.

– Так и есть. Не судите обо мне по внешности. Я знаю, что люди обычно думают при взгляде на меня: завзятый пират; ведь кто ещё будет разгуливать, обвешанный такой горой побрякушек на тот случай, если придётся срочно заложить их, чтобы по-быстрому убраться из города? Однако мой отец был книжником в Александрийской библиотеке, так что я вырос в окружении свитков. Я мог наизусть читать Гесиода, прежде чем меня приучили к горшку – «То, словно мачеха, день, а другой раз — как мать, человеку» [15]. – Он вновь рассмеялся. – И, пусть с тех пор в моей жизни было немало крутых поворотов, уж поверьте, я знаю цену написанному слову.

– Так, говоришь, Книги тайного знания бесполезны? – разочарованно бросил Антипатр.

– Такого я не говорил, друг мой. – Вновь похлопав по суме, Кериний опустил взгляд на плотно уложенные цилиндры. – Иные из этих книг – и впрямь результат трудов истинного гения – дело лишь в том, чтобы отделить зёрна от плевел. Можете заняться этим методом проб и ошибок, но это, возможно, займёт всю вашу жизнь – и вдобавок укоротит её, если вы совершите ошибку.

– Ошибку?

Кериний кивнул.

– В этой книге немало любовных заклятий – и, сказать по правде, большинство людей готовы раскошелиться лишь ради них. Что до меня самого, то у меня никогда не было проблем с тем, чтобы выудить приглянувшуюся мне рыбку, но для многих, надо думать, это не так-то легко. Так вот, в этих свитках вы найдёте немало заклинаний, а также рецептов. Но если, скажем, какая-нибудь богатая жаба заплатит вам за любовное зелье, чтобы завоевать благосклонность прелестной девушки или юноши, на которых он положил глаз, то знайте, что работать-то оно работает – но при этом здорово ядовито. – Он присвистнул, раздувая щёки. – Вам никогда не встретить более разгневанного клиента, чем тот, что очутился в постели с трупом – пусть и прелестным – и почитает это вашей виной. Уж поверьте, я знаю, о чём говорю – ведь я сам побывал в подобном положении.

– Так ты пользовался этими книгами? – воскликнул Антипатр. – Проверял их?

– Кое-что пробовал, однако не посвятил этому всю свою жизнь, как следует сделать тому, кто хочет хорошенько разобраться во всём этом. Хотите правду? Не думаю, что это стоит затраченного времени. Мне волшба без надобности, я предпочитаю действовать прямо, если понимаете, о чём я. Если вижу то, чего мне хочется – попросту беру это, и всё тут. Мне ни к чему подчинять чужой разум или становиться невидимым.

– Невидимым? – прошептал Антипатр. – Неужто такая формула действительно существует? Тот, с кем я говорил вчерашним вечером, дал понять…

– Да, это был мой помощник. Ему кое-что известно об этих книгах, но немного.

– Но он и правда толковал о невидимости.

– О да. И поведал мне об особом интересе с вашей стороны именно к этой области, так что я взял на себя труд разыскать этот отрывок… – Кериний принялся рыться в суме, чертыхаясь из-за того, что искомое никак не попадалось под руку. – Постойте, вот же он!

С этими словами из особо потёртого кожаного цилиндра он извлёк столь же потрёпанный папирус.

– Можно мне взглянуть? – с дрожью в голосе спросил Антипатр.

– Только осторожно, он и без того разваливается на части. Видите – только вчера отломился уголок, когда я делал зелье по рецепту.

– Ты правда изготовил зелье невидимости?

– О да, и не впервой. Но, скажу я вам, это не так-то просто! Иные ингредиенты практически невозможно достать, и при этом их нужно смешать в точной пропорции. – Запустив руку на самое дно сумы, Кериний вытащил сосуд из тёмно-зелёного стекла с корковой пробкой.

– Что это? – спросил мой наставник.

– Оно самое, – с улыбкой поведал продавец. – Сварил его сам прошлой ночью.

– Но как?..

– Прочтите инструкцию, – кивнул он на свиток.

Антипатр тотчас принялся изучать папирус, читая вслух:

– Возьми левую лапу твари, именуемой хамелеоном…

– Обратите внимание, левую, – вмешался Кериний. – Переднюю или заднюю – без разницы, лишь бы не правую. Я как-то совершил подобную ошибку, и, поверьте, результат вам бы не понравился. Продолжайте.

– Добавь равную меру травы, именуемой хамелеоновой [16]… а это что такое?

– Растёт тут неподалёку, – пожал плечами мужчина. – И в Египте тоже.

Кивнув, Антипатр продолжил:

– Пропекай на жаровне, пока не побуреет, но не до черноты, затем измельчи в порошок и смешай с мазью из… – прочтя про себя, мой наставник кивнул: – Да, рецепт весьма незамысловат… Перелей в стеклянную тару.

– Непременно стеклянную, а не металлическую! – заметил Кериний. – При соприкосновении с любым металлом оно тотчас портится.

– А, буду знать, – бросил Антипатр, вновь углубившись в свиток. – Будучи закупоренным, зелье сохраняет свои свойства неограниченное время. Оно позволит испившему его бродить в толпе незамеченным. Сперва употреби лишь малую толику, затем понадобится увеличение дозы.

– И так придётся поглощать всё больше и больше, чтобы оно сработало, – кивнул Кериний. – Поскольку я употреблял его множество раз, для невидимости мне понадобилось бы выпить весь этот фиал, и при этом вы всё равно смогли бы разглядеть меня при ярком свете. Однако, раз вы никогда им не пользовались, вам хватит и пары капель на язык – на пару минут точно.

– Невообразимо! – поразился Антипатр. – Так ты говоришь, я могу его опробовать?

– Разумеется.

– Прямо здесь и сейчас?

– Почему бы нет? Но должен предупредить вас, что зелье может вызвать несколько странное чувство.

– Странное?

– Сродни головокружению. Одним словом, непривычное. Эдакая лёгкость в голове – но не как при опьянении. Это чувство может быть вам не по душе, но это та цена, которую приходится платить.

– А в остальном оно безопасно? – нахмурился Антипатр.

– Взгляните на меня, – Кериний распростёр руки. – Всё ещё жив, и всё моё при мне.

Взяв сосуд, Антипатр вытащил пробку и поднёс к носу, однако тотчас отстранился, затыкая фиал.

– Ну и запах! Редкостное зловоние.

– Я и не обещал, что он хорош на вкус, – ухмыльнулся Кериний.

– Учитель, – вмешался я, не в силах молчать. – Ты уверен, что хочешь это попробовать?

– На самом деле, Гордиан, я мечтаю об этом с самого детства – однако и подумать не мог, что мне правда представится такая возможность. – Мой наставник некоторое время молча созерцал сосуд и наконец решился: – Я сделаю это! А потом подождём, пока зелье окажет эффект, и ты, мальчик мой, скажешь, насколько хорошо оно работает.

– Нет, так не выйдет, – покачал головой Кериний. – Я имею в виду, в качестве проверки.

– Отчего же? – вопросил Антипатр.

– Ошибусь ли я, предположив, что вы странствуете вместе?

– Так и есть.

– И ваше путешествие было довольно долгим?

– Более года.

– При этом вы видитесь практически каждый день?

– Да.

– В таком случае ваш юный друг всё равно будет видеть вас, несмотря на зелье.

– Что ты такое говоришь?

– Это как-то связано с «лучами видимости» – в одном из этих томов объясняется механизм этого процесса. Не стану утверждать, будто всё понял, однако это что-то вроде отпечатка вещи, который вы продолжаете видеть, даже закрыв глаза. Глаза того, кто видит вас каждый день, настроены на ваши лучи видимости, и потому он продолжает видеть вас, даже когда не видят иные.

– Это накладывает весьма существенные ограничения на сферу применения этого зелья, – нахмурился Антипатр.

– Это значит, что мужчина не может, став невидимым, проскользнуть мимо своей жены – что правда, то правда, – пожал плечами Кериний. Однако тот же мужчина может пройти сквозь целую толпу незнакомцев – и ни единый из них его не приметит.

– Это значит, применив зелье, я могу выйти в общий зал таверны – и никто там меня не увидит? – задумчиво кивнул мой наставник.

– Верно.

– А как насчёт служанки Галатеи? – вмешался я. – Ведь она за последнюю пару дней не раз видела Антипатра.

– Этого недостаточно для того, чтобы приспособиться к его лучам видимости – тут нужны месяцы.

– Я готов! – Наставник потянулся за сосудом, чтобы вновь его откупорить, но Кериний перехватил его руку.

– Ещё рано. Сперва давайте удостоверимся, что мы пришли к соглашению. Вы принесли ту сумму, о которой говорилось?

Антипатр похлопал по спрятанному под туникой кошелю, произведя приглушённый звон, затем извлёк небольшой, но до отказа набитый мешочек.

– Всё здесь. Можешь пересчитать, коли хочешь.

– Так я и сделаю. Всё в тирских сиклях? Мне ни к чему иноземные монеты.

– Как и просил твой человек.

– Оставьте деньги на столе, – кивнул Кериний. – А я положу Книги тайного знания рядом с ними. – С этими словами он водрузил свою суму на стол. – Книги за звонкую монету – вот и вся сделка.

– Ясно, – ответил Антипатр. – Что ж, покончим с этим.

Я прежде никогда не видел своего учителя в подобном нетерпении. Он на моих глазах откупорил сосуд, аккуратно нанёс пару капель бурой маслянистой вязкой жидкости на тыльную сторону ладони и наконец коснулся их языком.

– Вот так? – спросил он, бросив взгляд на Кериния.

– Да, этого должно хватить. Нужно подождать пару минут, прежде чем вы ощутите эффект. Можете пока посмотреть книги, а я займусь подсчётом денег.

Антипатр тут же принялся рыться в суме. К каждому из кожаных цилиндров крепился ярлык, на котором значилось название или автор хранящегося в нём свитка. Кериней тем временем развязал кошель и, высыпав его содержимое на стол, принялся раскладывать монеты кучками. Я поневоле ахнул при виде того, сколько серебра собирается отвалить мой наставник – откуда у него вообще столько?

В ответ на мою реакцию Кериний поднёс одну из монет к лампе.

– Серебряный тирский сикль – есть ли на свете что-нибудь прекраснее? На одной стороне – прекрасный профиль Мелькарта, а на другой – гордый орёл, сжимающий в когтях пальмовую ветвь. Кому нужна эта затхлая кипа книг, если взамен он может получить вот это? Но, само собой, каждому своё, так что, если вы считаете, что моя скромная коллекция того стоит, то я буду счастлив совершить с вами сделку.

Внезапно Антипатр уронил кожаный цилиндр, который держал в руках, и резко выпрямился.

– Да, эффект начинает сказываться, – взглянув на него, кивнул Кериний. – Ваши очертания уже слегка нечёткие…

– Да, я чувствую, – прошептал мой наставник. – Ощущение тепла – не назвал бы его неприятным, но определённо необычное

– Не вижу никаких изменений, – прищурился я.

– И не увидишь, юноша, – отозвался Кериний. – Как я и говорил. Во имя Мелькарта, ты бы видел, как он растворяется на глазах! Это всякий раз поражает…

– Это уже случилось? – спросил Антипатр, поднимаясь со стула. – Я невидим? – С этими словами он двинулся к двери.

Кериний не сводил взгляда с того места, где он только что сидел.

– Можете прогуляться в общий зал – увидите, как отреагируют остальные. Но помните, что эффект продлится лишь несколько минут!

Когда мой учитель открыл дверь, чтобы выйти, Кериний вздрогнул, выругавшись под нос.

– Я думал, что меня не подловить, но, право, невидимые люди заставляют подскакивать от неожиданности, – рассмеялся он, качая головой.

– Пожалуй, схожу с ним, – бросил я, также поднимаясь с места.

Однако мужчина жестом велел мне вернуться:

– Не мешай старику развлекаться.

Окинув взглядом высящиеся на столе столбики серебряных монет и цилиндры со свитками, я решил, что мне и впрямь не стоит отлучаться. Из этой комнаты было три выхода: один – в общий зал, второй – на кухню, а куда вёл последний, я и сам не знал; в самом деле, если оставить Кериния без присмотра, что помешает ему скрыться с деньгами и книгами?

Подняв одну из монет, он присвистнул:

– Ты только погляди: безносый Мелькарт!

– О чём это ты?

– Такие монеты крайне редки, о мой юный друг. В какой-то момент от формы явно что-то откололось – и как результат получились монеты, на которых Мелькарту недостаёт носа. Обнаружив это, форму, разумеется, заменили, потому такие образчики нечасто встретишь.

– Они ценны?

– Не более, чем любой другой сикль того же веса, – фыркнул Кериний. – Если уж на то пошло, они считаются менее ценными: кому, спрашивается, нужен безносый Мелькарт в кошеле?

Пока он забавлялся с монетами, восторгаясь ими не меньше, чем мальчик – игрушечными солдатиками, я присмотрелся к так называемым Книгам тайного знания. Мне под руку попался свиток, в котором объяснялось, как превратить мужчину в женщину – и наоборот. С подобной магией я был знаком не понаслышке, поскольку видел подобное превращение в священном источнике Салмакиды [17] в Галикарнасе. Погрузившись в текст, я искал в нём упоминание Салмакиды, так что не сразу заметил, что Кериний склонился ко мне, почти касаясь своим носом моего, и читает текст вверх ногами.

– Хотел бы превратиться в девушку? – вкрадчиво улыбнулся он. – Возможно, лишь на одну ночь?

– Уж всяко не с таким, как ты, – сообщил я, прочистив горло.

– Ну-ну, юный римлянин, – рассмеялся он. – Ты ведь римлянин, верно? Этот акцент ни с чем не спутаешь. И что же ты имеешь против таких, как я? Я – всего лишь честный парень, собирающийся заключить честную сделку.

– То-то оно и видно. И как же, позволь спросить, к тебе попали эти Книги тайного знания?

– А вот это не твоего ума дело – однако могу заверить тебя, что они подлинные. Неужто ты думаешь, что я попытаюсь одурачить человека столь недюжинного ума, как твой спутник? Он куда старше и мудрее тебя, мой юный друг, и всё же, как видишь, доверяет мне.

Я устремил на него гневный взгляд, силясь придумать достойный ответ, но тут сам вздрогнул, потому что дверь вновь отворилась, впустив лучащегося улыбкой Антипатра.

При этом звуке Кериний также обернулся к двери. Пару мгновений он невидящим взглядом глазел на пустой проём, затем прищурился:

– А, вижу, заклятие начитает выветриваться – я смутно вижу ваши очертания. Как прошёл опыт?

– Невероятно! – провозгласил Антипатр. – Я был совершенно невидим – меня не заметила ни одна живая душа. От этого я почувствовал некую тягу… к озорству, так что не удержался от того, чтобы подшутить над парочкой посетителей.

– Как именно подшутить? – спросил я, возмущённый одной мыслью, что мой почтенный наставник вёл себя словно какой-то мальчишка.

– Это не имеет значения, Гордиан. – Антипатр расправил плечи, словно сбрасывая с них накатившее на него мальчишество. – Главное – что эта формула работает. Возможности применения этого зелья просто поражают воображение! Скажем, с военной целью или для шпионажа – с его помощью можно войти в историю!

– Но, учитель, неужто ты забыл о примере Икара? Если бы люди были созданы для полёта, боги дали бы нам крылья. А если бы нам предназначалась невидимость…

– Ты должен опробовать его сам! – заявил Антипатр, протягивая мне фиал.

– Что?

– Да-да, попробуй, – согласился Кериний.

Некоторое время я молча созерцал сосуд, затем всё-таки забрал его у наставника, вынул пробку и понюхал – как и говорил Антипатр, зловоние было знатное.

– Давай, – поторопил меня тот. – Пара капель на тыльную сторону кисти.

– Ты молод и силён, – склонил голову Кериний. – Тебе может потребоваться на каплю больше.

Сделав глубокий вдох, я осторожно отмерил три капли мази и, помедлив в нерешительности, слизал её – вкус был просто ужасающим.

Спустя довольно долгое время двое мужчин молча созерцали меня. Наконец я тоже начал ощущать то самое тёплое чувство, что, зародившись в солнечном сплетении, быстро разлилось по груди и конечностям. В голове появилась непривычная лёгкость, а комнату словно бы окутало лёгкое свечение.

– А, уже начинает действовать, – кивнул Кериний.

– Не замечаю никаких перемен, – насупил брови Антипатр.

– И не должны – я же объяснил. Как себя чувствует юный римлянин?

– Странно… – сглотнул я. – Но не так чтобы в плохом смысле. – Взглянув на руку, на которую нанёс капли, я заметил: – Я по-прежнему себя вижу.

– Разумеется, видишь, – подтвердил Кериний. – Лучи видимости, как я и говорил. Ты ведь видишь себя каждый день – так что собственная невидимость на тебя не действует.

Осторожно поднявшись на ноги, я прошёл в другой конец комнаты, а он всё продолжал смотреть туда, где я только что находился.

– Опробуй его! – шепнул Антипатр. – Ступай в общий зал – и сам увидишь, что будет! Я схожу с тобой.

– Нет, учитель, останься здесь. – Я красноречиво указал взглядом на деньги и суму с книгами, а затем – на Кериния, которому по-прежнему не доверял ни на грош.

– Хорошо. – Мой наставник охотно опустился обратно на стул, принявшись возиться с цилиндрами.

Итак, находясь под слегка дурманящим воздействием зелья, я двинулся в общий зал. Там собралось около дюжины посетителей, занятых азартной игрой или выпивкой. Я прошёл зал из конца в конец, ступая как можно тише – разумеется, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Тогда я решился на пару незамысловатых экспериментов: например, хлопал в ладоши прямо перед лицом незнакомого пьянчуги, чтобы увидеть, как он в изумлении отпрянет.

Мимо прошла Галатея с кувшином вина. Шагая рядом с ней, я вволю налюбовался её миловидным лицом, золотистыми волосами и верхней частью грудей, соблазнительно обрамлённых широким воротом платья. Вот бы сейчас очутиться в прошлом столетии, в дни Фафхрда и Серого Мышелова, когда в моде были платья критского возрождения, оставляющие груди полностью обнажёнными!

Следуя за ней по пятам, я был свидетелем того, как она беззастенчиво флиртует с каждым встречным. Ощутив укол совершенно иррациональной ревности, я, поддавшись порыву, приблизил губы вплотную к её уху, шепнув:

– Бу!

Бедная девушка так вздрогнула, что залила вином весь перед платья – пара капель брызнула на груди. При виде подобной неуклюжести мужчины разразились смехом и пьяными выкриками.

– Эй, Галатея, – воскликнул один из них, – поди сюда, дай слизать с тебя вино!

Она вспыхнула, явно смущённая собственной неловкостью, и поспешила прочь по узкому коридору – я за ней, и успел проскочить, едва избежав удара дверью.

Захламлённая комнатушка без окон освещалась единственной тусклой лампой. Это явно была спальня служанки – здесь стояла узкая кровать, стул, а также открытый сундук, набитый одеждой и прочим скарбом. Пока я в неподвижности осматривался, Галатея стянула залитое вином платье через голову и предстала передо мной полностью обнажённой.

Надо сказать, мне давненько не доводилось видеть голой женщины. Когда мы коротали зимние месяцы на Родосе, я наслаждался весьма интимной дружбой с галлом Виндовиксом – но ведь это не одно и то же. Не боясь быть застуканным, я глазел в своё удовольствие. Девушка так и эдак крутилась в янтарном свете лампы, так что я успел рассмотреть её со всех углов. Галатея была подобна статуе Венеры, наделённая её гладкими белоснежными руками и ногами, соблазнительными бёдрами и ягодицами и грудями, которые то и дело меняли форму, когда она нагибалась, поворачивалась и вновь распрямлялась – и каждая была ещё искусительнее предыдущей. Когда она наконец извлекла из сундука новое платье, я не смог сдержать разочарованного стона.

Галатея мигом обернулась, уставившись прямиком туда, где стоял я.

– Кто здесь?

Я затаил дыхание.

Девушка нахмурилась, но вскоре вновь занялась своим делом: встав спиной ко мне, натянула новое платье через голову. Однако когда она вновь повернулась к двери, должно быть, зелье невидимости начало выветриваться, поскольку она мигом отпрянула, вскинув руки в защитном жесте.

– Что ты?.. Как ты?.. – похоже, она не находила слов, как и любая девушка, в закрытой комнате которой внезапно из ниоткуда материализовался мужчина.

Я также на мгновение утратил дар речи.

– Боюсь, ты пролила вино из-за меня, – наконец выдавил я.

– Не глупи, – нахмурилась она. – Я попросту допустила неосторожность, вот и всё. Но откуда ты, спрашивается, взялся?

– А это имеет значение?

– Ах да, теперь я тебя узнала, – нехотя улыбнулась Галатея. – Ты – тот самый римлянин, что путешествует со стариком. Я… сперва тебя не приметила. Должно быть, это из-за сумерек. И всё равно… как ты?..

– Сожалею, что ты облилась вином, – повторил я.

– Платье безвозвратно испорчено, – горестно вздохнула она.

– Я куплю тебе новое.

– Это будет очень мило с твоей стороны. Однако мне пора возвращаться к работе, а то эти выпивохи заберутся за прилавок и начнут обслуживать себя сами. – С этими словами она двинулась к двери, проскользнув вплотную ко мне, так что мы соприкоснулись грудью. Мне показалось, что она догадывается, какой эффект на меня оказало это краткое касание, ведь, на мгновение опустив взгляд, она послала мне понимающую улыбку и коснулась моих губ в мимолётном поцелуе, прежде чем открыть дверь и оставить меня в одиночестве в этой крохотной комнатушке.

К тому времени как я возвратился в отдельную комнату, Антипатр и Кериний уже скрепили свой договор: монеты исчезли со стола, а полная свитков сума покоилась на полу у ног моего наставника.

– Как впечатления? – спросил Кериний.

– Ну как, Гордиан, удалось тебе пошалить? – вторил ему Антипатр.

Должно быть, я покраснел, ведь мой учитель рассмеялся, качая головой. – Во имя Геркулеса, полагаю удалось на славу.

Казалось, Кериний тоже забавляется вовсю – воспользовавшись моим замешательством, он наградил меня шлепком по заду. Пара слов на прощание – и он исчез вместе с сиклями, оставив нам книги.


***

Антипатр засиделся за изучением своих новых приобретений хорошо за полночь, периодически заправляя лампы свежим маслом, когда они выгорали. Он то и дело принимался бормотать себе под нос, порой перемежая это восторженными восклицаниями: «Ты только представь себе!» или «Поразительно! Неужто это возможно?»

Я же, лёжа на узкой кровати в одной набедренной повязке под простынёй, не мог думать ни о чём, кроме Галатеи. В открытое окно проникали обычные звуки набережной – умиротворяющий плеск волн о пирс, поскрипывание корпусов кораблей – однако даже они были не в силах меня успокоить. Несмотря на плотно смеженные веки, сон не шёл. Внезапно меня посетила одна идея.

– Учитель, а где тот сосуд?

– Какой?

– С зельем.

– Здесь, в суме со свитками. А тебе зачем?

– Да так.

Оторвавшись от разложенного на коленях свитка, наставник наградил меня косым взглядом.

– У тебя есть какая-то надобность в невидимости среди ночи?

– Разумеется, нет!

Недоверчиво хмыкнув, Антипатр вновь углубился в чтение.

Я же продолжал ворочаться, безрезультатно ожидая прихода сна.

В моём воображении Галатея представала спящей в чём мать родила – не прикрытая даже простынёй; как я не старался отвлечься, ничего другое в голову не шло.

В какой-то момент в комнате потемнело – масло выгорело, но вместо того, чтобы пополнить его, Антипатр кивнул, его хватка разжалась и лежащий на коленях свиток развернулся, распластавшись до самого пола; комнату наполнило похрапывание моего наставника.

Бесшумно поднявшись с кровати, я начал было натягивать тунику – но затем сообразил, что она мне без надобности: даже в набедренной повязке нужды не было, ведь зачем невидимке одежда? С щекочущим нервы трепетом, который лишь девятнадцатилетний юноша может ощутить, просто раздевшись догола, я стянул набедренную повязку, наслаждаясь дыханием прохладного бриза из окна.

Осторожно отыскав фиал, я откупорил его, проглотил несколько капель и пару мгновений спустя уже ощутил эффект.

Внизу было тихо: общий зал закрыли на ночь. Осторожно пробираясь в темноте, я направился к узкому коридору в комнатку Галатеи.

Дверь была не заперта. Очень тихо отодвинув засов, я отворил её и зашёл.

Стоящая на сундуке маленькая лампа еле светила. По крайней мере в одном моё воображение подвело меня: Галатея спала, накрывшись простынёй, так что, слегка наклонив лампу, я узрел не завлекательное сияние плоти в янтарном свете, а беспорядочный ландшафт из складок льна, меж которыми залегли тени.

Рядом с лампой блеснуло кое-что иное: серебряная монета. Привлечённый её сверканием, я склонился над сундуком, чтобы рассмотреть поближе.

Это был тирский сикль – да не простой: у оттеснённого на ней Мелькарта отсутствовал нос.

Каковы шансы, что мне за один день попались аж две столь редкие монеты?

Присмотревшись получше, я проникся уверенностью, что это была та самая монета, которую продемонстрировал мне Кериний. Как же она попала к Галатее – разве что сам продавец книг отдал монету ей? И с чего бы ему отдавать столь ценную монету простой подавальщице – разве что она оказала ему услуги, выходящие за рамки обычных?

И сколько же ещё посетителей таверны этим вечером удостоились подобного вознаграждения за разыгранное ими безупречное представление? Даже если Кериний вручил по монете каждому из них, у него осталось предостаточно.

До меня донёсся сонный вздох – обернувшись, я воззрился на изножье кровати. Внезапно разозлившись на то, что меня выставили идиотом, я схватился за ближайший ко мне угол простыни и одним движением сдёрнул её с кровати.

В одном я таки не ошибся: Галатея действительно спала голой. Игра тёплых отблесков огня на её разметавшемся теле тотчас вызвала во мне вспышку желания несмотря на обуявший меня гнев.

Однако она была не одна.

Рядом с ней возлежал столь же обнажённый Кериний. Оба зашевелились, сонно нащупывая простыню, которой их столь грубо лишили.

Меня тотчас посетила иная мысль: быть может, мужчина отдал ей сикль в уплату за удовольствия этой ночи, а вовсе не за подыгрывание двум странствующим простакам, вообразившим себя невидимыми? Если это так, то моя обида несправедлива, и зелье действительно сработало – в этом случае они не видели, как я стою перед ними совершенно голый.

Мгновением позже эта иллюзия была безжалостно рассеяна самим Керинием: осоловевший от вина и прочих удовольствий, он перекатился на сторону постели, отодвинувшись от Галатеи, и похлопал по освободившемуся месту:

– Быть может, присоединишься к нам, стойкий римлянин? Мы могли бы воспроизвести любовное приключение Фафхрда и Серого Мышелова с царевной Ладикой!

Галатея рассмеялась и, глядя на меня из-под полуопущенных век, послала мне сонную улыбку, а затем также похлопала по пустому месту на кровати.

Итак, они оба всё же меня видели.


***

– Но, учитель, почему бы тебе не обратиться с жалобой к властям? – недоумевал я. – Или в Тире нет магистратов? Вызови мерзавца в суд и потребуй, чтобы он вернул деньги в обмен на свой бесполезный хлам!

В окно уже сочились рассветные лучи, когда я разбудил Антипатра, чтобы поведать ему о своём открытии. Теперь же косые лучи солнца осветили корабельные мачты – а мы всё ещё спорили.

– Нет-нет, Гордиан, я не стану этого делать. Деньги теперь по правду принадлежат ему, а книги – мне, вот и конец истории.

– Но ведь это неправильно, – не унимался я. – Он обвёл тебя вокруг пальца. Выставил дураками нас обоих.

– Разве подобает ученику величать своего старого учителя подобным образом? – приподнял седую бровь Антипатр.

– Я вовсе не это имел в виду, и ты это знаешь. – Я принялся мерить шагами комнату. – Стоит мне подумать об этом, как я весь горю.

– Подумать о чём?

– Как они все смеялись над нами за нашими спинами. Полный зал посетителей, которым Кериний заплатил за то, чтобы они поддержали его обман. Полагая, что это мы подшучиваем над ними, незримо бродя среди них, мы сами превратились в посмешище! Потому что всё это время они отлично нас видели!

– Учти, какое мастерство потребно, чтобы разыграть подобное представление, – задумчиво бросил Антипатр. – Поразительно, что ни один из них не допустил ни смешка.

– Что ж, полагаю, сейчас-то они надрывают животики в своё удовольствие. И будут гоготать всякий раз, пересказывая эту историю. При одной мысли об этом…

– Тогда вот тебе мой совет, Гордиан: просто не думай об этом, и всё тут.

Я резко втянул воздух.

– Если бы я только мог отобрать деньги у этого Кериния, я бы так и сделал. Однако при мне нет никакого оружия… – Тот факт, что при встрече с этим мошенником на мне даже клочка одежды не было, не то что оружия, я предпочёл перед моим старым наставником не озвучивать – как и прочие детали моих ночных похождений.

– Однако он не похищал этих денег, Гордиан; скажи на милость, что за закон он нарушил?

– Он ввёл тебя в заблуждение!

– Что до зелья, то это правда – однако же я заплатил ему не за зелье, а за Книги тайного знания.

– И что же заставляет тебя думать, что это не такая же подделка, как и зелье? Всё это никчёмная фальшивка, не стоящая ломаного гроша…

– То, что прошлой ночью у меня был шанс присмотреться к ним как следует. У меня не осталось ни малейших сомнений: это те самые Книги тайного знания, о коих повествуют легенды про Фафхрда и Серого Мышелова.

– Но то зелье невидимости – сущее шарлатанство; за исключением того, что мы почувствовали лёгкое головокружение, оно не оказало ни малейшего эффекта!

– Да, это верно, что в этом фиале нет никакого проку; однако это само по себе не значит, что сам рецепт бесполезен. Быть может, в этом следует винить Кериния, а не свиток: возможно, этот парень попросту поленился отыскать правильные ингредиенты, чтобы сделать приличное зелье. К слову, полагаю, что он заблуждался в отношении так называемой хамелеоновой травы: подозреваю, это растение тут вовсе не произрастает – и, пожалуй, мне потребуется произвести дополнительные исследования, чтобы установить, о какой именно траве здесь говорится.

– Но, учитель, отчего ты полагаешь, будто эти Книги тайного знания не столь же лживы, как и человек, что их продал?

Казалось, на мгновение Антипатр опешил от подобной дерзости, затем наградил меня суровым взглядом:

– Я верю в Книги тайного знания, Гордиан, поскольку верю легендам, которые подтверждают, что содержащаяся в них магия подлинная – вот только нужно верно интерпретировать эти знания.

Я сделал глубокий вдох. В самом деле, какой смысл спорить с человеком, вера которого в легенды его детства столь крепка?

– Итак, Гордиан, где же сейчас наш друг Кериний?

– Покинул таверну с первыми лучами солнца, прихватив с собой свою разбойничью добычу. Но мы всё ещё могли бы его выследить…

– Нет, нет и нет! – бескомпромиссно заявил Антипатр. – Я рад, что тебе довелось встретиться с ним и выпытать у него правду насчёт этого бесполезного зелья, но, надеюсь, никто из вас при этом не пострадал? Дело ведь не дошло до рукоприкладства?

– Нет, нет, никакого насилия и рукоприкладства… подобного рода.

На это мой учитель ответил озадаченным взглядом, но выпытывать не стал.

– Сожалею, что ты испытал подобное разочарование, проникнув в комнату девушки: не только узнал, что она приняла участие в этом обмане, но и обнаружил её в объятиях другого мужчины. Увы! Он прежде тебя сорвал сладкий плод. Я полагаю, этот Кериний тут же обратился в бегство, едва ты вытянул из него правду?

– Не совсем, – признался я, переминаясь с ноги на ногу.

– А, значит, вырвав у него признание, ты так и оставил его там, в постели с девушкой?

– Нет, они на моих глазах оделись и ушли. В конечном итоге.

– Не знаю точно, когда я уснул, – нахмурился Антипатр, – но я полагал, что ты направился в комнату девушки перед рассветом, а затем быстро вернулся – при первых лучах солнца. Или… ты ушёл раньше? Столько же времени вы трое находились в той комнате – и что задержало тебя там? – Видя, как я смущённо ёрзаю на месте, наставник приподнял бровь: – Что ж, это не столь важно. Полагаю, это нимало меня не касается. Равно как то, за какую сумму я приобрёл эти книги, не касается тебя. Верно, Гордиан?

После весьма продолжительной паузы я кивнул:

– Верно.

– В таком случае, не станем больше поминать эту историю.

В тот день мы наняли небольшой караван мулов, подготовившись к очередному этапу нашего путешествия – и день спустя покинули Тир, направляясь в Вавилон.

Пока мулы несли нас по разбитой дороге к Ливанскому хребту, мы оба не выходили из молчаливых раздумий. Я недоумевал, как такой человек, как Антипатр, обычно столь мудрый, мог позволить одурачить себя столь отпетому мошеннику как Кериний? И почему он так убеждён в ценности этих Книг тайного знания, которые оказались совершенно бесполезными? Должно быть, возвращение в родной город порядком ослабило его бдительность, – наконец рассудил я. Полузабытые мечты о героях детства пробудили наивное дитя и в нём самом, пустив прахом весь нажитый годами нелёгкий жизненный опыт.

Что же до того, с какой лёгкостью я сам стал жертвой обмана, то тут я могу сказать в свою защиту лишь, что в свои девятнадцать лет я весьма легко поддавался внушению – тем паче вдали от дома, посреди долгого путешествия. Новые места и новые люди не уставали меня поражать – и сам я тоже подчас себе дивился.

Наконец Антипатр первым нарушил молчание:

– В первый вечер, что мы провели в «Раковине мурекса», ты, Гордиан, заметил, что на протяжении наших странствий тебе нигде не доводилось слышать о Фафхрде и Сером Мышелове – и спросил, как такое возможно. Я подверг этот вопрос должному рассмотрению: в самом деле, как могло случиться, что две столь выдающиеся фигуры избегли внимания не только хронистов и историков, но и философов, поэтов и жрецов? Полагаю, это могло быть связано с их, прямо скажем, сомнительной репутацией. Пожалуй, они были слишком свободолюбивы, чтобы служить какому-либо одному городу, тем самым став частью его эпоса. К тому же, они чересчур часто связывались с демонами и магами, чтобы привлечь внимание трезвомыслящего философа, а их неуловимость отнюдь не импонирует степенному историку. В конце концов, они ведь были отпетыми мошенниками, а им подобным нет места в анналах царей, полубогов и героев. Увы, возможно, их подвигам не суждено быть воспетыми ни единым поэтом!

Какое-то время мы оба молчали, поскольку дорога сделалась круче и мулы едва тащились.

– Я тут подумал…

– О чём же, Гордиан?

– Как ты считаешь, быть может, однажды поэт напишет о наших приключениях, учитель?

– Увы, сомневаюсь, что проживу так долго, – горестно улыбнулся Антипатр. Как всегда при слове «поэт», он подумал исключительно о собственной персоне.

– Может, я сам это сделаю, – предположил я.

– Ты, Гордиан? Но ты ведь не поэт. И твой греческий просто ужасен!

– Неужто можно писать поэмы лишь на греческом?

– Во всяком случае, те, что заслуживают прочтения, – отрубил Антипатр, вновь демонстрируя свои антиримские настроения.

– А мне вот интересно, учитель, кем выставила бы нас эта поэма: героями или проходимцами, мудрецами или же дураками? А может, мошенниками?

– Ха! Полагаю, последний встреченный нами мошенник – это твой товарищ по постельным игрищам Кериний! – При виде досады на моём лице Антипатр разразился смехом. – А разве мужчина не может сочетать в себе все эти роли, как, скажем, Фафхрд и Серый Мышелов? Это-то и делает их образы столь притягательными. Иные люди не такие, какими кажутся снаружи, и настоящий поэт показывает не только то, что на поверхности, но и то, что спрятано под ней, позволяя читателю делать собственные выводы.

При взгляде на моего седого учителя я невольно улыбнулся, чувствуя, насколько глубока моя симпатия к нему.

– Я не забуду об этом, учитель, когда придёт мой черёд писать мемуары.


Примечания переводчиков:

[1] Недальновидный в Тире — названии рассказа (Ill seen in Tyre) содержится игра слов, так как Ill seen в пер. с англ. означает как «плохо видимый», так и «необдуманный».

Тир (греч. Τύρος)) — соврем. город Сур в Ливане, один из древнейших крупных торговых центров Финикии и Средиземноморья. Древнее поселение располагалось на острове. Первые свидетельства существования города относятся к XIV в. до н.э. В XII в. до н.э. выдвинулся на первое место среди финикийских городов, играл ведущую роль в торговле. Во времена эллинизма был одним из центров образованности. В 64 г. до н.э. был подчинён римлянами.

[2] Антипатр – др.-греч. Αντιπατρος – означает «похожий на отца». Так звали полководца Александра Македонского, который стал наместником Македонии в его отсутствие.

[3] «Фафхрд и Серый Мышелов» Фрица Лейбера — одна из известнейших саг в жанре героического фэнтези. Цикл писался с 40-ых по 80-ые годы XX века, является тонкой пародией на Конана Варвара. Действие цикла происходит в вымышленом мире Невона. Цикл повлиял на творчество Терри Прачетта и Майкла Суэнвика.

[4] Моллюск мурекс – возможно, самый дорогой краситель древности, тирский пурпур, получали из двух видов моллюсков: Murex brandaris и Murex trunculus (по современной классификации Bolinus brandaris и Hexaplex trunculus). Краситель производится гипобранхиальной железой, представляющей собой вырост прямой кишки моллюска. Краска является редким случаем синтеза животным органического бром-содержащего соединения, которое синтезируется из содержащегося в морской воде бромида.

Окраска пурпуром отличается необыкновенной прочностью, им окрашивали шёлк, шерсть и лён. Красильщики измельчали тела улиток, размешивая с водой, и полученным раствором пропитывали ткань, которую развешивали на воздухе. На солнечном свету постепенно проявляется красный цвет пурпура: свежий желтоватый сок улитки приобретает зелёный, затем синий и наконец красный цвет, причём появляется запах чеснока. Кроме красного красителя в пурпуре содержится синий (индиго), и именно смесь этих двух красителей дает пурпурный цвет. Из 12000 улиток можно было добыть чуть более 1 г. красителя. Близ городов Тира и Сидона обнаружены залежи скорлупы пурпурных улиток, оставшихся от древних финикийских красилен. Колонии пурпурных улиток были истреблены в ХIV веке. В средние века искусство крашения пурпуром было утрачено.

Химический аналог пурпура был получен синтетическим путём, но не дал ожидаемой красоты и прочности, присущей натуральному красителю. (мат. с сайта Мастерской консервации: http://art-con.ru/node/3416 и из Википедии)

[5] Истра – фракийское и эллинское название Дуная — Istros.

Дакия – государство на территории современной Румынии и Молдавии, частично занимало области Болгарии, Сербии, Венгрии и Украины (близ Карпат) со столицей в Сармигетузе. Южная граница проходила приблизительно по Дунаю. Возникло в результате объединения гето-дакийских племён (ветвь фракийцев). Подпало под влияние древних греков и римлян.

Германия (латин. Germania) – термин, термин, которым Гай Юлий Цезарь (в «Записках о Галльской войне») и Корнелий Тацит (в трактате «О происхождении германцев») обозначали область проживания германских племён (ориентировочно между Маасом и Неманом). Этот латинский топоним стал впоследствии названием крупнейшей страны Центральной Европы.

[6] Эфес и Галикарнас – древние город на западном средиземноморском побережье побережье Малой Азии, на современной территории Турции.
Олимпия – одно из крупнейших святилищ на Пелопоннесском полуострове, где возникли и на протяжении веков проводились Олимпийские игры.

[7] Сидон – один из древнейших городов Финикии, крупный торговый центр в X-IX вв. до н.э., совр. Сайда (Ливан).

[8] Ладика (Лаодика) Египетская (др.-греч. Λαδική) – по всей видимости, имеется в виду древнегреческая царевна из рода Баттиадов, супруга египетского фараона Амасиса II (VI в. до н.э.). Подозревая её в колдовстве, супруг хотел расправиться с ней, но потом очень её полюбил.

[9] Хребет Ливан тянется с севера на юг параллельно побережью Средиземного моря через весь Ливан, параллельно хребту Антиливан, между которыми расположена долина Бекаа.

[10] Ксенофонт и его Десять тысяч – афинский историк Ксенофонт в своём главном труде «Анáбасис» (в букв. пер. с др.-греч. «Восхождение») описал отступление десяти тысяч греческих наёмников-гоплитов из Месопотамии на север к Трапезу после злополучной для них битвы при Кунаксе (401 год до н. э.). При отступлении греки двигались по суше в противоположном от родины направлении, чтобы потом добраться до неё морским путём.

Возможно, это сочинение было первой в истории автобиографией, от него идёт традиция античных авторов (перенятая и Цезарем) описывать собственные деяния в третьем лице.

[11] Осада Тира Александром Македонским (332 г. до н.э.) – изначально Тир обещал заключить с Александром Македонским союз против персов, однако после того, как Александра не пустили в Тир для принесения жертвы Мелькарту (бог-покровитель мореплавания и города Тира), он осадил город, насыпав плотину от материка к острову, на котором располагался город. Тиряне успешно сопротивлялись осаде в течение семи месяцев, пока Александр не собрал мощный флот из враждебных Тиру государств. Население было почти полностью истреблено, город – сожжён, но быстро восстановился, будучи заселённым жителями окрестных земель. Падение неприступного города стало не только одной из самых ярких побед Александра Македонского, но и вошло в анналы мирового военного искусства.

[12] Дидона, основавшая Карфаген – согласно преданию, царица Дидона бежала из Тира после того, как её брат Пигмалион, царь Тира, убил её мужа Сихея, чтобы завладеть его богатством.

[13] Кериний – в оригинале Kerynis – это имя, вероятно, происходит от названия селения Керинея (Keryneia), известного благодаря Керинейской лани, поимка которой стала одним из подвигов Геракла.

[14] Халдеи – семитские племена, обитающие на юге Месопотамии, вели борьбу с ассирийцами за обладание Вавилоном. Халдеями в древнем мире также называли колдунов, магов, волхвов, гадателей, астрологов.
Вавилонская жреческая астрономия и астрология были хорошо известны в древнем мире, халдеев считали основателями астрологии и астрономии. Религия халдеев, в сущности, была не что иное, как поклонение небесным светилам. Учение о небесных телах было развито преимущественно жрецами, составлявшими замкнутую касту и называвшимися магами (греки звали их халдеями). (по материалам книги К.Ф. Беккера «Мифы древнего мира» и Википедии)

[15] То, словно мачеха, день, а другой раз — как мать, человеку – цитата из «Трудов и дней» Гесиода, пер. В.В. Вересаева.

[16] Хамелеоновая трава – любопытно, что так называют растение Хауттюйния (Гуттуиния) сердцевидная (Houttuynia cordata) из-за пёстрой окраски листьев. Растение широко распространено по Азии от Гималаев до Японского архипелага и острова Ява, используется как декоративное, эфиромасличное, лекарственное растение, и даже в пищу (корневища). Были попытки использовать её для лечения коронавирусной инфекции (SARS). Вряд ли именно её имел в виду автор, но как знать :-)

[17] Салмакида – лат. Salmacis – нимфа, жившая при источнике в Галикарнасе. Она обладала чарующей внешностью, сочетающейся в ней с неистребимой ленью, из-за чего не желала предаваться охоте с богиней Артемидой и другими нимфами.

Считалось, что её источник способствует изнеженности тех, кто пьёт из него.

Согласно «Метаморфозам» Овидия, она слилась с Гермафродитом в одно существо (возможно, против его воли), и тот наложил на источник заклятие, из-за которого с погрузившимися в него случается то же самое.

Галикарнас – древний город в Карии на Средиземноморском побережье Малой Азии (совр. турецкий Бодрум).

Psoj_i_Sysoj, блог «Колодец и яблоня»

Чёрный вепрь

Аннотация:

Во что может превратиться обычный отпуск, если поддаться на провокацию склонного к авантюрам друга...

Зловещий замок, таинственный незнакомец, немного безумия и ворох незабываемых впечатлений ждут нашего героя!

Жанры: Юмор, Приключения, Фэнтези, Средневековье.

Предупреждение: присутствуют отношения между героями одного пола.

Рейтинг: R

 

Оглавление:

Глава 1. Канадский «археолог» и обитатель гробницы

Глава 2. Замок-призрак

Глава 3. О пользе Фейсбука

Глава 4. Семейные обстоятельства ап Риддерха

Глава 5. Незваный гость

Глава 6. Полный провал

Psoj_i_Sysoj, блог «Колодец и яблоня»

Чёрный вепрь. Глава 6. Полный провал

Предыдущая глава

Сказать, что Оскар неважно ездил верхом, было бы порядочным преувеличением: на самом деле, на лошадь он садился от силы пару раз во времена туманного детства. Однако с тех пор он пребывал в счастливом заблуждении, что лошадь – животное спокойное, незлобивое и, в общем, миролюбиво настроенное по отношению к седоку. По счастью, питомица Амори не спешила разрушать это убеждение; однако же Анейрин не слишком ей доверял, судя по тому, что, подсадив гостя на лошадь, не выпускал поводьев ни на мгновение. Оскар был ему за это весьма благодарен, хотя его несколько беспокоило то, что с обеда хозяин так и не проронил ни единого слова. Но сам он не предпринимал попыток завести беседу, решив, что Анейрину, по-видимому, надо поразмыслить; самому ему точно бы это понадобилось – пусть у Оскара и не было своих детей, и недостатком толерантности он не страдал, он был уверен, что подобные известия о личной жизни сына заставили бы и его крепко призадуматься. Ну а Анейрин, вестимо, человек другого поколения и других правил, другой морали. Хотя…

Из этих раздумий его вырвал вопрос Риддерха:

– Амори сказал мне, что Канада – это за океаном.

читать дальше– Да, – отозвался Оскар, гадая, часто ли приходится сыну устраивать подобные экскурсы для отца: мол, земля – это шар, единорогов не существует, а Германия больше не империя…

– На другом краю света.

– Можно и так сказать, – согласился Оскар, отметив про себя, что в превратности гелиоцентрической системы Амори, судя по всему, предпочел не углубляться.

– Зачем же ты пустился в подобный путь в одиночку? – Риддерх запрокинул голову, чтобы видеть лицо едущего позади спутника. – За товарами, навестить родичей или с более важной миссией?

– Сейчас это не то чтоб большое дело, – поспешил заверить его Ле Мюэ. – Всего каких-то полдня пути – и ты в Европе. Наши часто сюда ездят просто отдохнуть, посмотреть – у нас-то такой старины не сыщешь. Взять хоть этот замок – впрочем, наверно, этот пример не самый лучший.

Однако именно за эту оговорку тотчас ухватился Анейрин:

– Кстати говоря, что там делал ты сам, когда обнаружил меня? Просто осматривался?

Оскар заёрзал в седле: врать не хотелось, да и едва ли этот пребывающий в собственном мире человек сможет обернуть это против него, но правда казалась слишком громоздкой.

– И так, и не так… Видите ли, у меня есть друг, я его упоминал…

– Это с ним ты говорил? – Анейрин сделал жест в воздухе у уха. – На недоумённый взгляд Оскара он пояснил: – На самом деле, я понимаю англосаксонский. – Оскар выругался про себя – настолько цветисто, насколько позволяло воспитание и кругозор: выходит, он всё это время говорил человеку в лицо что он сумасшедший – не считая того, что нежеланная помеха и вообще чёрт из коробочки – а тот и ухом не повёл. Каким-то образом Анейрин одновременно всё дальше отдалялся от образа психа, каковой сложился в голове Оскара, и утверждал его в мысли о собственном безумии. Впрочем, откуда простому библиотекарю знать, какие они на самом деле – сумасшедшие? Все эти мысли пронеслись за ту долю мгновения, что отделяла эту фразу от последующей: – Но не слишком хорошо. Отдельные слова, не более того – может, это не англосаксонский? Уж очень непривычно всё звучит.

– Да нет, это он, – заверил его Оскар, устремив озадаченный взгляд на чернявый затылок спутника. Теряет человек память или нет – языки он при этом не забывает. Конечно, возможен такой вариант, что на самом деле Риддерх изучал английский, скажем, в школе и имеет о нём самое смутное представление – но откуда тогда это замечание о «странном» звучании? Конечно, произношение у Оскара то ещё, но, пожалуй, его всё же легче понять, чем коренного англичанина… Всё ещё во власти этой дилеммы, он спросил, переменив тему:

– Я так понимаю, вы с сыном – немцы, верно?

– Да, – легко согласился Анейрин.

– Но вы очень хорошо говорите на французском… А имя у вас, гм…

– Всё это не так-то просто, – в свою очередь туманно бросил Риддерх. – В общем-то, я родом из Франции – вырос там, потом служил. А Амори родился уже здесь, и его мать – уроженка здешних мест. Но он тоже неплохо говорит на французском, полагаю, из-за меня.

– А отец? – брякнул Оскар, с запозданием сообразив, что лезет в какие-то дебри, для него явно не предназначенные.

– А чёрт его знает, – в совершенно непривычной для себя манере бросил Анейрин, пожимая плечами. – Весьма своеобразный тип этот его отец.

Это-то Оскар отлично понимал: понятное дело, что Риддерх не стремился вызнавать подробности жизни бывшего мужа – или любовника, как знать - его жены. Судя по тому, какой пиетет питает к нему Амори, Анейрин вырастил его как собственного сына – быть может, настоящего отца мальчик и не знал…

– Так зачем этот твой друг искал тот замок? – вновь отвлёк его Риддерх.

«Уж явно не ради его обитателя», – чуть было не сморозил Оскар, но вместо этого пояснил:

– Он учёный – ну, понимаете?

– Да-да, учёный муж, – поторопил его Анейрин.

– И он, как раз, исследует то время… ваше время. – Этим он вновь заработал взгляд из-за плеча. – Вы бы с ним быстро нашли общий язык, полагаю.

– Возможно, – суховато отозвался мнимый рыцарь. Помолчав, он добавил: – И что же ты ему скажешь? Что вернулся ни с чем?

– Да это не главное. – Оскар похлопал коня по холке; у него родилась было мысль попросить что-нибудь у Риддерха в качестве сувенира, но он рассудил, что не вправе выманивать ценные вещи столь бесчестным способом. – Знаете, по правде, меня дрожь пробирает, когда я думаю, что бы случилось, не окажись я там.

– Я бы не проснулся. – Анейрин потупился, созерцая свои сапоги, а Оскар принялся гадать, что тот имеет в виду: что он задохнулся бы раньше? – Ле Мюэ, завтра мы расстанемся, и возможности поговорить откровенно у нас уже не будет. – Он шёл, по-прежнему свесив голову. – Я не умею благодарить. Человеку, что был мне дороже всех на свете, я так и не сказал, что он для меня значит; не хочу, чтобы это повторилось. – Он повернулся, глядя спутнику прямо в глаза: – Ты говоришь, что я тебя не знаю; но я знаю тебя лучше, чем своего сына – а может, даже лучше, чем самого себя.

Оскар видел на его лице отражение внутренней борьбы: Риддерх силился найти слова для того, что выразимо лишь в отдаленном подобии – тени от ветвей мешаются с пятнами света, губы подрагивают в напряжении, тёмный взгляд то устремляется на него, то вновь опускается.

Оскар не знал, что на него нашло – безумие – конечно, безумие – он жаждал лишь помочь Анейрину в этом затруднении, не словом, так действием, и сам не заметил, как соскользнул в пучину, против которой смолоду предостерегают всех и каждого: не стоит доверяться наитию, лишь здравый рассудок способен уберечь от беды – свесившись, он коснулся губ Анейрина, вцепившись в луку седла для равновесия.

Он задумывал полноценный поцелуй, но это оказалось поистине акробатическим трюком, так что он ощутил лишь лёгкое касание, прежде чем Риддерх отпрянул, словно от ядовитой змеи, панически выкрикнув краткое:

– Нет!

Оскар не успел даже ужаснуться собственному поступку, ибо лошадь, наконец-то почуяв долгожданную свободу, выбрала именно этот момент, чтобы зарысить куда-то в чащу. Тут вскрикнул уже Ле Мюэ, который, само собой, не успел разогнуться, а на тряской лошади это было и вовсе невозможно, так что он предсказуемо и безотлагательно грянулся о землю.

Впоследствии он понял, что ему крупно повезло, что он не запутался в стремени, не ударился головой о какое-нибудь дерево или, пуще того, камень, не свернул шею и не был затоптан невольной виновницей своего несчастья, но в данный момент ему было не до этого – он валялся на земле и тихо подвывал, схватившись за ушибленное плечо.

– Покатался… Мать вашу… – шипел он, когда мигом подскочивший Анейрин поднял его в сидячее положение, придерживая за спину.

– Всё в порядке, ты хорошо упал, – деловито и как-то совсем не сочувственно сообщил он. – Кроме плеча, ничего не зашиб?

Хорошо? – выдавил Оскар. – Это что ж тогда…

Но Анейрин его, похоже, не слушал: оторвав от плаща широкий лоскут, он принялся приматывать его локоть к телу, чем породил возобновление панического воя.

Позже, когда Оскар отирал выступившие слёзы здоровой рукой, Анейрин принялся заверять его:

– Говорят, что каждый мужчина должен уметь терпеть боль, но на деле это не так: я знавал сильных воинов, что плакали как дети от пустячного ранения, а также и в остальном непримечательных людей, что терпели воистину нечеловеческие страдания, не дрогнув. Да и вообще, женщины куда лучше переносят боль – как бы иначе они переживали родильные муки – так что едва ли это вообще можно считать атрибутом мужественности.

От этих откровений Оскар даже на миг позабыл про собственные мучения; покосившись на Анейрина, он поинтересовался:

– А вы всегда были… рыцарем? – не сказать, чтобы он надеялся на осмысленный ответ: уж лучше было бы спросить про подлинный род занятий Риддерха-старшего у Амори – однако тот не спешил с ответом:

– Не всегда. Я путешествовал, сражался… Ну а потом… – он умолк, задумавшись, – потом женился.

– Понятно, – отозвался Оскар, укрепившись в догадке: некогда Риддерх-старший был военным. Это отлично согласовывалось и с его телосложением, и с манерой поведения – суровой и повелительной – и с непреклонностью характера.

Оскар шёл пешком, придерживая больную руку под локоть – ехать верхом он уже не решился, хоть Анейрин и уверял его, что это совершенно безопасно. Риддерх же вёл не слишком довольное лошадь в поводу – она явно рассчитывала на более длительную прогулку.

– Это моя вина, что так получилось, – неожиданно произнес Анейрин, глядя куда-то в сторону.

– Вовсе нет, это всё я, – принялся заверять Оскар, чувствуя, что краснеет: он-то надеялся, что его глупая выходка больше не всплывет. – Надо быть осторожнее.

Анейрин лишь вздохнул в ответ, но спустя некоторое время заговорил:

– В том-то всё и дело. Знаешь, я всегда относился настороженно к… любовным связям – они несут в себе немало опасностей, и не для меня одного. – Последние слова он прошептал еле слышно, из-за чего, вкупе со своеобразностью произношения, Оскар не был уверен, что разобрал правильно, но переспросить не решился: смысл и так был понятнее некуда.

Что ж, остаётся лишь признать, что в благоразумии сэру Риддерху не откажешь, несмотря на расстройство этого самого разума: случайные связи и впрямь до добра не доводят. Сам же он должен быть доволен хотя бы тем, что Анейрин от него не шарахается, как поступило бы большинство представителей его пола; впрочем, ему ли жаловаться после того поцелуя в крепости…

При виде них Амори лишь руками всплеснул:

– Как же так вышло? Обычно Стелла такая смирная…

– Это я такой неуклюжий, – пробурчал Оскар, от всей души надеясь, что Анейрин не станет пускаться в объяснения.

Сам же Риддерх-старший лишь мотнул головой вместо ответа:

– Этот Биниджи – он ведь лекарь?

– Если вы не возражаете, отец, – по быстроте, с которой отозвался Амори, видно было, что он подумал о том же.

– Если он не сможет помочь нашему гостю – пускай пеняет на себя, – отрезал Анейрин.


***

Амори зашёл за дом и набрал номер, заранее скорчив угрюмую гримасу в ожидании ответа. Вместо приветствия из трубки раздалось:

– Неужто Ваше Величество сменило гнев на милость?

– У тебя появился шанс загладить вину перед нашим гостем, – ровным голосом отозвался Амори.

– Он что, тоже с твоим папашей не поладил?

Риддерх-младший вместо ответа разорвал соединение, бормоча под нос ругательства на разных языках.

Вскоре обманчиво моложавый турок вновь появился в лесном домике, где он под бдительным надзором Риддерха-старшего принялся ощупывать плечо Оскара, сняв самодельную повязку. Тот поначалу напрягся, ожидая нового приступа раздирающей плечо боли, однако прикосновения были настолько мягкими, что лишь её слабые отзвуки достигали сознания.

Склонившись ближе, Эсен что-то зашептал, глядя Оскару прямо в глаза; хоть слова были непонятны, отчего-то от них по телу волнами расплылось тепло, скапливаясь в плече, которое тотчас запульсировало, но и это ощущение оказалось приятным. Постепенно Оскар позабыл обо всём, что происходит вокруг него, обнаружив, что не в состоянии отвести глаз, словно чёрные провалы зрачков накинули цепенящую сеть на самое его естество.

– Всё, – бросил Биниджи, выводя его из забытья. Оскар в недоумении принялся хлопать глазами, потирая плечо – оно несколько онемело, но почти не болело. Когда он вновь перевел взгляд на врача – тот как убирал в сумку пузырек с желтоватой вязкой жидкостью, затем небрежным жестом швырнул использованный шприц на пол, но Амори и не думал сделать ему замечание – лишь безропотно подобрал и выбросил в мусорное ведро. Эсен тем временем извлёк из сумки широкий тёмно-синий шарф, подмигнув Оскару:

– Под цвет глаз, – и мигом подвязал его руку. – В принципе, тебе не обязательно носить эту штуку – там ничего особенного, обычный ушиб, хрящ цел, сумка не повреждена – но лучше на первых порах поберечься: плечевой сустав – штука тонкая. И вы, это, – он повернулся к Анейрину, – имейте в виду, ему нельзя опираться на эту руку, так что… – Амори не дал ему закончить: без слов развернул и подтолкнул к выходу.

– Эй, имей совесть! – запротестовал Биниджи. – Я тут бросаю все дела, срываюсь на ночь глядя, а мне завтра на работу…

– Вам далеко ехать? – не выдержал Оскар. – Быть может, в самом деле… – Но он тут же осёкся: здесь-то хозяйничал отнюдь не он.

Наконец Анейрин в ответ на два умоляющих взгляда процедил:

– На сей раз он был приглашён – так пусть остаётся.

– Диван! – тотчас изрек Амори, поднимая палец.

– А я думал, может, лучше… – начал было Оскар, но тут же оборвал себя.


***

Стоило им зайти в спальню, как Анейрин велел ему:

– Сядь.

Оскар подчинился, но, не успел он нагнуться, чтобы снять ботинки, как Анейрин тотчас очутился подле него на коленях. Стянув ботинки, отставил их в сторону, затем принялся за пуговицы рубашки.

– Я сам могу, – запротестовал было Оскар.

– Нет, не можешь. Ты же слышал, что он велел, – буркнул Анейрин. На его лице застыла угрюмая сосредоточенность, словно он делает это по обязанности, невзирая на неприязнь. Хоть движения и были бережными, в них чувствовалась такая напряжённость, что Оскар и сам невольно сжался, когда Риддерх высвобождал его руки из рукавов: того и гляди с трудом сдерживаемая нервозность найдет выход заставит его дёрнуть сильнее необходимого.

– Дальше я уж точно сам, – заверил Оскар и, вскочив с постели, двинулся в душ. Там, вновь расслабляясь под тёплыми струями, он размышлял о превратностях человеческой души: неужто Риддерха и впрямь так задела его безрассудная попытка, что теперь он и дотронуться до него боится? И он вновь пожалел о том, что диван уже оккупирован: быть может, на сей раз хозяин не стал бы возражать против подобного переселения…

Анейрин сидел на том самом месте, где он его оставил: руки сложены на коленях, плечи ссутулены. Оскар хотел было подсесть к нему, но тот устало бросил:

– Ложись, прошу тебя.

Хоть Оскара порядком задело, что от него так вот отмахиваются, была и своя прелесть в том, чтобы просто натянуть одеяло до подбородка и погрузиться в сон близ того, чья тёмная фигура возвышалась на краю кровати, будто недрёманый страж.

Psoj_i_Sysoj, блог «В те года я открыл зоопарк»

В те года я открыл зоопарк

Название новеллы: 我开动物园那些年 / Those Years I Opened a Zoo / The years When I Ran the Zoo / Those Years I Operated a Zoo

Автор: 拉棉花糖的兔子 / Lа Miаnhuа Tаng De Tuzi / Ла Мяньхуа Тан Дэ Туцзы

Релиз: 2017

Выпуск завершен (199 глав + 9 экстр)

 

Перевод с китайского: Sankou Rekka / 三光烈火

Редакция: Псой и Сысой

Вычитка: kaos

 

Бедный как церковная мышь выпускник университета Дуань Цзяцзэ внезапно становится наследником частного зоопарка, вдобавок подписав (навязанный ему) контракт, согласно которому должен обихаживать следующих персон: Лу Я, Да Цзи, Бай Сучжэнь, Хэйсюна и прочих столь же благородных обитателей зоопарка.

Теперь ему даже во сне не даёт покоя поток клиентов.

С этих самых пор в зоопарке появилась надобность в таком нововведении как возрастной ценз: лицам, не достигшим 21 года, нельзя принимать участие в посещении господина Лу Я.

И с этих же пор Дуань Цзяцзэ, подобно буддийскому монаху, неустанно корпеет над всеми этими вековыми уложениями и законами о нечистой силе.

......

 

Много лет спустя Дуань Цзянцзэ и Лу Я на ежегодном собрании разыграли отрывок из сяншэна:

 

Дуань Цзяцзэ: Лу Я, не ходивший даже в младшую школу и за десятки тысяч лет превратившийся в вечного бездельника, наконец нашёл работу: устроился в зоопарк Лин Ю экспонатом...

 

Лу Я: ...

 

 

Оглавление:

 

Глава 1. Фонд помощи «Линсяо»

Глава 2. Я — Лу Я

Глава 3. Забота? Разведение!

Psoj_i_Sysoj, блог «В те года я открыл зоопарк»

В те года я открыл зоопарк. Глава 3. Забота? Разведение!

Предыдущая глава

События двухнедельной давности дали Дуань Цзяцзэ понять, как нестабильна его жизнь, и всё же, когда у него перед глазами внезапно возник этот высокомерный красавчик, с оскорблённым видом несущий какую-то чушь о том, что он и есть новое животное, его сердце не могло не зайтись в бурном волнении [1].

— Так, говорите, вы — присланный сотрудник? — вконец смешался он.

При этом Дуань Цзяцзэ был до глубины души убеждён, что этот Лу Я, должно быть, оговорился.

читать дальше— В таком случае, позволь тебя спросить, — гневно отозвался новоприбывший. — Раз обычно на работу принимаются сотрудники, с какой стати им превращаться в животных?

— Эта Система выдала мне план, ну а поскольку сейчас, согласно её данным, зоопарку для развития недостаёт животных… — Невольно отступив на пару шагов, Дуань Цзяцзэ продолжил: — ...я полагал, что служащие будут заменены животными, но, должно быть, ошибся. Не сердитесь, как бы то ни было, я не собираюсь выставлять вас в качестве экспоната…

Ещё не договорив, он вдруг почувствовал что-то неладное.

— Само собой, сейчас не будешь, — невозмутимо ответил Лу Я. — Однако впредь каждый день в рабочее время я буду вынужден бессменно пребывать в своей первоначальной форме.

…Эти слова столь безжалостно разбили мировоззрение Дуань Цзяцзэ, что у него перед глазами всё поплыло.

Смерив его долгим взглядом, Лу Я нахмурился:

— Ты что же, правда из людского рода?

Его весьма удивил уже тот факт, что зоопарк находится в мире людей, а то, что директор, похоже, был самым обычным человеком, поверг в ещё большее изумление.

— Да, — отозвался Дуань Цзяцзэ, едва удерживаясь от того, чтобы разрыдаться в голос. — По-видимому, вы… А вы, судя по всему, н-не… кхе-кхе…

Лу Я вскинул густые брови вразлёт.

— Последний во всём подлунном мире, безмерно почитаемый трёхлапый золотой ворон [2].

По счастью, посетителей в зоопарке ещё не было, а вход сторожил лишь безмятежно клюющий носом дядюшка.

Дуань Цзяцзэ через плечо бросил взгляд на круглую вывеску зоопарка, затем — снова на этого бесценного, невообразимо редкого, стоящего выше самого неба господина трёхлапого золотого ворона, и вежливая улыбка окончательно застыла на его лице.


***

Благодаря не внушающим уверенности разъяснениям Лу Я Дуань Цзяцзэ получил хоть какие-то общие сведения о направляющей его Системе. Похоже, его изначальные представления о мире порядком отличались от окружающей реальности: над небом есть высшие уровни небес, над людьми — небожители, а этот Фонд помощи «Линсяо», выходит, был создан теми самыми мифическими небесными чертогами.

Казалось бы, эта Система была одинаково открыта для всех трёх сфер и шести кругов перевоплощений [3], равно как и для любого рода и племени. Однако, поскольку мир людей был давным-давно отделён от других миров так, что всякая связь с ним была потеряна, с самых тех пор, как много лет назад запустили этот проект, он никогда не был направлен на помощь людям и не развивался в человеческом мире.

Возможно, из-за того, что интеллект Системы находился на начальном этапе развития, она пока что не поддерживала функцию отмены онлайн.

Один неверный шаг — и он повлечёт за собой всё новые ошибки [4]. Прежде всего, если бы Система в качестве мишени избрала кого-то, не принадлежащего к человеческой расе, то даже допусти он промах, тот не стал бы непоправимым; в случае же с Дуань Цзяцзэ он попросту не доживёт до того момента, когда поддержка обработает его запрос на отмену.

Да и где, в каких мирах это видано, чтобы служащие зоопарка обращались в животных…

В общем, как ни посмотри, вся эта «высокоинтеллектуальная» Система не может идти ни в какое сравнение с человеческим разумом, раз допускает грубые ошибки подобного рода.

Короче говоря, Лу Я решил: из-за того, что с тестированием Системы явно схалтурили, в её работу закрался неизбежный баг, в результате чего она по ошибке избрала в качестве объекта человека.

Однако тут уж ничего не попишешь — раз ошибочный процесс уже приведён в действие, Лу Я, конечно же, был обязан сообщить об ошибке, но рассмотрение его жалобы также займёт не менее нескольких десятилетий. В сравнении с человеческим правительством Небесные чертоги — ещё более громадная и перегруженная работой организация, из-за чего периоды рассмотрения дел были необычайно длительны.

Выходит, в эту яму угодил не один только Дуань Цзяцзэ.

Хоть Лу Я и бахвалился, что является служащим, направленным сюда Фондом помощи «Линсяо», на самом деле он являлся добровольцем старшего поколения, призванным помогать молодёжи.

И всё же такие, как он, были связаны той же системой штрафов, что и Дуань Цзяцзэ — так что за проваленное задание ему тоже полагалось поражение громом.

Будучи животным, Лу Я был обязан неукоснительно придерживаться этой функции — из-за этого у него не было возможности выполнять обычные обязанности сотрудника зоопарка — например, отремонтировать что-нибудь и тому подобное.

И если со вторым условием ещё можно было смириться [5], то первое было куда более тяжким.

— Эта Система бесчеловечна до предела, — не выдержал Дуань Цзяцзэ. — С какой радости волонтёры тоже караются раскатом грома? Вы что же, не можете пожаловаться? И у вас тоже нет возможности уйти?

Он обратил внимание, что Лу Я на мгновение замер, смерив его подозрительным взглядом, прежде чем начать бранить этот дрянной фонд помощи на все корки.

На это Дуань Цзяцзэ было решительно нечего сказать…


***

Они не могли вечно стоять за воротами, поэтому Дуань Цзяцзэ пригласил Лу Я в “Лин Ю”.

— Я правда не знал, что вы приедете, поэтому… — начал молодой человек, бросив взгляд на пустую клетку.

— Это ещё что такое? — уставил на него ледяной взор Лу Я.

— Ваш… офис? — неуверенно бросил Дуань Цзяцзэ.

Лу Я наградил его презрительным молчанием.

— Разве вы не говорили, что во время работы будете принимать первоначальную форму? — не получив ответа, продолжил Дуань Цзяцзэ. — Животные в зоопарке живут в клетках — мы так нуждаемся в поддержке именно потому, что условия здесь пока и впрямь не очень хорошие...

От его слов Лу Я тут же пришёл в ярость:

— Ты вообще понял, что значит “последний в мире трёхлапый золотой ворон”? Я — единственный в своём роде под небесами и на земле! А ты смеешь как ни в чём не бывало предлагать мне работать в подобном месте — как ты с таким отношением вообще умудрился открыть зоопарк?!

От такого Дуань Цзяцзэ попросту выпал в осадок =_=

— Вообще-то, эта клетка предназначена для крупных животных, — набравшись смелости, выдохнул он. — Так что, возможно, вы не сможете… работать в этом офисе согласно плану. Для этого вам придётся отправиться в вольер для птиц.

Опешивший Лу Я ощутил резкое желание врезать этому нахалу.

— Это только на рабочее время, и я ещё разок приберусь в вольере, — поспешил заверить его Дуань Цзяцзэ. — А после работы вы можете жить в двухэтажном административном здании.

В сравнении со стоящим неподалёку убогим зданием клетка тотчас показались Лу Я не такой уж никудышной: воистину, всё познаётся в сравнении.

Его гнев немного поутих.

— Гм-м, мне нужно рабочее место малость побольше, — велел он Дуань Цзяцзэ, — так что убери из той клетки льва и всё там тщательно вычисти.

Молодой директор вздохнул с облегчением, ведь тем самым новый работник признал, что согласен с условиями дневного проживания.

Лу Я продолжал источать атмосферу недовольства, так что Дуань Цзяцзэ только и оставалось, что взять инициативу на себя. И всё же для него было неожиданностью, что Лу Я в самом деле назвал эту клетку офисом, а также что он приспособился так быстро.


***

Впрочем, весьма скоро Дуань Цзяцзэ столкнулся с новой проблемой.

Он понятия не имел, каким образом переселить льва в другой вольер. В основании клетки имелась подвижная железная дверь, которой можно было отделять пространство для уборки, участок за участком.

Однако Дуань Цзяцзэ, будучи полным профаном, не имел ни малейшего представления о том, как переместить льва в новую клетку!

В последнее время этот лев весьма хорошо питался, так что изрядно воспрянул духом; ну а не корми его Дуань Цзяцзэ вдосталь, на корм без разговоров пошёл бы он сам!

Молодой человек удручённо топтался перед львиной клеткой, а Лу Я тем временем глумился над ним, скрестив руки на груди:

— Неужто нынешние люди все такие? Даже льва — и то боитесь?

Дуань Цзяцзэ предпочёл проигнорировать насмешки Лу Я. От него не укрылось, что новый сотрудник, в сущности, не такой уж надменный и отстранённый, каким кажется со стороны. Однако же высокомерия и холодности ему вполне хватало, чтобы вызвать желание врезать по морде — вот как сейчас, например...

Принимая во внимание, что Лу Я — животное, принадлежащее зоопарку, директор Дуань всё же решил с ним не ссориться.

В этот момент лев открыл пасть и взревел.

Его рык сотряс воздух поразительной мощью величия. От этого внезапного рёва Дуань Цзяцзэ едва не хлопнулся на землю.

Лу Я издал издевательский смешок.

До сих пор Дуань Цзяцзэ старался сохранять безупречные манеры, однако после того, как он невольно отпрянул от клетки, его самообладание изрядно пошатнулось.

— Раз такой умный — флаг тебе в руки! [6] — вне себя от злости и стыда выплюнул он.

Лу Я бросил на него пристальный взгляд, пугающий сильнее рычания льва.

Однако на сей раз Дуань Цзяцзэ не дрогнул, вновь застыв перед Лу Я с безупречно вежливым выражением лица — он уже понял, что, будучи точно так же связанным Системой, тот не сможет ему навредить.

Чтобы скрыть, что его ноги всё ещё подрагивают, Дуань Цзяцзэ присел сбоку, заявив:

— Не буду, и всё тут — предоставлю это твоим несравненным талантам! И вообще, это ведь твой офис!

— Я — редкое животное, а ты — директор зоопарка, — беспардонно фыркнул в ответ Лу Я. — Это тебе полагается ухаживать за мной, так что поживее приведи клетку в порядок.

От подобного заявления Дуань Цзяцзэ попросту утратил дар речи.

Удостоверившись, что ему удалось одержать победу, сбив с начальника спесь, Лу Я надменно вздёрнул подбородок, делая вид, будто оказывает человеку великую милость.

— Давай-ка пошевеливайся, что этот лев сможет тебе сделать пред лицом Безмерно почитаемого? — приказал он, в тот же миг принимая свой изначальный облик.

«Эта птица… и впрямь заслуживает того, чтобы ей наподдали, а?» — думал Дуань Цзяцзэ, в душе безостановочно скрипя зубами.

Он не знал, как Лу Я этого добился, но лев и впрямь больше не осмеливался подать голос, трусливо поджав хвост. Пользуясь моментом, молодой человек набрался смелости, чтобы палкой выгнать льва из вольера.

Находясь под воздействием угнетающей ауры, которую напустил на него Лу Я, лев послушно протрусил в другую клетку. Стоило зверю зайти туда, как он, подняв ногу, обмочился — так он был напуган.

Лу Я стоял в стороне со скрещенными на груди руками, явно наслаждаясь превосходством над поверженным противником. Под его командованием Дуань Цзяцзэ тщательно надраивал клетку, пока в ней не воцарились безукоризненная чистота, свежесть и уют — лишь тогда огненный ворон был удовлетворён результатом.

Между делом Лу Я продолжал полоскать Дуань Цзяцзэ мозги:

— Поскольку ты — директор зоопарка, в будущем тебе следует хорошенько заботиться о Безмерно почитаемом.

— Заботиться? — с усмешкой отозвался Дуань Цзяцзэ. — В нашем зоопарке подобное слово не в ходу, мы называем это разведением [7].

От подобной наглости Безмерно почитаемый лишился дара речи.


Примечания автора:

Вот и второй явился~~~ Любите меня?


Примечания переводчика:

[1] В бурном волнении — в оригинале 波澜起伏 (bōlánqǐfú) — в пер. с кит. «волны (чувства) вздымаются и опускаются», чэнъюй применяется по отношению к бурно развивающемуся сюжету, в котором одна кульминация следует за другой, также буддийское «волны души».

[2] Безмерно почитаемый — в оригинале 本尊 (běnzūn) — бэньцзунь — буддийское «Изначально Почитаемый» — самый почитаемый из всех будд. Так буддийские монахи именуют своих наставников, также на сленге так именуют главных героев и основной аккаунт.

Трёхлапый золотой ворон 三足金乌 (sānzújīnwū) — существо из мифов Азии и Северной Африки, символ солнца.

Впервые изображение трёхлапого ворона встречается в живописи Древнего Египта. Самое раннее изображение в Китае относится к керамике эпохи неолита. Изображение трёхлапого ворона входило в число 12 медальонов, которыми украшали одежду императора. Обычно его окрашивали в красный цвет.

Согласно легенде, некогда жили десять огненных воронов, они сидели на дереве фусан (шелковица или гибискус) и сопровождали богиню Сихэ, когда она объезжала мир на колеснице. Однажды (ок. 2170 г. до н.э.) вороны отправились на обход все вместе и мир загорелся — тогда стрелок Хоу И спас мир, уничтожив девять воронов, так что остался только один, этому событию посвящён Праздник середины осени.

[3] Три сферы 三界 (sānjiè) — три сферы мироздания (небо, земля, люди).

В буддизме — три категории развития сознательных существ:

Юйцзе 欲界 (yùjiè) —мир желаний (страстей) — существа мира страстей (от животных до голодных демонов).

Сэцзе 色界 (sèjiè) — в букв. пер. с кит. «мир цвета», мир форм — обладающие способностью к восприятию внешнего мира.

Усэцзе 无色界 (wúsèjiè) — нематериальный мир, мир отсутствия восприятия форм.

Шесть кругов перевоплощений 六道 (liùdào) — также буддийское понятие, обозначающее круги ада, голодных духов, животных, асуров, человеческий и небесный.

[4] Один неверный шаг — и он повлечёт за собой всё новые ошибки — в оригинале поговорка 一步错,步步错 (Yībù cuò, bù bù cuò) — в пер. с кит. «Один шаг неверный — все шаги неверные».

[5] Ещё можно смириться — в оригинале 倒也罢了 (dào yěbàle) — в пер. с кит. “ну и ладно”, “больше не стоит об этом”.

[6] Раз такой умный — флаг тебе в руки! — в оригинале 你行你上 (nǐ xíng nǐ shàng) — китайская калька с английской фразы “you can you up”, которую обычно переводят как “сперва добейся”.

[7] Забота и разведение — здесь используется игра смыслов:

Забота 伺候 (cìhou) — означает заботу и уход за человеком

Разведение 饲养 (sìyǎng) — означает откорм скота.

Таким образом Дуань Цзяцзэ напоминает Лу Я, что он тут на правах животного, а не человека.

Psoj_i_Sysoj, блог «Логово Псоя и Сысоя»

Система «Спаси-Себя-Сам» для Главного Злодея. Глава 17. Сюжет пошел налево. Часть 2

Предыдущая глава

Наиболее опасным в иллюзии Мэнмо было то, что демон обладал непревзойденной способностью воздействовать на самые примитивные человеческие чувства, как то: страх, гнев и боль, вдребезги разнося любые уровни психологической защиты. Случись это после того, как Ло Бинхэ откроет в себе способность к читерству, то и десять тысяч таких демонов снов страшили бы его не больше мышиной возни, однако нынче демоническая кровь главного героя ещё не пробудилась, так что он намертво застрял в Царстве снов, по уши поглощённый мрачными воспоминаниями. Всё, что представало его глазам, лишь свидетельствовало о его полном бессилии.

Внезапно переулок, в котором Шэнь Цинцю находился вместе с Ло Бинхэ, искривился, явив их взорам совершенно иную сцену.

Мужчина взмолился про себя: «О нет!» — он был явно не готов к двум подобным искажениям подряд.

читать дальшеНа сей раз они очутились в ветхой хижине, всю обстановку которой составляла одна кровать, скамеечка и покосившийся столик — на нём стояла тускло горящая лампа.

Лежащая на кровати измождённая пожилая женщина тщетно пыталась сесть. В этот момент в дверь влетела маленькая фигурка всего десяти с небольшим лет от роду с лицом, исполненным детской нежности. На тонкой шее мальчика висела та самая нефритовая подвеска. Маленький Ло Бинхэ поддержал женщину, помогая ей сесть, и принялся встревоженно увещевать её:

— Матушка [1], вы что, опять пытаетесь встать? Разве вы сами не уверяли меня, что вам сразу станет лучше, если вы отдохнёте?

— Что за польза в этом лежании, а?.. — кашляя, ответила женщина. — Уж лучше я встану и постираю.

— Я уже закончил со стиркой, — заверил её Ло Бинхэ. — Так что пусть матушка полежит, а я приготовлю ей хорошее лекарство. Вот увидите, вам тут же полегчает — тогда и возьмётесь за работу.

Лицо женщины приняло землистый оттенок, что свидетельствовало о том, что болезнь уже проникла в самое нутро — смерть явно стояла на пороге. Однако она нашла в себе силы улыбнуться, коснувшись макушки Ло Бинхэ:

— Бинхэ, ты такой послушный.

Заслышав похвалу, мальчик поднял лицо, усилием воли улыбнувшись:

— Чем матушка желает подкрепиться?

— Сейчас мне всё меньше и меньше хочется есть. — Помедлив в нерешительности, она добавила: — В прошлый раз молодой господин налил нам с тобой той жиденькой белой каши — пожалуй, я бы не прочь её отведать, да вот не знаю, осталось ли что-нибудь на кухне.

— Я пойду и попрошу для матушки! — энергично закивал маленький Ло Бинхэ.

— Попроси, а если не осталось, сойдёт и что-нибудь другое пресное да пожиже, лишь бы наполнить желудок, — наказала ему женщина. — Ни в коем случае не докучай главному повару!

Пообещав, что так и сделает, мальчик со скоростью ветра унёсся прочь. Женщина некоторое время полежала спокойно, а затем потянулась к подушке, нащупав иглу с ниткой, и принялась за рукоделие.

Свет в комнате померк. Захваченный потоком смутных мыслей Ло Бинхэ протянул руку, словно пытаясь за что-то ухватиться, но Шэнь Цинцю удержал его, сурово бросив:

— Ло Бинхэ! Ты же понимаешь, что это — не твоя мать! И ты больше не беззащитное дитя, которое можно безнаказанно унижать и оскорблять!

Самое разрушительное свойство подобного кошмара заключалось в том, что, чем сильнее распаляются эмоции в сердце человека, тем более страшные раны получает его сознание. Сейчас Ло Бинхэ пребывал в крайне нестабильном состоянии, так что его разум воистину подвергался огромной опасности. К тому же, непременно нужно помнить о том, что ни в коем случае нельзя атаковать появляющихся в Царстве снов «действующих лиц».

Поскольку все эти «люди» порождены разумом самого сновидца, нападая на них, он фактически наносит ущерб собственному мозгу. Многие из угодивших в эту ловушку, будучи не в силах совладать с эмоциями, принимались крушить своих обидчиков направо и налево, не ведая, что уничтожают собственное сознание, после чего неизбежно погружались в вечный сон. А ведь если эта участь постигнет Ло Бинхэ, то и Шэнь Цинцю окажется навеки запертым в его сновидении на пару с учеником.

Сцена вновь неожиданно переменилась. Похоже, этот кошмарный сон собрал в себе все невзгоды и раны, полученные Ло Бинхэ за его десять с небольшим лет жизни. Теперь маленький Ло Бинхэ просил повара пожаловать миску каши для его приёмной матери, но младший господин семьи лишь поднял его на смех; затем они как по мановению руки оказались на пике Цинцзин, среди шисюнов Ло Бинхэ, всячески притесняющих младшего товарища и придирающихся к нему. Вот тщедушная фигурка силится совладать со ржавым топором, а вот она из последних сил тащит тяжелые ведра вверх по ступеням; не обошлось и без сцены, когда у него отобрали подвеску, которой он так дорожил — ищи да свищи…

Эпизоды беспорядочно громоздились один на другой бесконечной вереницей. Ло Бинхэ уже утратил способность воспринимать что-либо, кроме этих раздробленных кадров из его воспоминаний, исполненных негодования, отчаяния, боли и беспомощности; пламенная ярость раздирала грудь, беспрерывно клокоча в сознании, подобно потокам лавы!

Единственным способом выбраться из пут кошмара было снять с сердца гнетущий его камень — тогда оковы спадут сами собой. Ло Бинхэ с такой силой стиснул кулаки, что захрустели суставы, дыхание юноши сделалось прерывистым, глаза налились кровью. Еле различимый поток духовной энергии с головы до ног объял тело Ло Бинхэ, так что казалось, что его агрессия непрерывно возрастает. Шэнь Цинцю почувствовал, что в этот момент находиться рядом с учеником стало смертельно опасно!

— Не вступай с ними в бой! — окоротил он ученика. — Ударишь их — нанесёшь рану себе самому!

Но Ло Бинхэ уже не слышал его. Он вскинул правую руку, и из центра ладони вылетел мощный поток энергии, посланный прямиком в группу хохочущих иллюзий!

Шэнь Цинцю мысленно возопил, кляня свою судьбу. Уже предвидя, чего это будет ему стоить, он заслонил толпу наваждений, принимая атаку на себя — критический удар который пришёлся прямиком в низ живота.

Шэнь Цинцю показалось, что ему зарядил ногой слон, в глазах потемнело. Не пребывай он в Царстве снов, из его рта при этом хлынул бы безостановочный поток крови…

Достойный главного героя удар!

Из глаз сами собой хлынули слёзы. Откуда, скажите на милость, взяться столь мощному удару у этого зелёного мальчишки? Похоже, с тех пор, как была снята функция ООС, он не только не добился великих достижений, но ещё и раз за разом получает люлей вместо кого-то другого: прямо-таки образец самоотверженного [2] «живого щита»!

Похоже, удар Ло Бинхэ наконец положил конец иллюзии: призраки людей и декорации пошли трещинами и рассыпались, будто стеклянные. Царство снов обратилось в дремучий лес под пологом тёмно-синего небосвода, озарённого золотистым сиянием висящей высоко над головой луны.

Разум Ло Бинхэ мигом прояснился. Прежде всего его взгляд упал на учителя, который, не устояв на ногах, безмолвно опустился на одно колено, затем он опустил глаза на собственную ладонь, на которой виднелись тянущиеся от кончиков пальцев нитевидные струйки духовной энергии, и в голове забрезжили смутные догадки относительно того, что он только что натворил. По лицу юноши мигом разлилась мертвенная бледность.

Он тотчас бросился к Шэнь Цинцю, чтобы поддержать его.

— Учитель! Вы… почему же вы не ударили в ответ?

При том уровне духовной энергии, которого достиг Шэнь Цинцю, ему и впрямь не составило бы труда послать навстречу свой заряд духовной энергии, не только блокировав атаку, но и дав ученику сдачи.

— Дурачок, — от всей души бросил Шэнь Цинцю, а затем слабым голосом добавил: — ...Я ведь сделал это, чтобы ты не пострадал — сам посуди, был бы в этом смысл, если бы я сам ударил тебя в ответ?

Заслышав обессилевший голос наставника, Ло Бинхэ с такой силой хлопнул себя по груди, что этот удар едва не стал смертельным.

— Как мог этот ученик причинить боль учителю!

Три поединка с демонами состоялись не так уж давно — и вот наставник вновь пострадал по его вине, причём на сей раз от его собственной руки!

При виде того, как юное лицо ученика омрачилось невыносимым чувством вины, Шэнь Цинцю не выдержал:

— Можно ли сравнивать мой уровень самосовершенствования с твоим? Для твоего учителя какая-то пара ударов — сущие пустяки.

Сказать по правде, Ло Бинхэ предпочёл бы, чтобы учитель, как и в прежние времена, гневно выбранил его, срывая на нём злость, или даже принялся изводить холодным равнодушием и язвительными насмешками, однако от этих слов у него на сердце немного потеплело — и всё же ласковые речи Шэнь Цинцю погрузили его в оцепенение, лишая способности говорить, так что юноша не знал, что и поделать.

— Это всё моя вина… — после долгой паузы севшим голосом бросил он.

В юном возрасте Ло Бинхэ в самом деле был чахлым росточком, следующим путём нежного белого цветка — боясь, что он вновь завязнет в ловушке чувства вины, свойственного всем добросердечным людям [3], Шэнь Цинцю поспешил вразумить его, чтобы вытащить из пучины рефлексии:

— Ты тут совершенно ни при чём. Представители рода демонов действуют по велению порыва, избирая весьма странные пути, а потому их поступки невозможно предугадать. И если ты впредь не желаешь попасть в подобную переделку, то тебе следует стать сильнее.

Смысл этих прочувствованных слов заключался в элементарном «законе джунглей» [4], который действовал и в мире бессмертных, и в мире демонов. Стать сильным — единственный способ не плыть по воле волн этого мира, чтобы не кончить как сюжетное пушечное мясо!

Безмолвный Ло Бинхэ всем сердцем впитывал каждое его слово. Внезапно вскинув голову, он устремил пристальный взгляд прямо в глаза Шэнь Цинцю.

Сердце мужчины мигом ухнуло в пятки.

Хоть глаза Ло Бинхэ были черны, как обсидиан [5], они сверкали ярче луны и звёзд — и в их глубине Шэнь Цинцю видел отражение всего окружающего мира.

Это же… тот самый взгляд!

Исполненный «крепкой веры» и «пламенного боевого духа» взгляд главного героя!

«Неужто… меня уже угораздило сделаться путеводной звездой [6] главного героя на его жизненном пути?!» — возопил про себя мужчина.

Опустившись на колени рядом с Шэнь Цинцю, Ло Бинхэ звонко воскликнул:

— Я понял.

«Эй, погоди, что ты там понял?! — тут же запаниковал Шэнь Цинцю. — Хорош уже недоговаривать, выкладывай всё до конца!»

Поглощенный этими переживаниями, он не обратил внимания на то, что Ло Бинхэ в кои-то веки назвал себя «я», а не «этот ученик». Крепко сжав кулаки, юноша заговорил вновь, чётко выговаривая каждое слово:

— Впредь я… никогда не допущу, чтобы подобное повторилось.

Защищая своего слабого и бесполезного ученика, учитель был ранен из-за него… нет, такое ни в коем случае никогда не должно повториться!

Шэнь Цинцю не знал, что сказать на это, ограничившись нейтральным:

— Гм.

«...Что вообще тут творится? — негодовал он про себя. — Почему у меня внезапно возникло то самое чувство “попадания в сферу покровительства главного героя” — это что еще за новости?! ”Покровительства”, говорите? Что за хрень собачья! Да этот самый главный герой в будущем в два счёта обстругает тебя, сотворив из тебя человека-свинью, очнись уже, в самом деле!»

При этой мысли Шэнь Цинцю испытал целую бурю противоречивых чувств [7]:

«Вашу ж мать! А ведь это убеждение, что ему надлежит “стать сильнее, дабы защитить дорогих для него людей” должно было появиться у Ло Бинхэ после того, как он своими глазами увидит, как нежная и хрупкая дева с благоуханным дыханием и очаровательными чертами пострадает ради него… и что же, теперь мне ещё и роль девушки главного героя отрабатывать?!»


Примечания:

[1] Матушка — Ло Бинхэ обращается к приёмной матери 娘亲 (niángqǐn) — нянцинь — или сокращённо 娘 (niáng) — нян.

[2] Самоотверженный — в оригинале чэнъюй 舍己为人 (shě jǐ wèi rén) — в пер. с кит. «отказываться от своего во имя интересов других; поступаться личным ради общественного».

[3] Добросердечные люди — в оригинале 滥好人 (lànhǎorén) — в пер. с кит. «человек, желающий быть милым для всех; бесхребетный добряк».

[4] «Закон джунглей» — в оригинале чэнъюй 弱肉强食 (ruò ròu qiáng shí) — в пер. с кит. «мясо слабого — пища сильного», то бишь, «сильный поедает слабого».

[5] Обсидиан 黑曜石 (hēiyàoshí) — в букв. пер. с кит. обсидиан — «камень чёрного солнечного света».

[6] Путеводная звезда — в оригинале 启明星 (qǐmíngxīng) — в пер. с кит. «предрассветная звезда» или «утренняя звезда».

[7] Противоречивые чувства — в оригинале 五味 (wǔwèi) — в пер. с кит. «пять приправ» (уксус, вино, мёд, имбирь, соль) или «пять вкусов» (сладкое, кислое, горькое, острое, солёное).


Следующая глава

Psoj_i_Sysoj, блог «Генерал для матроса»

Генерал для матроса. Глава 17. Секреты, что открываются в конце марша

Предыдущая глава

К одиннадцатому дню время притупляет острые углы моего горя, так что я больше не вижу горящие корабли всякий раз, как закрываю глаза. Но время ровным счётом ничего не может поделать с мутными водами, в которые превратились мои чувства к генералу. Странные мысли то и дело проносятся в голове, словно стайки юрких рыбок [1]. Этого достаточно, чтобы внушить бедолаге-матросу вину ещё и за то, что это творится именно сейчас: разве же это дело, чтобы единый взгляд при верном освещении затмил собой гибель моих людей? Вот вам и отношения!

Я надеюсь – да что там, молюсь – что эти нездоровые мысли порождены исключительно действием бъезфрецзинга. Я попросту попался на крючок магии связи. Вновь и вновь возвращаясь к тому моменту на реке, я неустанно твержу себе: «Стоило его таланту раскрыться – и вот, получите – как там говорил тот маг? – ...необъяснимое притяжение и внезапное влечение. Это всё магия».

Но.

читать дальшеНо это притяжение уже не кажется мне необъяснимым. С самого момента нашей встречи Азотеги проявил себя по отношению ко мне куда добрее, внимательнее, терпеливее и предупредительнее, чем вёл бы себя я сам, свались на меня в разгар войны невежественный моряк, навязанный мне непонятной магией. Чёрт, да будь он женщиной, я, возможно, женился бы на нём в тот самый день, когда он отдал приказ о постройке кораблей.

Итак, с симпатией всё ясно, но может ли магия порождать также необъяснимое влечение?

Что ж, это похоже на правду, но всё же дело, похоже, не в этом.

Осторожно, словно рыбак, заносящий острогу, я пробегаюсь взглядом вдоль марширующей колонны. Сплошь мужчины; хотя нет: за мной – офицер Сира, которая что-то обсуждает с юным помощником Джезак, сияя, словно кристаллы кварца среди песчаника. По правде, парень далеко не урод, да и сложением ничего, но довольно-таки невзрачный, словно бредущие следом лошади. Чёрт, единственный мужчина, про которого можно с уверенностью сказать, что он красив – эта сволочь королевской крови Алим, да и то исключительно из-за его женоподобия.

Если святые воистину вознамерились свести меня с ума, то они, безусловно, избрали самый верный способ.

Генерал возится с упряжью своих скакунов подле меня. Я время от времени бросаю на него взгляд, всякий раз надеясь, что результат будет иным. На сей раз он мимолётно встречается со мной глазами, в сдержанной улыбке и наклоне головы застыл вопрос. И с той же предсказуемостью, как восход солнца на востоке, моё сердце разгоняется до ста ударов в секунду, воздух словно бы теплеет, а сам я никак не могу выкинуть из головы мысль, как дивно при этом сияют его зелёные глаза.

Объяснимое или нет, это чувство порядком выводит из себя. Мне всего-то навсего надо научиться игнорировать его, пока оно наконец не сгинет восвояси.

– Ну и как они? – спрашиваю я, кивая в сторону лошадей.

– Как и следовало ожидать. – Он поворачивается ко мне, похлопывая серого по боку. – Боевые кони не предназначены для подобных переходов. Нам повезло, что удалось приобрести зерно для них и провиант для солдат, но боюсь, что этого не хватит.

Ну да – мы же всё ещё на войне. Порой мне кажется, что мы топаем к крепости Рзалез от начала времен.

Позднее, когда Азотеги откланивается, чтобы попрепираться с генералом Джезимен, ко мне подходит Джара. Я не видел её с того дня, как мы выступили, и её теплая улыбка делает всё немного менее запутанным.

– Ты как, держишься? – спрашивает она.

– Как и следовало ожидать, – отзываюсь я. Это вновь наводит на мысли о реке, так что я спешно натягиваю улыбку: – Наверно, я буду скучать по этим лесам, когда мы дойдём. Я тут как раз подумывал, не стать ли мне отшельником, чтобы затаиться здесь на какое-то время.

– Допусти я хоть на мгновение, что ты не шутишь, вздула бы тебя как следует, чтобы отвадить от подобных мыслей.

Вот на это я отвечаю совершенно искренней улыбкой.

– Спасибо, почему-то я тебе верю. К слову, мы обсудили наши… ну, ты знаешь, о чём я. И я подумал, что тебе тоже нужно знать о результате.

Джара приподнимает бровь, озадаченно уставясь на меня, а затем её лицо светлеет в счастливой догадке:

– Ох! Так вы наконец объявите?..

– Не уверен…

– О чём объявите? – встревает подобравшийся сзади Ларис, закидывая руку мне на плечи. – Так ты всё-таки примешь моё предложение? Без тебя моя постель холодна как лёд!

Я лишь закатываю глаза, вдоволь наслушавшись этой чуши за истекшие дни. Однако Джара, которая не имела счастья быть с ним знакомой, мгновенно ощетинивается, словно разъярённая кошка.

– Не знаю, кто ты такой, – рычит она, – но Кэлентина не интересуют подобные предложения.

Жаль, что я раньше не догадался воспользоваться подобной защитой.

– Ох, – осекается он, но вскоре на его лице вновь расцветает нахальная улыбка: – Эй, тебе-то откуда знать? Ты ведь только что сказала, что меня не знаешь. Кстати, я – Ларис.

– Мне плевать, – огрызается она. – И я в курсе, что он… он заслуживает кого-то получше тебя!

– А, так вот ты о чём, – солдат разражается хохотом, невольно сотрясая мои плечи. – Знаешь, он ведь лишь делит палатку с генералом. Но это ничего не значит, ведь, видишь ли, для меня дело чести – доказать ему, кто тут Верховный.

Лицо Джары багровеет, но прежде чем она успевает в самом деле зарубить злополучного дзалина, вокруг его головы обвивается рука, затыкая ему рот ладонью, и ловко оттаскивает его от меня.

– Приношу за него извинения, миледи, матрос, – со всей серьёзностью произносит Маджерерн, в то время как Ларис отбивается, кидая на неё гневные взгляды. – Он очень сожалеет как о своих дурных манерах, так и об ужасном чувстве юмора, не правда ли?

Ветреный солдат поднимает на меня умоляющий взгляд, присовокупив пару жалостных стонов для пущего эффекта, но я попросту отворачиваюсь и принимаюсь насвистывать. В конце концов он, со вздохом сникнув, бурчит сквозь ладонь Маджерерн:

– Оч звиняюсь.

– Хороший солдат. – Признаёт она, вытирая руку о его же спину. – Моё имя – Маджерерн, а это – солдат Цзазесор. Рада знакомству.

Отчасти впечатлённая этим, моя подруга отвечает с улыбкой:

– Зовите меня Джара. – Ларис болезненно морщится при звуке её имени, явно понимая, в какой переплёт его завело это бахвальство, но нездешняя Маджерерн лишь кивает.

– Давно вы в армии генерала? – интересуется она у Джары.

– Всю жизнь – или что-то вроде этого…


***

Этим вечером я наблюдаю, как Азотеги в золотых лучах светильника завязывает последнюю стропу над нашими головами. Даже мне не придраться к этому узлу. Верховный во всем, – с невольной усмешкой думаю я.

– В чём дело? – с улыбкой спрашивает он, глядя на меня сверху вниз.

– Поверь, ты не хочешь этого знать. – Я вытягиваюсь на постели, пока он задувает светильник, и изо всех сил стараюсь не замечать, как счастливое выражение тут же испаряется с его лица, стоит ему отвернуться. – Однако я хотел бы спросить у тебя кое-что, – добавляю я, прислушиваясь к тому, как он устраивается на собственной постели. В сумраке его силуэт едва виден, но, когда глаза привыкают к темноте, палатка озаряется холодным серебристым светом взошедшей луны.

Так что я вижу, как при моих словах он застывает в напряжении.

– Я всё думал, когда же ты спросишь, – тихо отзывается он.

Я выгибаю бровь – что в таких потёмках совершенно бессмысленно.

– Когда я спрошу, сколько дней нам осталось топать до крепости?

– О. Прошу прощения. Два дня. Так это всё?..

– Потчуешь меня ячменным отваром [2] – и всерьёз думаешь, что я этим удовлетворюсь? И что же, по-твоему, я хотел у тебя спросить?

– Я бы лучше не… – До меня доносится вздох, а затем тихий удар, когда он хлопается на одеяла. – Я полагал, что это связано с нашим разговором на реке. Я… боялся, что эта история обеспокоила тебя, а когда ты ничего не сказал, это лишь укрепило мои страхи – что есть что-то, о чём ты не решаешься спросить.

– Правда? – в искреннем недоумении отзываюсь я. – Так… почему же ты не спросил об этом?

– Я же говорил, что мне трудно даются такого рода беседы, – звучит приглушённый ответ. – Обычно мне не терпится их закончить, но уж никак не начать.

– Ха. Такое мне знакомо. – Почёсывая подбородок, я припоминаю: – На «Пеламиде» мы заставляли новобранцев высказывать без малого все, что у них на уме, чтобы не считали, что всем и так понятно. Увидел зазубрину на весле – скажи ближайшему матросу. Увидел канат не на месте – скажи капитану. На других кораблях тебя вполне могут швырнуть за борт за невежество, но на «Пеламиде» это непременное требование, поскольку тот, кто, увидев непорядок, считает, будто всем об этом и так известно, подвергает опасности весь экипаж. Умный бы догадался: «Если бы кто-то знал о неполадках, то давно исправил бы их».

– Хороший принцип, хотя лично мне было бы трудновато придерживаться его, не чувствуя себя лицемером. – Я тихо усмехаюсь, и в его голосе мне тоже мерещится улыбка, когда он добавляет: – Ну а не считая моря, по чему ты больше всего скучаешь?

– По нашим байкам, – не задумываясь, отвечаю я. – И по музыке. Мы пели при любой возможности, а когда удавалось заполучить иноземца на борт, то это было сущим праздником – ведь им знакомы иные напевы и иные слова к нашим песням.

– Помню-помню. «Из грязи в князи», верно?

– И эта, и тысячи других. А что ты пел мне той ночью, когда я... перед тем, как ты отвёл меня к реке?

– «Забелазджи». Не самый лучший выбор, но я знаю не так много песен, которые можно исполнять в одиночку… Может, ты не слышал об этом, но при дворе королевы в мирное время принято рассказывать истории. Видишь ли, на нашей Родине есть огромные библиотеки, но мои люди – те, что пересекли горы – не записывают свои истории и легенды, потому что этого не делают боги. У нас неделями длятся празднества, на которые съезжаются мастера со всего королевства, чтобы состязаться в сказительстве… правда, я годами на них не бывал, но, может, мы посетим их, когда война закончится.

Ещё более странно думать о том, что война может однажды закончиться.

– Я бы не прочь, – отвечаю я, ничуть не покривив душой.


***

На другой день, когда Азотеги отлучается в лес, я принимаюсь неистово вертеться, на ходу хрустя позвоночником. Всего два дня осталось! От этой мысли на лице невольно появляется улыбка, и я принимаюсь оглядывать ряды в поисках своих друзей: здорово приносить хорошие вести.

И тут мой желудок сжимается безо всякой причины, когда кто-то парой рядов дальше так же, как и я, бросает взгляд вдоль колонны, словно желая убедиться, что его никто не заметит, а затем удаляется в лес в том же направлении, что и Азотеги. Его рыжая шевелюра с завидным проворством исчезает за деревьями.

Наверно, это простое совпадение, – твержу я себе, – а если и нет, то это попросту не моего ума дело. Но я не в силах выкинуть из головы мысль, что ничто с участием Алима добром не заканчивается. Идти за ними – это в лучшем случае глупо, а в худшем – заставит Азотеги думать, будто я ему не доверяю, и всё же – уж лучше я буду идиотом, чем тени под его глазами сгустятся ещё сильнее. Приняв решение, я снимаюсь со своего места в колонне, чтобы проскользнуть меж тёмными деревьями.

Я мгновенно нахожу их по повышенным голосам – они бредут меж древних, кряжистых деревьев: плечи генерала напряжённо застыли, походка Алима – лёгкая, будто ход угря. Я беспокоюсь, как бы меня не обнаружили, но отдаленный топот армии успешно заглушает мои шаги; к тому же, им не до того.

– Итак, ты не сказал ему, – заявляет Алим, бледными пальцами откидывая огненные пряди, – что считаешь его карой богов за Шьярди?

– Так ты решил снова заговорить со мной только ради этого? – раздается раскатистый ответ. – Как же глупо с моей стороны было думать, будто ты хочешь сказать что-то важное.

– Но ведь это важно, ты… – шипит доктор, затем вскидывает руки со вздохом. – Ладно, забудь. Ступай обратно к своему скулящему матросскому щенку. Мне больше нечего сказать.

По мере того, как Азотеги поворачивается, раздражение на его лице сменяется тревогой, а голос смягчается:

– Прости. Нет, я ему не говорил.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы не заорать: ты что, не видишь, что Алим гнёт тебя, будто лук? Чёрт, зная генерала, даже если я скажу ему это в лицо, он наверняка возразит, что согласно законам чести каждый имеет право высказаться.

– Я так и думал, – также смягчается доктор, делая шаг к Азотеги. – А он всё так же безразличен к тебе?

– Он относится ко мне добрее, чем я когда-либо был по отношению к ней.

Они, что, обо мне?.. Эта мысль словно окатывает меня ушатом холодной воды. За каким чёртом Алим затащил Азотеги в лес, чтобы говорить обо мне?

– И она зачахла от твоего безразличия, – отзывается Алим. – Сейчас ты, вроде как, не бродишь с затравленным видом – пока; но я всё же хотел бы знать: признайся, ты счастлив?

– Счастлив... – медленно повторяет генерал. – Я… нет.

Нет?! Я тянусь рукой к шее, однако в последний момент соображаю, что её хруст может выдать меня, и усилием воли опускаю руку.

– Но это моя ноша, а не его, – добавляет он угрожающе вибрирующим голосом. – Я не стану взваливать на него собственные невзгоды, Ферракс. Он об этом не узнает.

Несчастлив, и это моих рук дело?

Он не мог бы ударить меня больнее, даже если бы врезал мне со всей силы. Я же – ну, я ведь старался как мог, разве нет? Может, если задуматься, то в перспективе я не столь уж идеальный партнёр, но ведь я мог бы срывать на нем злость, или держаться от него настолько далеко, насколько позволяет связь, или бросать ему в лицо ужасные вещи, как сейчас Алим. Чёрт меня дери, ну почему он не сказал мне, что несчастлив?

Я-то думал, мы друзья; думал, что стараюсь на пределе возможностей, но, выходит, всё это время себя обманывал. Я что, правда столь же жуткий партнёр, каким он был по отношению к какой-то там Шьярди?

– У меня не это было на уме, брат по охоте. – Длинные пальцы Алима прошлись по плечу Азотеги, и моя голова начинает раскалываться от горьких слов, которые так и вертятся на языке. – Она не могла дать тебе то, в чем ты нуждался после смерти первой жены; это едва ли твоя вина, что ты не смог её полюбить. Ну а теперь ты оказался в том же положении – влюблен в того, кто не платит тебе взаимностью. Но почему ты даже не пытаешься? То, чего он хочет – можешь ли ты дать это ему?

То, как сникают его широкие плечи, бьёт меня в самое сердце.

– Нет, – еле слышно шепчет он. – Он жаждет жену, корабль и семью. А я не могу дать ничего из этого.

В общем-то, это так, но… Я совсем запутался во тьме противоречивых эмоций: я зол на себя за то, что у меня не выходит, и на Азотеги за то, что моя дружба для него недостаточно хороша. Мне ужасно жаль, что ему так худо, но не меньше жаль себя за то, что я застрял тут из-за него. Меня снедает вина за то, что я хочу того, чего он не может мне дать – и в то же время я не уверен, что воспользуюсь обретённой свободой и сбегу, представься мне такой шанс.

Гребаное тупое заклятье; тупой генерал; тупой я. От магии, над которой не властно время, добра не жди.

– И тот, кто теперь оказался в твоей прежней роли… он тоже ничего тебе не даст. Я понимаю это не хуже тебя, что бы ты обо мне ни думал.

– Это не имеет значения. – От его тихого голоса у меня сжимается горло.

Доктор со вздохом делает ещё один шаг к нему, не отнимая руки.

– У тебя исключительный талант делать себя несчастным, не так ли? – Его голос в кои-то веки звучит совершенно искренне. – Веришь или нет, я за тебя волнуюсь.

– Спасибо. – Азотеги кладёт ладонь поверх Алимовой, и при этом моё сердце сжимается, словно рука генерала сдавила его, а не пальцы доктора. Он что, правда собирается довериться Алиму лишь потому, что тот в кои-то веки сказал хоть что-то душевное? – Я ценю это куда больше, чем ты думаешь. И, прошу, не надо больше говорить, что я тебе не верю. Я знаю, что ты, по крайней мере, никогда не будешь скрывать от меня правду, сколь бы болезненной она ни была.

Ах так, вот, выходит, что делает Алим? Запустив пятерню в свои лохмы, я дёргаю изо всех сил, чтобы не зарычать вслух.

– Ха. – Насколько я могу разглядеть лицо доктора, он и вправду улыбается, взгляд из-под полуприкрытых век смягчается. Таким тоном, словно повторяет приевшуюся шутку, он наклоняется ближе:

– Ты меня ещё любишь?

Азотеги тихо смеется – в жизни не слышал столь пораженческого звука.

– Ты же знаешь, что никогда не полюблю.

Хоть этот обмен репликами носит шуточный характер, на мгновение лицо Алима перекашивается от яростного отчаяния – впрочем, оно тут же разглаживается, и он вновь улыбается как ни в чем не бывало. Коснувшись щеки Азотеги, он проводит по шраму, шепча:

– Но ведь ты по мне скучаешь.

Неожиданно Азотеги вздрагивает, и его тело вновь застывает в напряжении.

– Нет.

– Но ведь ты твёрдый, Фараз. – В его холодном голосе звучит триумф. – А я всего лишь коснулся твоей щеки. Как же долго ты мучился в своей одинокой постели? Жаждая его объятий… или чьих-то ещё?

– Разговор окончен.

Азотеги пытается отстраниться, но Алим хватается за его руку, подтягивая ещё ближе.

– Приходи ко мне ночью. Я о тебе позабочусь.

Стряхнув его руку, генерал топает прочь сквозь лес, причём каждый его шаг прямо-таки вибрирует яростью.

Убитый наповал, я пробираюсь назад так тихо, как могу, пока не скрываюсь, будучи незамеченным. Последнее, что я вижу – недвижный словно изваяние доктор, прикрывающий глаза рукой. Уж лучше бы я за ними не ходил.

Я замечаю Джару и Маджерерн, но прячусь в кустах, пока они не проходят мимо, и лишь тогда занимаю пустующее место в строю. Я ни с кем не хочу разговаривать. Чёрт, я даже с самим собой не хочу разговаривать. Это было глупо, так глупо. Я не должен был всего этого слышать. Частички моей души, вопиющие, что это важно – ведь такие вещи следует знать о том, с кем ты хочешь быть – могут тоже идти к чёрту.

«Я ведь не просил об отношениях ни с кем», – хочется прорычать во всеуслышание. Меня к этому принудили. Не я должен отвечать за счастье Азотеги. И уж точно не моё дело – обеспечить, чтобы он был, ну, физически удовлетворён. Если Алим жаждет позаботиться об этом – что ж, его счастье! Мне одной проблемой меньше.

Вот только что-то в моём сознании продолжает вопить: эта змея сожрёт его с потрохами!

И как его друг – а ведь я действительно его друг, устраивает его это или нет – я не могу отпустить его обратно к Алиму. Азотеги мог бы, ну, найти себе кого-нибудь другого, если эти потребности и впрямь отшибают у него способность соображать. Где там был Дерек? Можно затащить его в палатку, спрятать в постели генерала и подольше ходить до ветру.

И что же, чёрт побери, такого случилось с этой Шьярди? И почему генерал даже не упомянул её в том разговоре на реке?

И почему же он несчастлив – продолжает горевать какая-то крохотная частица моей души, пока я её не прихлопываю. Мне казалось иначе. Он ведь всё ещё улыбается при виде меня, разве нет? И эти улыбки больше не кажутся фальшивыми, так ведь?

А может, я просто привык к обману.


***

Эта ночь выдалась самой неприятной на моей памяти, а ведь я бывал на корабле, поражённом дизентерией. Азотеги вернулся в строй на закате – туника и меч сплошь в ошмётках листьев и щепках, а лицо мрачнее тучи. Вылитый ледяной генерал, которого я когда-то повстречал в монашеской обители – и не думает оттаивать, даже когда я на него смотрю.

Мы в молчании ставим палатку, затем укладываемся с противоположных сторон. Я оставляю тюки как есть, наваленными кучей между нами. В воздухе роятся тысячи слов, но этот барьер надёжно их сдерживает. Ты в порядке? – не спрошу я. Хочешь поговорить об этом?

Не скажу и этого: Итак, ты рассказал мне лишь о двух своих партнерах. Как насчёт остальных жен?

И этого: Что же я делаю не так?

И уж точно не это: …так ты сегодня пойдёшь в лес?

Эта ночь морознее предыдущих, так что я скрючиваюсь под одеялом, неустанно вертясь в попытках удержать последние крохи тепла. Озноб овладевает и моими мыслями, охватывая меня все сильнее и сильнее; наконец, не в силах больше терпеть, я спрашиваю:

– У нас не найдется лишнего одеяла?

Одно из них тут же летит в меня с противоположного конца. Судя по слабому запаху, это одно из его собственных, и я мимоходом задумываюсь: когда это я успел его запомнить?

– Спасибо, конечно, – неуверенно отзываюсь я, набрасывая его на ноги, – но тебе самому не холодно?

Ответом мне было лишь невнятное бурчание.

«Ну что ж, отлично, – ворчу я про себя. – Пусть сам разбирается со своими проблемами. Я ему друг, а не нянька. Он и сам в состоянии о себе позаботиться».

Ведь до сих пор он так замечательно справлялся.

Поздней ночью, когда букашки наконец завязали со своим оголтелым стрекотом, я слышу тихий хлопок тента.

Холодное дуновение – и ничего больше. Ну что ж, – думаю я, – флаг в руки. Одной проблемой меньше. Наверно, так будет лучше для всех.

Видимо, этого ответа и жаждало моё тело – любого ответа – ибо я засыпаю, стоит мне смежить веки. Мне снится, как под ветром колышется трава. Его дуновение качает травинки из стороны в сторону, снова и снова, безо всякого смысла. Это никак меня не касается – и потому я блаженствую.

Опустив взгляд, я вижу доверчивое лицо Рафеля, который смотрит на меня в упор, и просыпаюсь с воплем, сотрясаясь на своей постели, и некому меня обнять.

– Азотеги, – всхлипываю я – разумеется, никакого ответа. Я складываюсь пополам, утыкаясь лицом в колени, и вдыхаю его запах, задержавшийся в волокнах одеяла. Так я и сижу, пока дрожь не проходит.

Клянусь дланями и очами святых, он мне нужен. Нужна его спокойная улыбка, твёрдая рука, слова, которые всегда звучат так разумно. Не могу сказать, что чувствую какую-то небывалую любовь, и уж точно то, что я нуждаюсь в чьих-то красивых глазах, не значит, что я хочу заполучить его в свою постель. Но я определённо хочу его назад в мою палатку.

И поскольку я, как-никак, его друг – даже если я намерен остаться только им – спасение этого простофили от его явной слабости, по сути, моя прямая обязанность. Не дожидаясь, пока моя решимость ослабеет, я поднимаюсь на ноги и, набросив одеяло на плечи, шлёпаю босыми ногами по голой земле.

Сны – коварные твари, так что понятия не имею, отключился я на мгновение или же часы – в любом случае, Азотеги всё ещё где-то ходит. Один вопрос – где?

Ох. Изо всех сил сосредоточившись на том, что я всего лишь беспокоюсь за этого дьявольски упрямого солдафона, я шагаю в темноту в наиболее вероятном направлении. С каждым шагом нарастает уверенность, что я иду правильно, а затем я на полном ходу вписываюсь лбом в дерево и понимаю, что немного осмотрительности не помешает. Теперь я двигаюсь помедленнее, удаляясь от линии безмолвных палаток, силясь разобрать дорогу в неверном свете луны.

Под ногами хлюпает влажная почва, грязь продавливается между пальцами ног, чтобы мгновением позже стереться о мокрую траву. В прогалине между деревьев, которые отстоят достаточно далеко, чтобы между ними проникал лунный свет, я наконец нахожу Азотеги. Он сидит на корнях могучей сосны, скрестив руки на груди и упираясь затылком в грубую кору. Непонятно, ожидает ли он свидания или отдыхает после него. Сглотнув, я шагаю вперед.

Под моей ногой хрустит ветка, и его глаза тут же распахиваются, захватывая отблески лунного света. На мгновение его лицо искажается дикой яростью, словно у загнанной раненой кошки, которая застыла перед тем, как вонзить когти в медведя.

– Кэлентин? – шепчет он, хлопая глазами.

– Гм, ну да, это я, – отзываюсь я, внезапно ощутив всю запредельную нелепость ситуации. Я слышал, как ты улизнул, чтобы переспать с бывшим любовником, и подумал – наверно, мне тоже стоит зайти на огонёк, чтобы сунуть нос, куда не следует? – Я, хм… замерз, и… – неся тому подобную околесицу, я заставляю себя приблизиться, хотя здоровенная стая бабочек в желудке внезапно вознамерилась развернуть меня обратно. – Я тут подумал, что ведь на улице холодно и… может, тебе понадобится одеяло?

Его уставленный на мою протянутую руку взгляд столь же бессмысленный, как и мои невнятные речи.

– Одеяло, – повторяет Азотеги. Словно во сне, он берётся за конец, постепенно вытягивая одеяло из моей хватки. Странно, что прогалина ещё не озарилась красным сиянием от моего пылающего лица. Я отступаю, как только одеяло выскальзывает из моих пальцев, подумывая о том, что настал идеальный момент для отступления.

Азотеги прижимает одеяло к груди какими-то деревянными замедленными движениями, и я хотел бы, чтобы луна светила поярче – тогда я смог бы разглядеть его лицо. Наконец он бормочет странно приглушённым голосом:

– Спасибо.

– А, пожалуйста, – бормочу я в ответ. – Ну я, наверно… пойду. Ведь ты, наверно, хочешь задержаться… – Какого чёрта! Пусть меня выводит из себя единая мысль о том, что Алим приблизится к нему, он ведь взрослый человек имеет право решать за себя сам. Ну а я потом прослежу, чтобы всё было в порядке, если понадобится. – Одевайся потеплее. – С этим донельзя воодушевляющим напутствием я неуклюже киваю и разворачиваюсь, чтобы потопать назад тем же путем.

– Кэлентин.

За моим плечом он отлепляется от дерева и пересекает прогалину, подходя к тому месту, где застыл я. Завернувшись в одеяло, будто в плащ, он затем неловким, неуверенным движением протягивает один конец мне.

– Оно достаточно широкое для двоих, раз уж тебя беспокоит холод.

Что же, меня едва ли можно смутить ещё сильнее, так что я с неожиданной лёгкостью ныряю под его руку, позволяя обернуть одеяло вокруг моих плеч. Я хватаюсь за него, чувствуя, как ускользают его пальцы, и вцепляюсь изо всех сил со своей стороны, когда он делает шаг вперёд. Двигаться в подобной связке дьявольски трудно – с каждым шагом мы норовим повалиться друг на друга – но мы не жалуемся. Его плечо тёплое там, где соприкасается с моим.

Мне непривычно находиться так близко к другому человеку: не то чтобы это вызывало похоть, но какое-то шевеление под кожей, словно поднимающиеся из глубины пузырьки, предполагает, что при иных обстоятельствах она могла бы возникнуть, – но это и не ощущается простым ребячеством, каким, наверно, кажется со стороны. Скорее, прижимаясь к нему таким манером, идя с ним нога в ногу, я ощущаю, будто заполучил назад руку, которую даже не заметил, как утратил.

Следуя сквозь лес по неведомой тропе – мне остаётся лишь полностью довериться его чувству направления – я наконец вспоминаю о своем долге.

– Тебе не обязательно идти назад, – прочистив горло, бросаю я, – если ты предпочел бы остаться здесь.

– Не предпочёл бы, – тихо отвечает он.

– На самом деле, в этом нет ничего такого, – начинаю я, силясь придумать какой-нибудь способ сказать ему, что я знаю, не давая понять, что я знаю.

– У меня больше нет никаких причин задерживаться там ни на мгновение.

Я чувствую, как по его руке пробегает лёгкая дрожь, но ее могло породить что угодно: озноб, волнение, чёрт, да та же похоть, хотя ради моего многострадального рассудка я надеюсь, что это не так. Кажется неправильным, что его походка столь тверда, а прямой взгляд прозревает ночь так, что мы можем ступать без опаски – и при этом у него ещё есть какие-то слабости. Решив не обращать внимания на голос, твердящий, что я поступаю неправильно, я обхватываю его руку под тонкой тканью рубашки. Так выходит ещё неудобнее, чем раньше, поскольку теперь мне приходится отводить руку назад вместе с ним, но постепенно мы приспосабливаемся к общему темпу.

Мы достигаем тропы слишком быстро – или, может, мне из-за страха за него дорога сюда показалась более долгой. Перед нами уже раскидывается неровная линия одинаковых палаток. Я готов поклясться, что он принюхался, прежде чем свернуть налево, следуя вдоль рядов, чтобы остановиться перед нашей палаткой.

И тут он поднимает глаза на меня. Он так близко, что на какое-то сумасшедшее мгновение мне кажется, что он собирается меня поцеловать, а затем меня посещает ещё более сумасбродная мысль – отпряну ли я тогда, или… предпочту посмотреть, что случится дальше.

– Не могу сказать... – шепчет он, затем испускает вздох, переходящий в тихий смех. – Правда не могу. Спасибо. За одеяло.

– Не стоит благодарности. – Я вновь натягиваю свой край на плечи, затем неловко оборачиваюсь, чтобы откинуть полог. Он кивает мне столь церемонно, словно перед ним сама королева.

Я на мгновение задерживаюсь у входа, наблюдая, как он сбрасывает ботинки и вновь расстилает одеяло. Кто-то сказал бы, что я должен радоваться тому, что он вернулся со мной. Иной рассудил бы, что я должен был уважать его выбор и оставить его в покое. Будь я героем песни, для меня нашлась бы ясная роль: верный друг, стоящий горой за любое его решение; ревнивый любовник, жаждущий знать, ждал ли он свидания в лесу или же отдыхал после него; моральный компас, заставляющий его поступать правильно, к чему бы это ни привело.

А вместо этого я чувствую себя лишь мужчиной, который полночи прошлялся по лесу. Зевая, я делаю шаг внутрь, позволяя пологу опуститься за моей спиной.

– Тебе ещё нужно одеяло для тепла? – тихо спрашивает он.

Я с трудом припоминаю, о чём это он.

– Оставь себе, – отвечаю я, когда мне это удаётся.

Сон уносит меня тут же, стоит мне коснуться земли – и вот я в океане, погружаюсь всё ниже и ниже в спокойные глубины, где на меня снисходит блаженное одиночество – и всё же он по-прежнему рядом.

На следующее утро я просыпаюсь, завёрнутый в два одеяла, словно в кокон, и с маленьким, но совершенным апельсином у изголовья – не видал их с того дня, как мы покинули столицу. Этот день благословлён ещё одним радостным событием: мы наконец достигаем крепости Рзалез.


Примечания:

[1] Рыбки – в оригинале greengill – это вид рыбы из игры «Легенда Зельды: принцесса сумерек», её название можно перевести как «рыба с зелёными жабрами».

[2] Ячменный отвар – в оригинале barley water – отвар из ячменя, которым детей кормят при диарее.

шкуровёрт, блог «Книги мои книги»

* * *

редко музыка так сильно ассоциируется с конкретными книгами.

 

 

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya (Эрдёг арманьо)

Предыдущая глава

Леле

Пусть здешняя камера, в противоположность прошлой, достаточно просторна, чтобы стоять во весь рост и расхаживать взад-вперёд – от угла до угла добрая дюжина шагов – в заточении пропадает желание что-либо делать, даже шевелиться. Я сижу, сгорбившись, на койке и гляжу в окно, в котором быстро гаснет свет зимнего дня – и чем тусклее становятся краски, тем ярче встают перед глазами воспоминания.

Даже те, что я почитал давно утерянными, погребёнными под спудом страданий, вновь являются мне, и не бледными тенями, а настолько ясными и живыми образами, что порой я едва не принимаю их за реальность.

читать дальшеЭто когда-то объяснял мне наставник Мануил:

– Причина кроется в том, что твоё представление о прошлом, которое ты зовёшь воспоминаниями, основывается на эйдосах [1], Леле – а они, существуя в идеальном мире, никогда не стареют, не выцветают.

– Отчего же люди забывают? – спрашивал я, силясь представить себе эти самые эйдосы, что парят где-то в эфире, словно снежинки в ледяном зимнем воздухе или льдинки в замерзающей воде. Это безжизненное царство составляло столь яркий контраст с задувающим в окно весенним воздухом, что я никак не мог сосредоточиться. – Быть может, эйдосы попросту вылетают из головы, так что потребно усилие, чтобы удержать их?

– Люди теряют не эйдосы, – наставительно возразил наставник, – а путь к ним. Идеи хранятся в разуме вечно, но неорганизованный разум подобен сундуку, набитому всякой всячиной так, что самому владельцу неведомо, что в нём содержится…

Должно быть, у моего учителя были все причины выбранить меня за то, что я, поддавшись обстоятельствам, позволил тьме отчаяния и безумия затопить свой разум – я полагал, что их мутный поток стёр всё, что предшествовало заточению, однако теперь, в тишине и покое, воспоминания понемногу возвращались.

– Вот тебе подарок на прощание.

Хоть я давно знал, что мой учитель не поедет с нами в Эрдей – почтенный возраст не располагал к подобного рода странствиям – я не мог совладать с грустью, когда настала пора прощаться; но даже горечь расставания на мгновение померкла, уступив место любопытству – что же достанется мне от учителя, счастливого обладателя стольких ценных и диковинных вещиц?

Мануил протянул мне камышовое перо – собственноручно изготовленное, ведь никто не умел делать их столь чисто, что на вид они казались сделанными из слоновой кости – и свиток. Развернув его, я с удивлением увидел, что его белая гладкая поверхность пуста.

– Он девственно чист, как и твоя судьба, – с улыбкой поведал учитель. – Так что тебе решать, чем его заполнить: битвами, великими свершениями или тихими радостями мирной жизни.

Само собой, так думал и я сам, искренне веря, что грядущее зависит лишь от меня самого, а значит, мне суждена не менее громкая слава, чем та, коей было покрыто имя отца.

…Когда мы отправились в путь, моё сердце полнилось радужными надеждами. Этому способствовала и погода – на редкость тёплая и солнечная для середины осени. Мне было трудно степенно следовать подле крытой повозки матушки – я то и дело уносился вперёд, радуясь бьющему в лицо ветру, от которого туго заплетённые косы так и хлестали по плечам.

Мне казалось, что золото, усыпавшее склоны гор, принадлежит мне одному – и я с гиканьем пришпоривал своего верного Репюлеша [2], представляя, как веду свой отряд в бой.

Разумеется, я не мог не восхищаться сопровождавшим нас ишпаном Коппанем – бывалым воином, который участвовал в стольких походах на далёкие страны, сколько мне и годов не было. Испытывая перед ним опасливое почтение, я наконец решился обратиться к рослому воину, которому моя макушка едва доставала до плеча.

– А правду ли сказывают, что ты бывал в земле франков?

– Правду, – улыбнулся он в рыжеватые усы.

– Много ли привезли добычи?

– Да уж немало, – приосанился он. – Одной серебряной да золотой утвари – комнату набить, а работа такая, что впору одному кенде – лучшее я ему и преподнёс.

– А вот я умею по-германски говорить, – расхрабрился я. – И по-ромейски складно говорю и пишу – чай, пригожусь в следующем походе?

– Это-то там без надобности, – ухмыльнулся он. – Вот этого языка хватает. – С этими словами он похлопал по рукояти тяжёлой сабли, висевшей у его бока.

Смутившись, я не решился поддерживать беседу, вернувшись к повозке матери, но продолжал не без зависти поглядывать, как Коппань пересмеивается с воинами, пускает по кругу чарку на привале, властно отдаёт распоряжения – и про себя думал: уж я-то точно своего не упущу, будет поход – уйду в первый же, что бы там ни думала моя матушка.

Она и впрямь едва ли одобрила бы подобную прыть: казалось, ей в последнее время всё было не по сердцу. Сперва я думал, что это всколыхнулось горе по смерти батюшки, и пытался утешить её посулами:

– Мы же новые места увидим, новых людей – и позабудешь ты свои слёзы!

– Мне старые были милее, – вздыхала она. – Моя бы воля, никуда бы мы и не уехали.

– Так что ж, сидели бы там одни? – поддразнил её я. – Ты да я, за прядением да шитьём, пока не превратимся в двух старушек? Рать отца вся разъехалась, слуги разошлись – пришлось бы мне самому за соху встать!

– Уж в родных местах родные души… – ещё больше кручинилась матушка.

– Зато в новых местах раздолье, – обещал я. – Буду каждый день тебе по кунице приносить да по соболю! Зверья там – что пескарей в озере!

– То-то и оно, что места там дикие, незнакомые… – хмурилась она.

– Так и что с того, что дикие, коли есть у тебя защитник? – приосанивался я под стать Коппаню, бросая гордый взгляд по сторонам. – Не только от зверя, но и от человека, и от злого духа оборонит!

– Эх, лелкем [3], что правда, то правда – один ты у меня остался, душенька… – шептала мать, и я, уверенный в том, что причин для тревог и впрямь нет, вновь мчал вперёд, не обращая внимания на собирающиеся над горами тучи.

…Помню, как хлестал проливной дождь, когда мы пересекали старый римский мост через Шебеш-Кёрёш [4] – остановившись, я засмотрелся на плывущие по течению листья, не обращая внимания на бьющие по капюшону струи ливня. Кружение красных кленовых листьев так заворожило меня, что я никак не мог отвести от них взгляд, и лишь нетерпеливый окрик замыкающего вывел меня из этого транса.

Я неторопливо покинул мост, вслушиваясь в шум разбивающейся об опоры воды и шелест опадающих листьев под дождём.

Когда я подъехал к повозке матушки, то застал там ишпана Коппаня – склонившись к ней, он спрашивал, не сыро ли, не холодно ли госпоже. При виде меня мать принялась зазывать меня в повозку, под навес. В обычное время я бы отказался – что ж я, ребёнок, чтобы ехать в повозке с женщинами и скарбом? – однако на сей раз в голосе матери мне послышалась такая мольба, что я решил уважить её.

– Дожди будут лить ещё долго, – ухмыльнувшись в густые усы, продолжал Коппань, щурясь на будто прокопчённый небосвод. – Пока не пересечём Бихор, а там, авось, распогодится… Думаю, этой осенью ещё будут погожие деньки, как считает госпожа Илдико [5]?

– Да, да, – тихо отозвалась мать, туго кутаясь в шаль, и её голос подрагивал от озноба.

– Пожалуй, надо бы распорядиться о привале, – забеспокоился я, видя, как озябла мать.

– Нет-нет, ни к чему, посиди лучше со мной, – принялась возражать она.

Капли колотили в плотный промасленный тент, и внезапно меня обуяло тёплое, уютное чувство – как в юрте, когда мать с отцом оба сидели у очага, жалуясь на то, что дождь никак не прекратится и войлок совсем отсырел…

Устремив на неё пристальный взгляд тёмных глаз, Коппань бросил ещё пару фраз, на которые получил столь же краткие ответы, наконец убедившись, что госпожа замёрзла, утомилась и потому не расположена к беседе – он пообещал, что поскорее подыщет хорошее место для отдыха, с чем нас и оставил, а я так и продолжал сидеть бок о бок с матушкой, в кои-то веки не стыдясь того, что как ребёнок радуюсь её близости…


***

Как ни странно, я очень смутно помню тот день, когда умерла мать, а меня заточили – эти два события долгое время никак не могли связаться у меня в сознании, нависая надо мной двумя зловещими пиками, между которыми покоился провал моей жизни.

Всё, что я помню – как стражники просто схватили меня в моих покоях и поволокли в одну из башен – вечно пустующую, так что прежде я там ни разу не бывал – заперли там и удалились восвояси, так и не ответив ни на один из моих вопросов. Поначалу я думал, что попросту чем-то прогневил хозяина, вот он и решил преподать мне урок, но дни шли за днями, и до меня начала доходить страшная правда: меня и впрямь заперли здесь на веки вечные без какой-либо причины, а значит, и вызволения мне не видать.

Я уже успел потерять счёт дням, когда меня вытащили из камеры, представив пред очи Коппаня.

– Почему меня заперли? И где моя мать? – тут же бросил я ему в лицо, поскольку, разумеется, беспокоился о ней с того самого мгновения, как меня заточили.

– Если бы она проявила благоразумие, то ты не оказался бы в подобном положении, – угрюмо бросил Коппань. – Увы, похоже, она не дорожила ни своей жизнью, ни твоей.

– Что ты имеешь в виду? – выкрикнул я, обуреваемый дурными предчувствиями.

– Твоя мать удавилась, – бросил он, тотчас велев стражникам: – Уведите его.

Тут на меня нашёл приступ безудержного гнева, смешанного с отчаянием – я принялся вырываться из державших меня рук с силой, которой и сам в себе не подозревал – к сожалению, этого оказалось недостаточно, ведь на подмогу к тем стражникам пришли другие.

– Твоя мать сама виновата в случившемся! – это было последнее, что я услышал от Коппаня в тот день.


***

Несмотря на то, что моя камера была выгорожена на самом верху башни, в ней было всего одно окно под потолком, да и то узкое, будто бойница. Хоть оно было на уровне глаз, из-за толстой – в руку – стены из него, как ни пытайся, ничего невозможно было разглядеть: лишь крохотный кусочек неба, да изредка – силуэт парящей в нём птицы. К тому же, окно забрали решёткой, так что я был не в силах даже высунуть ладонь наружу, чтобы узнать, идёт ли дождь, и поймать солнечные лучи хотя бы кончиками пальцев.

Потолок же был такой низкий, что я даже в начале своего заточения не мог выпрямиться в полный рост, не задевая о него затылком, а в дальнейшем мне приходилось наклоняться всё ниже и ниже, так что я по большей части сидел прямо на деревянном полу или на высокой лежанке, на которой тоже приходилось сгибаться – или сидеть полулёжа, а когда расхаживал по камере, то не поднимал взгляда от пола.

Сказать по правде, я вообще не могу судить, для чего изначально предназначалось это крохотное – от силы четыре нормальных шага в длину – помещение на самом верху башни: если для дозорных – так как ни старайся, отсюда ничего не разглядишь; жилья – уж больно тесное, даже если убрать гнетущий меня потолок; как ни посмотри, оно годилось разве что для хранения каких-то припасов, но зачем тогда понадобилось разгораживать эту плоскую, словно блин, клетушку стеной из обтесанных брёвен с окованной железом дверью – это уж выше моего понимания.

Против всякого разумения, порой этот вопрос настолько меня занимает, что я, пожалуй, спросил бы об этом Коппаня – да вот только едва ли мне представится такая возможность, ведь нам с ним не по дороге даже в загробном мире.


***

Конечно же, за годы заточения мне не раз приходила в голову мысль покончить с этим тягостным, бессмысленным существованием – ведь если поначалу я ещё надеялся, что правда, быть может, всплывёт наружу, меня выпустят, а Коппань получит справедливое наказание, то позже я перестал на это уповать. В какой-то миг меня осенила мысль, страшная в своей простоте: никому, кроме меня самого, до моего существования и дела нет, так что, раз я сам помочь себе не в силах, то неоткуда и взяться подмоге.

Я отчётливо помню это мгновение: перед этим я мерил своё узилище шагами – но тут сел прямо на пол, у стены, и притих, притянув колени к груди. Что если я так и состарюсь, и умру в этой самой камере – удостоюсь ли я хотя бы приличного погребения, или мои останки просто выкинут во двор, чтобы их обглодали собаки, и моя душа-лел [6] так и будет бродить по этой угрюмой темнице, пока не разрушатся её стены? Стоит ли покоряться столь тягостной участи, подобной тлеющей головёшке сырой промозглой ночью?

Подняв руки, я уставился на них: бледные, бессильные, иссохшие – неужто я и сам превращусь в такую вот тень, развеявший которую, пожалуй, совершит благодеяние? Глядя в пробитое под потолком окошко, рассеянного света от которого едва хватало, чтобы разглядеть стены – но без него я бы, пожалуй, ещё и ослеп – я стал всерьёз думать о том, как погасить упрямую искру жизни, что теплилась у меня внутри.

Это крохотное пятнышко света начало незаметно шириться, распадаясь подобно просвету в облаках, сквозь который парящая в небесах птица видит весь мир – и он открылся передо мной со всеми его горами, реками, долами и морями – и многими тысячами людей, которые живут, торгуют, воюют, женятся и умирают. Умру я, и что же – разве что-нибудь изменится в этом мире? Смахни пылинку – останется след, а по мне и того не будет… Будто не жил в этом мире ни я, ни моя мать, ни мой отец… Как пергамент, который выскабливают начисто, чтобы написать на нём что-то иное – какую-то другую историю человека, живущего на освобождённом мною месте.

Продолжая созерцать внутренним взором кипение жизни, более мне недоступной, я понял, что пока не в силах так вот одним махом стереть историю моего рода – во всяком случае, сейчас.


Элек

Зима всегда была тихим временем, когда можно всласть предаться отдыху, безделью и скуке – последнюю развеивала лишь охота, на которую я мог сорваться в любое время: ведь никаких гостей в такое время ждать не приходится, и уж тем паче, ожидать, что кто-то объявится со стороны Бихора, стражем коего я был поставлен. Однако для доброй охоты требуется, чтобы лёг снег, на котором хорошо отпечатаются следы, а пока он истаивал на второй же день, так что пришлось бы забираться далеко в горы, и я предпочитал выждать до холодов. Тут-то ко мне и пожаловал староста ближней деревни – талтош Дару.

Сказать по правде, он изрядно удивил меня своим появлением: хоть он и прежде не раз являлся нежданным в неурочное время, когда в замке кто-то захворает – при этом столь быстро, что я только диву давался, когда это успели за ним послать – однако сейчас, насколько я знал, все были здоровы, ни одна женщина не готовилась к разрешению от бремени.

– Неужто пришёл порадовать зимней добычей? – бросил я вместо приветствия, улыбаясь в усы. – Или с вестью от духов?

Вопреки обыкновению, староста не сразу решился заговорить, поглядывая то в забранное решеткой окно, то на очаг, где тлели поленья.

– О добыче духов пришёл поведать, – наконец ответил он.

– Что стряслось? – насторожился я. – Неужто в деревне поветрие? Или пожар? – хотя случись последнее, дым донесло бы и до замка – так близко находилось селение.

– Дай-ка я расскажу всё сначала, варнодь [7], – неохотно начал Дару.

– Уж изволь. – Я кивнул на лавку напротив меня, с другой стороны стола, предвидя, что рассказ будет не из коротких, а также кликнул отрока, чтобы принёс пива и лепёшек.

– Какое-то время назад появились в наших краях лихие люди, – повёл речь талтош.

– Разбойники? – тотчас распалился я. – Как давно они появились? Что ж ты меня сразу не известил, старый ты дурень?

– Не очень-то они походили на обычных разбойников, – уклончиво ответил староста.

– Кто ж тогда? – Я так и замер, сдвинув брови. – Куны? Но уж эти-то точно не прошли бы незамеченными…

– Неведомо мне, кто эти люди, но трогать они нашу деревню не стали, а вместо этого засели в лесу. Те, кто к нам заходили, расспросить и за едой, были нашего племени.

– Может, то были простые охотники? – предположил я, чувствуя, как закипает раздражение.

– Вот и мы поначалу так же подумали. – При этих словах Дару вновь устремил взгляд в окно. – Всё выспрашивали про охотничьи тропы…

– Так с чего ж ты взял, будто это лихие люди? – не выдержав, перебил его я.

Будто не замечая моих слов, Дару продолжил:

– …А потом однажды на рассвете один из моих односельчан, услышав шум боя, прибежал ко мне – поспешил я туда, да не поспел – все уж мёртвые лежали.

– Что? – воскликнул я.

– Все порубленные лежали. Мы, ясное дело, похоронили их.

– Что же, хочешь сказать, сами они друг друга перебили?

– Эрдёг их забрал, – невозмутимо заявил талтош.

– И когда ж это было?

– Месяц тому.

– Иштэнэм [8]! – бросил я, не в силах прийти в себя от изумления. – Ты бы ещё позже пришёл, пень ты эдакий! Или духи не велели?

– Страшное может выйти, если им перечить, – кивнул талтош.

– Чертовщина какая-то, – выругался я. – Месяц назад по моей земле шатались какие-то люди, рубились не пойми с кем, а вы их под тихую просто закопали? Видать, духов ты боишься, а суда – нет?

– Есть на свете вещи пострашнее человеческого суда, – ответил Дару.

– Это кто же, эрдёг? – выругался я, хотя обычно старался не поминать злого духа вслух. – Что ж, пусть духи за тебя перед кенде и заступаются, – выплюнул я. – Веди меня туда, где это всё случилось. – И сколько же их было – этих лихих людей?

– Несколько, – уклончиво отозвался Дару.

Чувствуя, что меня так и распирает гнев, я лишь подозвал своего подручного, велев ему собирать людей.


***

Я-то думал, что речь идёт о паре-тройке каких-то незнакомцев, как можно было понять со слов Дару – но когда моим глазам предстал длинный ряд засыпанных могил, то я поначалу потерял дар речи: не говоря о том, что эдакому отряду ничего не стоило бы стереть с лица земли деревню Керитешфалу, да что там, чтобы учинить набег на все окрестные земли!

– Как-как ты сказал, несколько? – еле сдерживаясь, обратился я к Дару.

– Больше двух, – пожал плечами тот, давая понять, что дальше он считать затрудняется.

Пары моих подручных было явно недостаточно, так что пришлось нагнать стражников из крепости, чтобы копаться в мёрзлой земле. Как назло, повалил мокрый снег, переходящий в дождь, и вид у моих людей был такой, что я уж думал, что придётся гнать их кнутом. О том, чтобы привлечь крестьян, нечего было и думать – талтош умудрился так запугать их, что они скорее согласились бы лечь под мою саблю, чем подойти к этому проклятому месту хотя бы на сотню шагов. Мало того, что толку от таких работничков было бы чуть, так они и на моих людей нагнали бы такой жути, что те, чего доброго, начали бы бояться собственной тени.

Разумеется, Дару я не отпустил – отчасти надеясь вытянуть из него хоть что-нибудь под воздействием страха. Однако сам талтош не выказывал ни малейший признаков боязни. К немалому моему удивлению, он сам вызвался показать места, где стояли палатки, где были старательно засыпанные землёй костровища – само собой, толку от этого было немного.

– Уж лучше бы духи сказали тебе, на какое такое зверьё они здесь охотились, – досадливо бросил я, не особенно надеясь на ответ.

– На такое, на которое человеку поднимать руку не след, – только ответил Дару.

– Что же, ты скажешь, то были духи или демоны? – не удержался я от ехидного вопроса, наблюдая за неохотно тычущими лопатами в землю людьми. – Или, может, это был тот самый олень, который вёл Хунора и Магора [9]?

– Олень – попутный ветер в рогах, – задумчиво отозвался Дару. – И заведёт он наш народ ещё далее, чем бывало прежде…

Я плюнул себе под ноги и отошёл – пусть я ничего не понял в словах талтоша, от них меня почему-то пробрала жуть, как бывало, когда я забирался на вершину скалы над рекой и переводил взор с невиданных далей вниз.

Сперва бывший помехой дождь вскоре стал подмогой – земля немного размякла, так что работа пошла спорее. Вскоре мои люди начали натыкаться на не так уж глубоко закопанные тела, выволакивая их наружу.

Я подошёл и, стараясь не морщиться, принялся разглядывать почерневшие тела. Несомненно было одно: это отнюдь не простые грабители. Да и на чужестранцев, которых едва ли кто хватится, они тоже не походили – судя по оружию и броне, это, несомненно, были мои соотечественники, причём не последнего звания.

Мучимый дурным предчувствием, я перешёл к очередному откопанному – моё внимание сразу привлекла его броня и некогда яркие ткани одежды. Присев на корточки, я принялся разглядывать его пояс – и мой взгляд упал на таршой [10], серебряная пластина которого была украшена не затейливым растительным орнаментом, как у большинства, а узором, в котором без труда можно было признать раскинувшего крылья орла.

– Ми о фэне [11]! – воскликнул я, подскочив.

Такой узор на таршое я прежде видел лишь у одного человека – этой осенью он останавливался у меня, сперва – по пути в Гран, затем – оттуда в Эрдей, и всякий раз в большой спешке.

Снова склонившись над трупом, я внимательнее присмотрелся к отливающим рыжиной усам, более тёмным косам, окружающим бритую макушку, к искажённым смертью чертам лица.

Оглянувшись, я сурово вопросил у Дару:

– И ты по-прежнему будешь уверять меня, будто не знаешь, кто это такой?

– Вашей милости виднее, – покорно отозвался талтош, отводя взгляд, и звучащее в его голосе безразличие к собственной участи ещё пуще распалило мой гнев.

Ухватив старосту за ворот тулупа, я подтащил его к телу, швырнув на колени перед разрытой могилой:

– Это – ишпан Коппань, племянник самого мелека. Так я тебя в последний раз спрашиваю – кто его убил?

– Никто из нашей деревни к этому непричастен, – столь же невозмутимо отозвался Дару. – Будете искать виноватых – лишь покараете невинных.

– И что, по-твоему, я должен сказать мелеку, когда он пожелает казнить виновного? – рыкнул я. – Прикажешь и свою голову сложить в довесок к твоей деревне?

– А если не пожелает? – ответил Дару. Когда я воззрился на него в удивлении, он добавил: – Господин говорит – где найти виновника? А что если его уже и в живых-то нет?

При этих словах мы не сговариваясь опустили взгляд на перемазанное в грязи тело в роскошных одеяниях.

Наконец я поднял глаза, сердито бросив:

– Я сыт по горло твоими отговорками. Лучше бы тебе придумать что-нибудь потолковее, прежде чем сюда заявятся люди мелека.

Снедаемый тревогой, на обратном пути я ломал голову: стоит ли немедленно послать к кенде гонца с вестью о случившемся или же разумнее обождать до завтрашнего утра, чтобы как следует всё обдумать?

Мог ли я знать, что, вернувшись в замок, найду там двух гостей – причём не кого иного, как людей верховного судьи…


Примечания:

[1] Эйдос – др.-греч. εἶδος — в пер. означает «вид, облик, образ», в античной философии получило значение «конкретная явленность абстрактного», «вещественная данность в мышлении». Позволяет вещи существовать (восприниматься как образ). В древнегреческой философии практически эквивалентно понятию «идеи».

У Платона – главная суть явления или вещи, её уникальность, формирующий нематериальный мир идей. В результате общения (койнойи) между эйдосом объекта и душой субъекта на душе появляется отпечаток эйдоса – ноэма.

В традиции неоплатоников эйдос интерпретируется как архетипическая основа вещей – их прообраз в мышлении Божьем.

В раннем Средневековье были сильно распространены идеи неоплатонизма, основанные на понятии эйдоса.

[2] Репюлеш – венг. Repülés – в пер. означает «полёт».

[3] Лелкем – венг. Lelkem – в пер. «моя душа».

[4] Шебеш-Кёрёш – венг. Sebes-Körös, рум. Crișul Repede (Кришул-Репеде), нем. Schnelle Kreisch – в пер. означает «Быстрый Кёрёш/Криш» – та самая река, через которую никак не могли переправиться наши путешественники.

[5] Илдико – венг. Ildikó – так звали последнюю жену Аттилы.

[6] Душа-лел – согласно традиционным представлениям хантов и манси, у человека есть две составляющих духа: душа-тень – илт – которая уходит в загробный мир, и душа-лел, которая отлетает в момент смерти с макушки – воины снимали скальпы с врагов, чтобы не дать ей улететь, а чтобы облегчить ей путь, родственники подвешивали тело в люльке на дереве (берёзе).

Заслуживает внимания сходство венгерского слова lélek – душа – со словом «лел» и élet – жить – со словом «илт».

[7] Варнодь – венг. Várnagy – «управляющий замком».

[8] Иштэнэм! – венг. Istenem – эмоциональное восклицание «О мой Иштен» – как вы помните, верховное божество венгерского пантеона, сейчас переводится как «О господи!»

[9] Хунор (венг. Hunor) и Магор (венг. Magor) – братья или сыновья библейского Менрота (венг. Ménrót) (Нимрода), построившего Вавилонскую башню. Охотясь в степи, они увидели чудесного оленя и, погнавшись за ним, вышли к плодородной равнине, на которую переселились со своими людьми. В дальнейшем Гунор и Магор стали прародителями гуннов и венгров соответственно.

[10] Таршой – венг. társoly – плоская кожаная сумочка, часто украшенная серебряной пластиной с узором, в которой лежало огниво и другие мелкие предметы. Являлся знаком высокого положения владельца.

Позднее с распространением гусарства этот элемент снаряжения также распространился по Европе, в частности, в России, под названием «ташка» (от венг. táska – сумка); в частности, от этого слова происходит «ягдташ» – охотничья сумка.

[11] Ми о фэне – венг. Mi a fene – в букв. пер. с венг. «Что за фэне?», то бишь, «Какого чёрта?»
Fene – дух, насылающий болезни, а также «пекло» (см. комментарий к предыдущей главе).

Psoj_i_Sysoj, блог «Кроваво-красный на висках — не бегонии цвет»

Кроваво-красный на висках — не бегонии цвет. Глава 2

Предыдущая глава

На самом деле вторая госпожа Чэн знала о Шан Сижуе не понаслышке. Во время непринуждённой супружеской беседы наедине с Чэн Фэнтаем она поведала ему одну известную ей историю, несколько версий которой получили широкое распространение — каждая из них, как водится, имела незначительные отличия от изначальной.

Поговаривали, что, когда Шан Сижуй жил в Пинъяне, ему полюбилась шицзе [1] из его труппы по имени Цзян Мэнпин [2]. В те годы она также пользовалась известностью, в особенности за свои роли в амплуа цинъи. Выступая вместе с Шан Сижуем и его труппой «Шуйюнь Лоу», они завоевали внимание артистических кругов Пинъяня. Но затем у Цзян Мэнпин, вопреки воле Шан Сижуя, появился возлюбленный — то был третий господин семьи Чан из Пинъяня, Чан Чжисинь [3], который приходился старшим двоюродным братом второй госпоже Чэн.

читать дальшеТрадиции обширного семейства Чан были столь же всеобъемлющи: в ней не утихало скрытое противостояние братьев в борьбе за имущество — а порой их скандалы доходили до рукоприкладства [4]. Хотя Чан Чжисинь не был сыном первой жены главы семьи [5], при разделе ему должна была достаться порядочная часть имущества. Ему оставалось лишь дождаться, чтобы старый глава семьи слёг — тогда третий господин мог бы прихватить золото и Цзян Мэнпин — и поминай как звали [6]. Кто бы мог подумать, что, когда старый господин Чан окажется при смерти, собратья Цзян Мэнпин по труппе со злым умыслом откроют её любовную связь Шан Сижую.

Тот, прознав об этом, тут же пришёл в ярость и захлопнул перед Чан Чжисинем ворота театра, крича на него во всю глотку так, что его вопли были слышны всем и каждому. Братцы из семьи Чан, воспользовались этим, принялись подстрекать старших родичей, а те и рады были целыми днями перемывать косточки Чан Чжисиню перед главой семьи. Мало того, они обратились в редакцию газеты, заказав статью, в которой говорилось, что третий молодой господин Чан полюбил актрису, всем сердцем желая аккомпанировать ей на цине, а также сообщались ещё кое-какие пикантные подробности, от которых еле живой старик прямо-таки взбеленился. Когда он скончался, братья Чан Чжисиня, обвинив его в том, что он опозорил семью, выставили его из дома, не дав ни гроша. Разумеется, в тот момент Чан Чжисинь мог отречься от Цзян Мэнпин, однако вместо этого он без колебаний покинул семью, взяв с собой лишь то, что было на нём, да кое-что из личных вещей.

Попутно с этим Шан Сижуй, видя, что Цзян Мэнпин приняла твёрдое решение остаться с Чан Чжисинем, не на шутку разбушевался. Прибегнув ко всевозможным уловкам, он выжил её из труппы «Шуйюнь Лоу», так что она очутилась на улицах Пинъяна, где ей было совсем не на кого опереться. Вскоре Чан Чжисинь и Цзян Мэнпин поженились и покинули Пинъян, а Шан Сижуй со злости спутался с начальником уезда, генерал-губернатором Чжаном, который в Пинъяне по влиянию был равен государыне-императрице. Однако не прошло и года, как генерал-губернатор Чжан не поладил с мужем госпожи Чэн Мэйсинь, главнокомандующим Цао, и, потерпев поражение в этом противостоянии, скончался. Тогда-то Шан Сижуя приняла постель главнокомандующего Цао, после чего его семейство вместе с труппой «Шуйюнь Лоу» перебралось из Пинъяна в Бэйпин.

В изложении второй госпожи эта история была предельно лаконичной, ведь, будучи человеком глубоко порядочным, она не добавляла в неё ничего от себя: боясь даже в малейшем погрешить против истины, она придерживалась объективных фактов.

— Всякий желает вступить в брак по любви, — заключила она свой рассказ. — Этот её шиди [7] заслуживает, чтобы его хорошенько поколотили за то, что он вот так избавился от своей шицзе, да ещё и встал на пути у честного человека. Поднял шум, учинил скандал…

Во время учёбы в Шанхае Чэн Фэнтай слышал немало историй о побеге возлюбленных и сам до костей пропитался романтическими фантазиями подобного рода, а потому история Чана и Цзян восхитила его. В ней Шан Сижуй драматизма ради предстаёт отрицательным персонажем, пытающимся разлучить возлюбленных [8]. Однако по законам жанра история Чана и Цзян закончилась хорошо, так что и злодей не выглядел столь уж отвратительным.

— Вот так человек этот Чан Чжисинь, — бросил Чэн Фэнтай. — Умеет приспособиться к обстоятельствам, не изменяя чувству, а также обладает изрядной твёрдостью духа — надо бы познакомиться с ним при случае… А эта Цзян Мэнпин, стало быть, красавица?

— А то как же, — с потаённой злостью бросила вторая госпожа. — Несравненная красавица. Какая жалось, что у неё уже есть супруг.

Откинувшись на подушки, Чэн Фэнтай зацокал языком:

— Ах, какая жалость, какая жалость.

Сидящая подле него вторая госпожа собралась было ударить его трубкой, но готовый к этому Чэн Фэнтай со смехом перехватил чубук и повалил жену на кан. Исходящий от второго господина запах табака смешался с французским одеколоном, породив сложный холодный аромат. Вдохнув его, вторая госпожа, которую обнимали его поджарые руки, тотчас разомлела в истоме.

Проводя губами по её щекам, Чэн Фэнтай со смехом бросил:

— Как жаль, что у второго господина тоже есть его вторая госпожа.

Та при этих словах снова напустила на себя строгий вид:

— Я тебе не верю: в сравнении со мной Цзян Мэнпин — невиданная красавица [9], я же — варёная свинина без приправ. Может, во мне и таится что-то хорошее, но по внешности этого никак не скажешь.

Вторая госпожа пристально вгляделась в оказавшееся прямо перед глазами худое длинное лицо мужа: безупречные густые брови, молочно-белая кожа и даже излишне густые ресницы — в его облике было что-то женственное. В взгляде Чэн Фэнтая таилась улыбка и немалая доля лукавства — прямо-таки испорченный до мозга костей плут, заставляющий женщин краснеть, а их сердца — учащённо биться. Они не один год состояли в браке, и всё же вторая госпожа не могла устоять перед этим мимолётным взглядом, что жёг её будто огнём.

То был её мужчина — ещё не вполне зрелый, но невероятно талантливый и современный, типичный представитель золотой молодёжи, привыкший плести сладкие речи. По счастью, он был неплохим человеком, умел зарабатывать деньги, вёл активную светскую жизнь, заботился о семье, был добродетельным мужем. Однако рядом с ним второй госпоже всегда было слегка не по себе, потому что она никак не могла понять его характер и уловить переменчивое настроение [10], которое он не сдерживал. Когда Чэн Фэнтаю всё было по нраву, он был сама покладистость — готов безропотно взять на руки даже описавшегося ребёнка. Однако когда его бранили, тотчас поднимал голову его крутой норов, и тогда, казалось, он мог убить старушку-мать — иными словами, был способен на что угодно — но что самое страшное, и в этом тоже крылась доля его обаяния.

Вторая госпожа Чэн как сейчас помнила события тех лет. Она с детства знала, что её сосватали за молодого господина из Шанхая, однако Чэн Фэнтаю тогда было всего семнадцать, ей же — двадцать два, и когда она всей душой мечтала выйти замуж, молодой господин Чэн не желал брать её в жены. Подумать только, семья Чэн разорвала помолвку! В северные земли не проникали современные заморские идеи, поэтому для старшей дочери семьи Фань это стало настоящей трагедией. Не ведая об изменениях внешнего мира, она продолжала придерживаться исконных правил: не выходить замуж дважды, не следовать за вторым хозяином. Семья хотела заключить другую помолвку, но она связала себя клятвой никогда не выходить замуж за другого, убедив себя, что лучше останется старой девой.

Минул год, и в один прекрасный день от семьи Чэн пришло письмо, в котором её настоятельно приглашали приехать. Однако в тот момент старшая дочь семьи Фань окончательно пала духом, и, уже не надеясь поладить со вторым господином Чэном, отправилась в Шанхай лишь ради того, чтобы взглянуть в лицо виновнику всех своих бед.

В тот день, когда она в сопровождении слуг, измотанная тяготами путешествия, добралась до дома семьи Чэн, шёл сильный снег. Её взору предстал европейского вида особняк, окружённый обустроенным на иностранный манер садом, у ворот которого располагался пруд с фонтаном. Старшая дочь семьи Фань чувствовала себя совершенно чужой в этом незнакомом мире. Остановившись рядом с фонтаном, она бросила взгляд на статую нагого мальчика. Внезапно дверь европейского дома распахнулась, и оттуда выбежал прекрасный белокожий юноша, одетый лишь в тонкий шерстяной свитер. Подбежав босиком, он устремил на неё горящий взгляд, полный мольбы и надежды.

Чэн Фэнтай долго не сводил с гостьи глаз средь этого снега, хлопья которого оседали на его ресницах, словно он только что плакал и не успел смахнуть слёзы. Белоснежная кожа и белые ресницы делали его самого походим на статую.

Вдруг его лицо озарила лёгкая мимолётная улыбка.

— Жена, — позвал он гостью.

Одно это слово заставило старшую дочь семьи Фань мигом позабыть все обиды — чтобы с радостью стать второй госпожой Чэн, отдать половину земель семьи Фань Чэн Фэнтаю, рожать и воспитывать его детей, вести его хозяйство.

Чэн Фэнтай стал для второй госпожи долгом, который она жаждала нести всю жизнь.

Второй господин расстегнул пуговицу на рубашке, отчего его жена поневоле затрепетала.

— Добрая старшая сестричка, давай-ка мы с тобой сотворим красавицу, ради которой мужчины будут завоёвывать страны и покорять города?

Залившись густым румянцем, вторая госпожа шёпотом выругалась:

— Сукин ты сын!


Примечания переводчика:

[1] Шицзе 师姐 (shījiě) — старшая подруга-ученица или сестрица-наставница (о старшей соученице или старшей по возрасту дочери учителя).

[2] Мэнпин 蒋梦萍 (Jiǎng Mèngpíng) — в пер. с кит. фамилия означает «награждать, поощрять», а имя — «зыбкое сновидение».

[3] Чжисинь 常之新 (Сháng Zhīxīn) — в пер. с кит. фамилия означает «постоянный, неизменный, обыкновенный», а имя — «из современных».

[4] Рукоприкладство — в оригинале чэнъюй 头破血流 (tóu pò xuè liú) — в пер. с кит. «разбита голова и течёт кровь», обр. в знач. «быть избитым до крови; потерпеть жестокое поражение, истекать кровью»

[5] Первая жена главы семьи — 头老婆 (tóulǎopo) — в пер. с кит. «главная жена».

[6] И поминай как звали — в оригинале 远走高飞 (yuǎnzǒu gāofēi) — в пер. с кит. «уехать далеко, улететь высоко», обр. в знач. «бежать [от бедствий] в далёкие края».

[7] Шиди 师弟 (shīdì) — младший соученик или младший сын учителя.

[8] Разлучить возлюбленных — в оригинале 棒打鸳鸯 (bàng dǎ yuān yāng) — в пер. с кит. «палкой разогнать селезня с уткой-мандаринкой».

[9] Невиданная красавица — в оригинале 倾国倾城 (qīngguó qīngchéng) — в пер. с кит. «завоевывать страны и покорять города», обр. в знач. «несравненная красота».

[10] Переменчивое настроение — в оригинале 时风时雨 — в пер. с кит. «два часа ветер, два часа дождь»; 2 часа 时 (shí) — единица измерения времени, 1/12 суток, каждый из временных промежутков имеет названия в соответствии с двенадцатеричным циклом (час крысы, час быка и т.д.).


Следующая глава

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)