From the Cradle to the Grave23 читателя тэги

Автор: Gun_Grave

 Этот дневник — зеркало моего дневника на дайри.ру.  Есть еще запасной аэродром на journals.

Детеныш

 Я сначала подумала, что это фотография, но нет — при ближайшем рассмотрении становится понятно, что это рисунок.

Баллада о воинствующем постмодернизме, подрывной генеалогии и систематическом возвращении ветра в одной отдельно взятой провинции

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 
С благодарностью оni-fukucho за найденное стихотворение
и the usual crowd — замечательным Анне Шмыриной, Ахоторе, Наве и Химере — за экстренный перевод и потрошение

 1591 год. Его светлость Датэ Масамунэ, дракон севера двадцати четырех лет, впервые приезжает в столицу. Повод у него для приезда лучше некуда — скоропостижное обвинение в государственной измене, то самое дело о птичкиных глазках. Сказать, что расклад пахнет порохом, значит сильно преуменьшить. И естественно, господа киотские придворные не находят лучшего времени и места, чтобы попробовать на зуб северную деревенщину. А как попробовать? Состязаться с ним на его поле, естественно, никто и не думал. Играли на своем — поднесли Масамунэ цветущую ветку вишни и попросили высказаться на сей предмет. Если и правда провинциал, то скажет глупость, если не совсем неотесан и в самом деле поэт, то, скорее всего, впадет в ступор, потому что сочинить что-нибудь хорошее экспромтом о предмете, о котором пишут последнюю тысячу лет?
 Невозможная задача. В любом случае, удовольствие обеспечено.

 Что сделал Датэ?
 Датэ, будучи Датэ, ответил стихами и вот так:

Omiya bito ume nimo korizu sakura kana
 Что переводится с вариациями:

Люди столицы
сливы не помнят урок.
Сакура это. (Химера)

Столичный народ
И про сливу урока не помнит.
Сакура это. (Ахотора)

 и тем оставил господ придворных закатанными в анахронистический асфальт.
 Почему? Потому что за 500 с лишним лет до того...

Читать дальше За пятьсот с лишним лет до того

 север острова Хонсю, «Шесть округов/шесть уездов», «дальние земли» они же Осю, то есть, та территория, на которой впоследствии располагались Датэ, был фактически независимым княжеством. Вернее, исходно эти земли принадлежали автохтонам, потом южане-ямато автохтонов повоевали и наступила там империя с имперскими управляющими и имперским же инспектором по делам автохтонного благополучия (да, да), который даже в какой-то мере на самом деле занимался вышепомянутым благополучием. Дpолжность эта была наследственной, занимали ее господа из рода Абэ и, как оно часто бывает, настолько слились с опекаемым населением, что довольно быстро
 а) совершенно перестали от него отличаться и
 б) совершенно перестали оглядываться на столицу — в том числе и в отношении налогов и поставок рабочей силы, чего, согласитесь, нельзя было терпеть.
 Так что через некоторое время столице пришлось выселять оттуда уже господ Абэ, что у столицы попервоначалу не особенно получилось. Рескрипты действия не возымели. Губернатору, когда он попытался восстановить имперский порядок силой оружия, объяснили, что полномочий, то есть силы и оружия, у него недостаточно — и отправили его «куда-нибудь на «Ща»» (с). Военной экспедиции уже из столицы быстро внушили то же самое. Семейство Абэ, впрочем, было редкостно разумным семейством и после первого случая задумалось — вряд ли государство так возьмет и смирится с потерей севера. Людей и средств же у оного государства не в пример больше, увы, так что оно может себе до поры позволить терпеть поражения. А вот Абэ этого себе позволить не могут, для них первый же разгром станет последним. В свете этого, не лучше ли, пока время есть, самим отселиться от этого государства в какой-нибудь другой алфавит?
 И тогдашний глава дома, Абэ-но-Ёритоки, воспользовавшись передышкой в боевых действиях, организовал и возглавил экспедицию на материк — искать, куда бы могла отселиться целая (и довольно большая) провинция. Все у экспедиции шло прекрасно: нашли приличную землю, нашли воду и даже очень много воды — открыли устье Амура... и тут столкнулись с новой разновидностью местного населения. Судя по всему, этой разновидностью оказались чжурчжэни. Экспедиция посмотрела на них, подумала и решила, что с такими соседями — так лучше уж с собственным правительством воевать, все-таки оно, при всех своих странных претензиях, какое-то менее дикое. На этом попытка колонизации и закончилась и порт в соответствующей бухте построила совсем другая империя на столетия и столетия позже.

 А господа Абэ воевали себе дальше и последняя стадия кампании в сугубой реальности продолжалась официально девять лет. К сожалению, столичная армия — а вернее, лично новый губернатор Минамото-но-Ёриёси с детьми — со временем научилась и воевать, и находить союзников, и использовать естественные преимущества, так что в 1062 после падения нескольких ключевых опорных пунктов и гибели Абэ-но-Садато, тогдашнего главы рода, его брат Абэ-но-Мунэто решил не продолжать войну. И сдался — под всяческие условия для своих.

 Ценного пленника конечно же привезли в столицу. И конечно же господа придворные не могли не обозреть такое чудо. А поскольку семейство Абэ так срослось с местным населением, что само уж считалось «волосатыми варварами», «эмиси», и поскольку слава о редкостной образованности и изысканном вкусе оного семейства во всем, от литературы до оборонительных сооружений, ходила только среди представителей воинского сословия, а придворные по традиционному высокомерию своему были несколько не в курсе... то они и показали Мунэто ветку сливы, цветущую, естественно — и поинтересовались: а как бы этакая штука могла называться? Полагая, видимо, что на жутком диком севере, где зимой вода замерзает, о таких изысках как слива слыхом не слышали.

 Мунэто не без иронии ответил им стихами:
Waga kuni no ume no hana towa mitaredomo Omiya bito wa nan to iuran.(*)
В селенье родном
Сливой эти цветы называют.
Насколько я знаю.
А как же здесь, в столице,
Вы изволите их называть? (с) Т. Сколкова-Делюсина

 Ну точнее, «а как же здесь, столичная знать, вы»...

 История вышла славная, вошла в хроники и антологии и сама стала традиционным предметом изображения для поэтов и художников.

 Так что с литературной точки зрения ответ Датэ звучал примерно так: «и за полтысячелетия вы, господа, странным образом не разучились наступать на довольно-таки классические грабли».

 Но это только с литературной, потому что...

 опять-таки за пятьсот лет до того

 Абэ-но-Мунэто сослали далеко на юг, там он сделался монахом и прожил после того еще сорок лет — долго и кажется счастливо. История же на этом решительно не закончилась, потому что двадцать лет спустя на том же месте те же самые Минамото вынуждены были приводить в чувство собственных союзников по предыдущей итерации — конечно же, при помощи военной силы. В том им много помог племянник Мунэто (сын сестры) Фудзивара-но-Киёхира. Причудливо тасуется колода — батюшке его, Фудзивара-но-Цунэкиё, за то, что тот принял сторону Абэ, Минамото-но-Ёриёси некогда голову тупым мечом отпилить изволил, да и сам семилетний Киёхира уцелел чудом — а вот чуть времени утекло и между ними полное благорастворение. За наведение порядка Минамото никто не поблагодарил, что они очень хорошо запомнили, а вот Киёхира на севере закрепился. И не успели в столице сказать "Боги и Будды, где это видано такое нечестие, чтобы самому императору налогов не платить, как при Абэ каких..." — так опять образовалось в шести уездах незаконное и очень хорошо вооруженное независимое формирование с правящей династей "Дальних" Фудзивара во главе. А на требования явиться в столицу и дать отчет с севера отвечали: "С удовольствием, только оплатите нам со свитой проезд, хотя бы в одну сторону". "А сколько у вас свиты?" "А как положено. Армии 108 тысяч, ну, половину с собой возьмем..." И что тут говорить столице, кроме "Извините, приглашение было выслано по канцелярской ошибке?"

 Был бы кто другой, так удалось бы найти желающих усмирить негодяев и таким образом возвыситься. Только Дальние Фудзивара так крепко окопались, что связываться с ними не решался никто. Так, уже посреди 12 века последний из великих правителей этой династии, Фудзивара-но-Хидэхира, дважды — открыто — давал приют знаменитому Минамото-но-Ёсицунэ, не интересуясь особо тем, кто в этот раз ищет головы его гостя — всесильный ли Тайра-но-Киёмори, кровник Ёсицунэ, или впоследствии не менее всесильный сёгун Минамото-но-Ёритомо, старший брат. Потому что все их всесилие шло ровно до заставы Сиракава. Дальше начиналась территория провинций Дэва и Муцу, куда столичные войска до поры боялись соваться.

 Но на Хидэхире все это и закончилось, потому что хоть и завещал он детям жить дружно, Ёсицунэ не выдавать, в военных делах его слушаться, а все посулы столицы направлять на то самое "Ща", потому что сёгунат с дарами ни с какими данайцами не сравнится — да кто ж такие завещания исполняет? Сыновья передрались, столичный осел с обещаниями нашел заветную дверцу, Ёсицунэ обнаружил, что сидит в осаде, которой ему не выиграть — и покончил с собой... а вскоре сёгун Минамото-но-Ёритомо явился усмирять злостных неплательщиков и заодно предателей и убийц его любимого брата — и, как понимаете, на фоне внутренней смуты не встретил качественного сопротивления. Шесть уездов снова вошли в состав, род Дальних Фудзивара перестал существовать...

 Вернее как. Он-то конечно перестал. Но вот глава старейшей столичной ветви Фудзивара — Коноэ — попросил у сёгуна должность и владения на севере для одного родича. Кажется, кузена или очень младшего брата. Родич воевал с правильной стороны, возражений просьба не встретила. Что он одновременно приходится близкой родней Фудзивара Дальним (причем, по той же ветке), ни вспоминать, ни напоминать никто не стал. Родич (его имя источники передают по-разному) осмотрелся, обжился. И не успели в Ставке сёгуната сказать "Безобразие! Опять ничего не платят, закона не знают и чиновников не слушают! Нужно принимать меры", как оказалось, что... Возможно, тут бы и ждать следующей итерации, но началась смута, до севера не дошли руки — потом смута переросла в конфликт всех против всех, а когда пыль осела, выяснилось, что бесчинные северяне в стране не одни такие и проблема носит эпидемический характер. Так оно и пошло. Плыли и плавились рубежи, выскочки сменяли прежних владетелей, а в провинции Муцу все та же семья потихоньку прирастала союзниками и откусывала от соседей, пока ей не стало окончательно тесно в собственных границах. Где-то в процессе потомки фудзиваровского назначенца сменили фамилию и стали зваться по одному из владений. Датэ.

 Таким образом, цитируя своего двоюродного пра-пра-пра... и далее пра Абэ-но-Мунэто, господин дракон напоминал всем, что, во-первых, столица свою волю северу уже полтысячелетия с лишним навязывает-навязывает, а все никак навязать не может. Во-вторых, для севера противостояние, конечно, время от времени заканчивается плохо — но вот для столицы оно никогда не заканчивается хорошо. Ну право же, в самом лучшем для вас случае положите вы уйму народу, протратите невесть сколько времени... и лет через двадцать там будет сидеть представитель какой-нибудь уцелевшей боковой ветви нашего семейства и делать совершенно то же самое.(**) Как уже было два раза, а, по-хорошему, все три, если войну севера и юга считать. Зачем вам всем эти грабли?
Это придворным позволительно, они ни за что не отвечают, даже за ботанику...

 И все это в пределах того же самого стихотворного трехстрочника.

 На чем господин дракон развернулся и пошел себе дальше. Любоваться цветами, благо случай есть, а когда он представится в следующий раз — не предскажешь.

 (*) Обратите внимание — первое стихотворение прямо цитирует второе
 (**) Если кто думает, что целевой аудитории было затруднительно распаковать весь пакет смыслов, то неправ тот будет. Во-первых, все действующие лица — персонажи всего на свете, от хроник и исторических повестей до разнообразных пьес, и известны каждой собаке в подробностях. Во-вторых, в Японии генеалогия — это политика, а родословные — оружие. Например, сёгунами могли быть только потомки дома Минамото — или Тайра — по прецеденту и как люди императорской крови по мужской линии. А регентами и великими советниками — только представители пяти "регентских" ветвей семейства Фудзивара (из которых Коноэ — старшие). Для того чтобы стать регентом, Хашибе Хидеёши пришлось найти себе приемного отца из Фудзивара, пройти через усыновление — и только потом принимать должность.

Emile Pingat Evening cape, French, 1891

Pingat's interpretation of Plains Indian motifs оn this cape is indicative of his fascination with incorporating other cultures' designs into the contemporary couture vocabulary. This style of embroidery pattern, although distinctive amongst other late 19th-century European designs, is iconic of Pingat's work.

Отсюда

Настольное с выводами

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

 Диагноз по сёги (*)

 Курода Канбэй, знаменитый стратег и не менее знаменитый прохиндей и пролаза, некогда рассказывал "Я люблю играть в сёги. Регент Хидэцугу играет чуть лучше моего. Он часто приглашал меня играть с ним и, когда выигрывал, всегда спрашивал, не поддался ли я. Заставлял меня каждый раз клясться, что я не нарочно. А когда я играл с Хидеёши, который едва знал, как ходят фигуры, и конечно понимал, что я ему подыгрываю — он всякий раз искренне радовался выигрышу. Он человек незашоренный и уверенный в себе, а племянник его Хидэцугу — мелковат и со страной ему, пожалуй, не управиться."

 

 (*) японская разновидность шахмат, сильно ушедшая от первоисточника

 

 О прикладном источниковедении

 Как-то, после истории с несостоявшимся переселением господин регент позвал господина дракона играть в го. А тот не то задумался, не то пребывал в дурном настроении, не то еще что — в общем, господин регент проиграл и проиграл неприлично быстро. Господин регент, впрочем, нисколько тому не огорчился, а долго хихикал и сказал, что всегда подозревал что дело так и обстоит. Господин дракон посмотрел на него недоуменно и спросил — как обстоит, не было ничего. Как не было? Да у нас полна комната свидетелей! А вы их спросите, тех свидетелей. Свидетели, естественно, мнутся — сейчас-то регент хочет знать, а вот послезавтра факт проигрыша станет ему неприятен, и что тогда? И молчат. И вот так, заключил господин дракон, обстоит здесь с достоверностью любого события.

Emile Pingat Evening cape, French, 1885–89

 Emile Pingat had a proclivity for designing carefully finished dresses and outerwear which made him оne of the top three French fashion designers during the second half of the 19th century. Active between 1860 and 1896, Pingat was adroit at manipulating multiple textiles and trimmings into a cohesive and elevated garment. He was inspired by design elements of other cultures and often reinterpreted them into his own work, making them unique and intriguing. His elaborately decorated and impeccably tailored outwear was particularly sought after.
 The bustle silhouette was the prevalent style of any 1880s woman's wardrobe. This cape mimics that silhouette, allowing the wearer to maintain the shape created by her dress underneath. The rich color of the royal blue velvet is evocative of the original wearer who at that point in time would have been seen as a precious jewel who required continual attention and assistance. That perceived helplessness is also reflected in the cape's lack of armholes, which would limit easy mobility. Pingat's treatment of the trim completes the luxurious quality of the garment with a liberal application of guipure lace in vertical lines emphasizing the statuesque, but somewhat removed, appearance of the wearer.

Отсюда

Петля времени

 Давно краска с бисера не осыпалась у меня прямо в руках, пока я из него плету. Лет пятнадцать уже, наверное, аж ностальгия накатила. Даже китайский, купленный на вес и откровенно кривой бисер обычно ведет себя куда приличнее. Кажется, за тот год, что я пользовалась исключительно старыми запасами, марка Zlatka успела испортиться окончательно и скатиться к старым-добрым временам, когда можно было засыпать в банку с десяток цветов окрашенного бисера, а через полгода любоваться на полную банку прозрачного. Возвращаемся в прошлое, однако.

Emile Pingat Evening capelet, Paris, c. 1890


 Purple sequins over-lap to form feather patterns оn yoke above flounces of Alencon lace, printed ribbon woven white & lilac chiffon & black lace bottom flounce, high collar & front openings trimmed in chiffon & black lace, black silk gros-grain bows to back, changeante copper silk lining, label "Maison Emile Pingat A.Walles & Cie 30. Rue Louis Le Grand Paris", L 17", excellent; t/w 1 black velvet cape, high ruff collar w/ jet bead trim.
Отсюда.

Баллада об идиллическом хэппи-энде

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

 Как мы уже рассказывали, по обстоятельствам на 1603 год клан Уэсуги ждет, что Токугава его сейчас придут изничтожать за излишнюю верность покойному регенту, а второй человек в клане считает жизнь на месяцы и пытается срочно и любой ценой обеспечить себе преемника.

 Проходит десять с лишним лет, утекает некоторое количество воды... Зима 14 года, войска новоявленного сёгуната Токугава осаждают Осаку, главную (и последнюю) крепость дома Тоётоми. Осада неприятная, обороняются там грамотные люди и обороняются очень хорошо (*). И в какой-то момент контингенту осаждающих удается в одной точке прорваться за внешние укрепления.  Контингент этот кто? Да войска как раз клана Уэсуги, которых хозяева Осаки особо разумным поведением в 10 лет умудрились допечь до полной смены стороны.

 Противник, естественно, контратакует, начинается свалка и топтание, Иэясу шлет подкрепления — и в какой-то момент к господину князю Уэсуги Кагэкацу и его старшему советнику и начштаба (тому самому несостоявшемуся покойнику) добирается от Иэясу гонец и говорит, мол, вы уже и так сегодня сотворили маленькое чудо, у вас потери, люди устали, выходите из боя, вас сменят.

Князь ему, недоуменно — вы, мнэээ, с кем вообще разговариваете? Вы уж извините, но у нас традиция такая, семейная, что за эти годы можно было вообще заметить. То, что мы начали, мы заканчиваем.

 И ныряет обратно в кашу. Позицию они удерживают.

 А после сражения, как это часто бывает, один из офицеров связи и наблюдателей начинает бухтеть про недостаточное рвение со стороны Уэсуги. Ну как же, недавние враги.

 На второй или третьей фразе господин сёгун-в-отставке Токугава Иэясу, чьей давней и всей стране известной нелюбви и пытались подыграть, затыкает говорящего, взлетает и из этого положения рявкает на половину лагеря, что он в принципе не желает слышать об Уэсуги дурного никогда и ни по какому поводу, во-первых, а тем более от проклятых юных идиотов, которые ни черта ни в чем не понимают и лезут тут со своим мнением, которого никто не спрашивал, не спрашивает и не будет спрашивать, во-вторых. (Как выглядит такая сцена в исполнении человека, известного своим терпением и неготовностью проявлять эмоции, можете себе представить сами.)

 Немая сцена. Занавес.

 Потом соляные столпы тихо расползаются по углам — и вернувшиеся Уэсуги узнают, что оказывается они есть и всегда были опорой престола. Нынешнего, то есть.

 Спорить они, разумеется, не стали, и так оно с тех пор и пошло...

 

 (*) мы об этом еще обязательно расскажем

Баллада об эпистолярных талантах

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

 Как известно, некогда Маэда Тошииэ вылечил дочку от тяжелой болезни, положив у ее изголовья особый меч, отгоняющий нечисть.

 

 Однако, стоило ей выйти замуж и забеременеть первым ребенком, как болезнь вернулась. Роды прошли очень тяжело, были основания беспокоиться за саму жизнь роженицы — и тут знающие люди сказали, что очень похоже, что во всем виноваты лисы. Современный врач, вероятно, грешил бы на анемию, но с другой стороны...

 Узнав о диагнозе, господин регент-в-отставке Тоётоми Хидэеши пришел в некоторое раздражение. Как так — дочь его старого друга, сестра его наложницы — и какая-то нечисть позволяет себе.

 Поэтому он сел и написал следующее письмо (до сих пор хранящееся в соответствующем храме).

 

"Киото, 17 марта

Кому — Инари Даймёдзин

 

 Владыка, имею честь уведомить вас, что одна из лисиц под вашей рукой околдовала одну из моих подданных, чем навлекла на нее и прочих множество бед. Посему я должен просить вас предпринять тщательное расследование дела, постараться отыскать причину, по которой ваша подданная повела себя столь недопустимым образом, и сообщить мне о результатах.

 Если выяснится, что у лисы не было достойной причины для ее поведения, вы должны немедля арестовать и наказать ее. Если вы проявите колебания в этом вопросе, я издам указ об истреблении всех лисиц в этой земле.

 Все прочие подробности касательно происшедшего, которые вы возможно захотите уточнить, вы можете узнать у верховного жреца, Ёшиды.

 

Моля о прощении за несовершенства этого письма,

имею честь быть,

вашим покорным слугой,

Хидеёши Тайко"

 

 Современники утверждают, что письмо возымело действие — и больше даму не беспокоили ни лисы, ни малокровие. И хорошо. А то у Тайко слово с делом не расходилось. Особенно в этом отношении.

«Летучий Голландец»

 ...Большинство цеппелинов, не дойдя до Лондона, освободились от бомб и поспешили восвояси. Как раз перед тем как Леман ушел в облака, его корабль был замечен вторым лейтенантом Уильямом Лифом Робинсоном, управляющим самым грозным ночным истребителем ВЕ2с. Напрасно Робинсон еще целых пятнадцать минут высматривал исчезнувший в облаках цеппелин. Неожиданно на фоне рвущихся снарядов мелькнула гигантская тень. Есть еще один! Армейский SL-11, энергично маневрируя, настойчиво стремился пробиться сквозь разрывы зенитных снарядов. И только когда прожектора устойчиво захватили его, а разрывы стали ложиться в опасной близости, командир решил отвернуть. Робинсону удалось незамеченным подойти к противнику, и когда корпус дирижабля заполнил весь свет, открыл огонь из пулемета. Целый диск зажигательных патронов, выпущенный им из «льюиса», не произвел ровно никакого эффекта. Подобно киту, не обращающему на стайку малых рыбок никакого внимания, огромный воздушный корабль невозмутимо плыл дальше. Робинсон набрал высоту и снова атаковал. И опять никакого видимого эффекта...

 Позже британский летчик вспоминал: «Он был похож на «Летучий Голландец», никаких признаков жизни».

 Для своей третьей и последней атаки Робинсон выбрал позицию точно позади дирижабля, чуть ниже его громадного хвостового оперения. Теперь он сосредоточил огонь на небольшом участке корпуса. Летчик снял палец с гашетки, только когда пулемет перестал стрелять — кончились патроны. Внутри оболочки появилось розовое свечение, которое быстро распространялось вперед. Дирижабль стал похож на огромный китайский фонарь. Внезапно из кормовой части вырывалось пламя. И вот уже запылал весь воздушный корабль, освещая землю примерно на 100 км вокруг.

 

Страницы: 1 2 3 21 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)