From the Cradle to the Grave27 читателей тэги

Автор: Gun_Grave

#история искать «история» по всему сайту с другими тэгами

Les Femmes de l'Avenir

 «Женщины будущего» (фр. Les Femmes de l'Avenir) – серия из двадцати открыток, опубликованная в 1902 году в городе Нанси под редакцией знаменитого печатника Альберта Бержерета (1859-1932). Бержерет был успешным бизнесменом, а его студия стала ведущим производителем открыток во Франции. В 1900 году ею было выпущено 25 миллионов карточек, а к 1903 году – 75 миллионов.
 На карточках серии изображены женщины в традиционно мужских профессиях. Мы видим журналиста и солдата, врача и адвоката, военного генерала и моряка.
 Источники: раз, два и три.

О происходящем на поле боя 2

 Вообще столь большого дезертирства с обеих сторон никогда еще не наблюдалось, и это несмотря на то, что оба государя не покидали поля боя. От короля один почтенный человек бежал аж до самого Лузиньяна, ни разу в пути не подкрепившись, а от графа другой достойный человек – до Кенуа-ле-Конта. Оба они потом не удержались от взаимных издевок.

Филипп де Коммин

"А как там наш пролив?" часть третья, экономическая

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 "А как там наш пролив?" или баллада о том, как королевство Сиам приобрело и потеряло алую печать
 Часть третья, экономическая
 Как мы уже писали, отношения между Японией и Сиамом стояли в те времена самые сердечные, торговый оборот рос, рос и рос, поскольку помимо оленьих шкур — стратегического сырья, между прочим — и качественного пороха Сиам мог предложить доступ к товарам из Индии и Персии. Вот сиамский рис Японию не интересовал — рис и пшеницу она сама экспортировала в те годы в таких объемах, что, например, Филиппины, просто стали зависимы от японских поставок.

 Так чего же ждал новоиспеченный король Прасат Тонг, громя Японский город? А ничего он не ждал. Была уже одна резня — при его предпредшественнике, после гвардейского мятежа. Был также интереснейший инцидент во время войны в Камбодже. Государь Сонгтам казнил некторое количество японских купцов и контрабандистов, которые возили камбоджийцам оружие и все такое прочее — и написал сёгуну Хидэтаде письмо с извинениями. Тут же получил ответ, что дело понятное, торговец — такая тварь, что всюду выгоду ищет, и если какой торговец в поисках выгоды помогает мятежникам, то оторвать ему голову и забыть, а отношениям между странами такое повредить не может.

Читать дальше И потом, кто они такие, эти убитые? Беженцы — с проигравших сторон трех войн, христиане, безродные авантюристы, как Ямада. Кого вообще интересует судьба такой мелочи и сволочи?
 В общем, Прасат Тонг никаких вредных последствий не ожидал. И был, сами понимаете, основательно неправ. Потому что это что ж начнется, если всякий варварский царек-узурпатор станет убивать уроженцев Поднебесной просто в виду сиюминутной политической выгоды — и даже извинений не слать? Это начнется полное безобразие, пресекать такое лучше на корню.

 На относительное счастье Прасат Тонга, в Эдо к тому времени сидел параноик Иэмицу. У Иэмицу были некоторые планы на те самые Филиппины (в связи с аналогичным инцидентом; не реализовавшиеся, увы, из-за восстания в Симабара) — и до Аюдхьи у него пока не доходили руки. Поэтому сёгунская канцелярия просто отписала Прасат Тонгу, что он, небатюшка, не король, а вор и самозванец, и людей торговых и военных подло и предательски истребил, и никакой торговли с таким образцом морального падения быть, конечно, не может — и пошел ты вон на всех морях, встретим — потопим.

 С «потопим», конечно, могли возникнуть некоторые сложности, в виду состояния флота и запрета на строительство больших кораблей — с другой стороны, под рукой был союзный голландский, в общем, как-то бы управились.

 И дальше так оно и пошло: Прасат Тонг пишет письма. Нет ответа. Шлет посольства — шесть штук. Нет ответа. Пытается посылать торговые корабли явочным порядком — их в лучшем случае заворачивают обратно. Извиняется перед японской колонией и зовет ее назад (и кто-то даже возвращается) — нет ответа.

 В 1636 Иэмицу закрывает страну. Вернее, как закрывает... на цепочку. Щель остается — голландцам, китайцам, корейцам, айнам и жителям Рюкю торговать по-прежнему можно, в разных специально отведенных местах. А Сиаму — зась. Страна нон грата. Причем, китайским купцам товары из Сиама возить разрешено. Голландским купцам товары из Сиама возить разрешено. А местным — нельзя.

 И так продолжается оно _тридцать лет_, пока кого-то в Аюдхье не осеняет идея. Китайцам — можно. Так в чем дело? Снаряжаем корабли, комплектуем команду почти исключительно китайцами. Торгпреды тоже будут китайские — что, у нас китайцев мало? А товар — королевский и частновладельческий, наш. Ну и парочку наших чиновников для порядка, чтобы все эти китайцы друг с другом не сговорились. Заметят? Кто их там заметит? Мы для этих японцев все на одно лицо.

 Заметить их конечно же заметили. Но прошло 30 лет. Иэмицу умер. Прасат Тонг умер. Эмир, ишак... В общем, в Эдо решили, что такой маскарад является серьезной потерей лица для Сиама, а чести Японии не угрожает. Ну и ладно. А разрешения мы им все равно не дадим, это дело принципа. Пусть дальше притворяются. И они притворялись еще сто лет, до самой гибели королевства Аюдхья.

 А Ямада Нагамаса стал героем пьес и романов (где разъезжал на ненавидимых им слонах), персонажем нравоучительных текстов (положительным) и предметом тщательного изучения со стороны кладоискателей. Вошел в историю. Хотя собирался в совершенно иные места.

 the end

"А как там наш пролив?" часть вторая, политическая

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 "А как там наш пролив?" или баллада о том, как королевство Сиам приобрело и потеряло алую печать
 Часть вторая, политическая
 Вернемся назад. В конце 16 века и в начале 17 Аюдхье везло с королями. Черный Принц, его брат Белый Принц, некоторое замешательство, государь Сонгтам (вот при нем-то Ямада и процвел и ему-то и был на свою беду лоялен) — а дальше вышла незадача. Государь Сонгтам, умирая, завещал престол не младшему брату, которого очень долго считали первым наследником, а старшему сыну. Пятнадцати лет.

 Конфликт с предыдущим кандидатом молодой король, впрочем, выиграл быстро и убедительно. Благодаря двум фигурам. Второй был Ямада. А первая еще интересней, ибо иностранцы, сделавшие карьеру до самого верха, в мировой истории случались, а вот такие люди, как принц Праонг Лай — явление куда более редкое. Дядя Сонгтама по материнской линии. А по отцовской — незаконный сын Белого принца. Как такое исходно оставили в живых — загадка. Помимо этого, принц всю жизнь встревал в какие-то неприятности, нарушал обычаи, ссорился — и дрался — не с теми людьми и спал с женщинами, на которых ему и смотреть-то не следовало (то есть с королевскими наложницами, например). Из тюрьмы в этой связи не вылезал. Но из тюрьмы, а не с того света. Судя по всему, спасительным фактором была совершенно несиамская компетентность Праонг Лая во всех областях, к которым он прикладывал руку, и его же совершенно непридворная честность во всем, что не касалось чужих спален (кажется, государь Сонгтам, в конце концов просто плюнул на это обстоятельство и перестал пытаться вогнать дядюшку в рамки, в чьих бы постелях его не заставали). В общем, к 28 году, к смерти Сонгтама, Праонг Лай был третьим лицом в королевстве — это было известно хорошо. А вот что он — на почве компетентности и общего интереса — чрезвычайно близко сошелся с Ямадой, не было известно почти никому, кроме покойного короля. Так что бывшего наследника подтолкнули выступить раньше, чем он собирался, а в час Ч гвардия повела себя совсем не так, как ждали...

Читать дальше Была некоторая резня... Было некоторое перераспределение капитала... Дальше все должно было успокоиться. Не тут-то было. Во-первых, у молодого короля была мама. Которая не вполне понимала, почему делами должен управлять Праонг Лай, военный министр, когда у сына есть она. В-третьих, был сам молодой король, который как-то быстро понял, что, переказнив некоторое количество людей и переделив их земли и должности, он может приобрести довольно много приверженцев и начать править без посредников.
 В отличие от сиамских историографов того времени, я не думаю, что Праонг Лай замышлял недоброе с самого начала. Первую половину своей жизни он был человеком резким, несдержанным и ценил сиюминутные удовольствия (включая удовольствие от хорошо сделанной работы) больше власти, а Сонгтаму был верен и в обстоятельствах, когда мог с легкостью и безнаказанно ему навредить. (Покойный король это, кажется, понимал и ценил.)

 Но когда речь заходит о твоей голове, тут уж не только монах Варлаам читать научится. Переворот был опять быстрым, компетентным, и на этот раз почти — по сиамским меркам — бескровным. Головы лишился король — вместе с матушкой. Ямада в этом деле твердо держал руку военного министра.

 А дальше — пишет хроника — было вот что. "В ночь новолуния Окья Синапимок и Окья Пракланг приехали на лодке в резиденцию военного министра без сопровождения слуг. Военный министр настаивал, что нельзя оставить королевство без королевской защиты. После недавно умершего короля остались только маленькие братья. Военный министр опасался, что они не сохранят престол и страну. Нехорошо будет, если таким сильным государством станет править ребенок. Военный министр спросил Окья Синапимока, что он думает о том, чтобы назначить кого-то из знати правителем Сиама. Когда принц достигнет совершеннолетия, он получит свой трон обратно."

 Нашел, называется, кого спрашивать. Ямада пожал плечами и сказал — вам я верю, вы отдадите. Но вас не примут. Будет война и она не сулит нам всем ничего хорошего. Остальные — шакалы, их пускать нельзя, да и не сойдется знать на одном кандидате. Пусть корону берет старший принц, будьте регентом. Я же, как и вы, клялся Сонгтаму, что сохраню его кровь у власти, и намерен сдержать слово.

 Вот с того дня между военным министром и командующим гвардией пробежала сиамская кошка.

 Королем стал десятилетний старший принц. Вассальный король Лигора не признал его. Не очень понятно, что там произошло — у Лигора были большие сложности, чтобы не сказать война, с голландцами на побережье, так что король — а по сиамскому счету губернатор — мог просто застрять. С другой стороны, нестроение у сеньора — замечательный повод для самоопределения вплоть до отделения. Так ли, иначе ли, но военный министр направил туда войска — пять тысяч солдат и триста гвардейцев... под общим командованием Ямады. С приказом: умиротворить все к десяти адам и сесть самому управлять, потому что хватит с нас лигорского самовольства.

 Что подумал Ямада о последовательности событий, неизвестно. Может быть, просто соблазнился властью. Может быть, решил, что с ресурсами целого государства под рукой, ему будет легче отстаивать свою точку зрения. Может быть, полагал, что ему стоит на время уехать из столицы и дать пыли улечься. Но вот о короле Лигора он явно ничего дурного не думал, потому что, добравшись до места и разнеся тамошнюю армию в прах, не казнил его и не отослал в столицу, а пожаловал земли и сделал членом своего совета — то есть поступил так, как и положено было в Японии времен гражданской поступать с приличным и вовремя сдавшимся противником. Противник оценил. Так что именно от лигорских служб Ямада узнал, что вскоре после его выступления военный министр, Праонг Лай, атаковал японский квартал — истребить всех не получилось, часть отбилась и ушла по реке — сместил короля (забили палками, чтобы не проливать королевскую кровь), взял за себя сестру короля — и мать сестры заодно — и провозгласил себя основателем новой династии под именем Прасата Тонга.

 Ямада от таких новостей несколько рассвирепел и приказал поднимать войска — ему самому, может быть, и лучше было отсидеться в Лигоре, поди выковыряй его оттуда, но это значило бы, что младших детей Сонгтама убьют непременно. И он выступил. После чего в три дня умер от пустячной раны в колено. Все, кто писал об этом, более или менее согласны, что причиной смерти был яд, и расходятся только в том, кто и как его подал. Самая серьезная угроза новой династии была устранена.

Революция/Наполеон и Церковь.

 На почитать:

http://bonapartnapoleon.ru/cerkov-1-revolyuciya-i.html

"А как там наш пролив?" часть первая, попаданческая

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 "А как там наш пролив?" или баллада о том, как королевство Сиам приобрело и потеряло алую печать
 Часть первая, попаданческая
 Представьте себе... 1626 год. Государство Аюдхья (оно же Aютия, оно же Аюттхайя, оно же для простоты Сиам), столица — одноименный город Аюдхья, стоящий посреди реки... По свидетельствам путешественников — 400,000 домов, два с половиной миллиона населения. Допустим, свидетельства в данном случае следует делить на два. Все равно много. Заезжий португальский иезуит Антонио Кардим сидит в гостях у «капитана» японской колонии Ямады Нагамасы (никоим образом не христианина, хотя христиан в колонии — несколько сотен), пьет чай (ничего) и местное вино (жуткая гадость) и ведет застольную беседу на дикой смеси японского, португальского и латыни. О чем? Да как о чем — о чем могут говорить два цивилизованных человека, встретившихся посреди чудовищной экзотики. Падре, вы себе не представляете, они из этой реки пьют воду... и не кипятят. Падре, они воюют на слонах, на слонах падре, стотысячными армиями, в джунглях. Они не знают, куда девать людей — а мы не знаем, как приучить этих слонов не шарахаться от нашего собственного огня, но здесь никто не представляет, что можно воевать иначе, и это уже после военной реформы, до нее было хуже, но этого я не застал. Бирманцы, на наше счастье, сами такие же — поэтому мы их бьем... и бьем, и бьем, а они не кончаются. Впрочем, ну их, бирманцев, и здешний климат, и дворцовые порядки, представьте себе, я тут по должности — принц, это формальность, просто так называется... и расскажите мне, что делается дома. Падре Антонио не спрашивает, где дома, и начинает рассказывать — про Японию, про Португалию, про торговлю, про Макао и прочие жилые места. С утра он работает как голем — приводит в порядок церковные дела четырех сотен христиан колонии. В основном — беженцев и искателей удачи. Капитан веротерпим. Аюдхья веротерпима. Главный враг — Бирма — исповедует мало что тот же буддизм, так еще и ту же самую его разновидность. Христиане, мусульмане и язычники — заведомо не бирманцы и принимают их хорошо. Только воду пить не надо.
 Как оно так сложилось? Нетрудно сказать. В конце 16 века Наресуан Черный Принц (а потом король с соответствующим тронным именем) восстановил в прежнем блеске государство Аюдхья — разгромив всех, кого мог: своих мятежников, соседей-камбоджийцев (этих не только выселил, но и завоевал), а главное — смертных врагов-бирманцев (от которых тоже оторвал кусочек). Для этого ему пришлось полностью реорганизовать армию — и сделать ставку на огнестрельное оружие и «добровольческие полки», то бишь, наемные части иноземного строя, в частности, голландско-испанские (да, для такого случая и за такие деньги и вместе можно), мон... и японские.

Читать дальше Когда господин Регент погнал войска в Корею, а династия Мин, соответственно, пришла на помощь своим теперь уж окончательно вассалам, положение японского контингента в Сиаме стало двусмысленным — получив новости, Наресуан выразил живейшее желание выступить против японцев в союзе с Мин и всячески покарать агрессоров. Китай, однако, счел для себя такой союз невыгодным и невместным, в «прошении» Наресуану было отказано, сам он затаил в душе некое... разочарование. В общем, неудивительно, что при его брате и преемнике, Белом Принце, Экатхосароте, Аюдхья как-то очень быстро установила отношения с Поднебесной (вплоть до неофициального военного союза), а корабли Сиама легко получали алую печать — разрешение на торговлю.

 Так что к описываемому времени в столице Сиама имеется свой японский город, с отдельными стенами и самоуправлением, а руководит этим хозяйством, как уже было сказано, Ямада Нагамаса, по совместительству — командир японского «добровольческого» соединения.
 Биография у него характерная. Младший сын почти неизвестно кого. Ребенком отдан в монастырь. Сбежал. Прирабатывал чем попало, даже носильщиком был. И быстро понял, что в мирные времена, в стремительно каменеющем обществе карьеру с самого низа сделать затруднительно. В отличие от мастера Юэ, Ямада Нагамаса решил сменить не порядки, а место жительства. И отправился туда, где времена еще стояли немирные. Сначала — на Тайвань.
 Потом дальше. Был ремесленником, потом торговцем, потом был прихвачен пиратами, потом сам стал пиратом, потом — классический оборот, но мало кому удававшийся — официальным охотником за пиратами, с которым предпочитали не связываться даже голландские приватиры.

 Замечу, что приватиров можно понять. Если не ошибаюсь, в том же самом 1626 году, о котором шла речь вначале, Ямада подарил храму в родном городе — не тому ли, откуда сбежал? — благодарственное изображение. На нем красовался его флагман:

 Обратите внимание на обводы, оснастку и артиллерию. Достижения европейской цивилизации Ямада, как видим, оценил вполне.

 А благодарить ему тогда было за что. Ямада был живым доказательством, что «война, торговля и пиратство — три вида сущности одной». Преуспел он во всех трех. На суше — командовал японским контингентом сиамской армии, ударным, успешно. На море преуспевал не меньше, вне зависимости от того, нанесено море на карту или нет, и кладоискатели до сих пор пытаются откопать сокровище, по некоторым документам зарытое им на остове у побережья Австралии (считается, что на Магнитном). Пиратская часть очень помогала купеческой. Когда голландцы однажды прихватили принадлежавший Ямаде груз, то, узнав, кого ограбили, они не только все немедленно положили на место — они груз сами доставили по месту назначения, во избежание дальнейших недоразумений.  В придворной же иерархии он занимал наивысшее место, доступное урожденному простолюдину (к которым причисляли и иностранцев). Впрочем, этот барьер Ямада тоже перепрыгнул, на свою, естественно, беду.
 Лично же за это время он приобрел на суше и на море репутацию человека удачливого, беззаветно смелого, в рамках профессии порядочного и — самое удивительное — исключительно доброго. Часть «исключительно», вероятно, можно списать на разницу культур — ибо кое-какие нравы времени и места были таковы, что японец образца гражданской войны всех против всех смотрелся там сущим гуманистом. А часть — видимо, на счет все же природной нелюбви к жестокости, сочетавшейся с умением настоять на своем. Если верить хронистам, как-то у очередных ворот (обычай такой) собирались казнить двух чиновников, которые, судя по всему, вообще ни в чем особо не провинились, а просто подвернулись кому-то из совсем вышестоящих под руку невовремя. (Дело было при смене власти, дворцовый народ нервничал и страдал язвою желудка, потому приказы могли отдаваться самые странные.) Проходивший мимо Ямада вступился — его, естественно, не послушали. Учинять драку он не хотел. И просто подошел и обнял обоих, закрыв. Так, чтобы удар можно было нанести только через него. Исполнители подумали — и не рискнули. Дело двинулось в вышестоящую инстанцию, где и было закрыто за полным отсутствием себя. Инцидент был не единственный и, как вы понимаете, Ямада, с такими привычками, пользовался за пределами дворца некоторой... популярностью.
 Не подумайте, что он был сторонником непротивления злу насилием. Травоядных пиратов не бывает, травоядных царедворцев — тем более. Так что Окья Синапимок, — как по званию и должности называли Ямаду в столице — сам бывал и злом, и насилием. На личном придворном счету у него числились один наследный принц и один действующий король (тот самый, при котором стало можно и модно рубить головы кому попало) — причем, если в первом случае все шло более или менее традиционным путем: заговор-контрзаговор-мятеж-разгром, то в последнем японский контингент в один прекрасный день попросту взял дворец штурмом, специально выбрав не свою смену во избежание конфликта интересов.
 И вот тут...

 Драматическая музыка
 Продолжение следует

О происходящем на поле боя

 Мое мнение таково, что ни один человек по своему разумению не способен устанавливать и поддерживать порядок, когда имеет дело с массой людей — ведь на поле боя события разворачиваются иначе, чем они планируются заранее, и если человек, от природы наделенный разумом, возомнит, будто он способен это сделать, то он согрешит против бога. Каждый должен делать то, что может и к чему призван, но при этом знать, что все содеянное лишь исполнение замыслов божьих, начинающееся подчас с мелких происшествий и событий и завершающееся победой, дарованной богом тон или иной стороне. И тайна эта столь велика, что непостижимым образом одни королевства и крупные сеньории иногда слабеют и исчезают, а другие — возникают и крепнут.

Филипп де Коммин

Рассказы Ляо Чжая о фехтовальщиках 2

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

 Однажды Ягю Дзюбэй (Мицуeси), известный мастер меча, находился в резиденции дайме, и его вызвал на бой на боккенах находившийся там ронин. Дзюбэй принял вызов, состоялись две схватки, и обе закончились взаимным убийством, ничьей (ай-учи). После этого Дзюбэй спросил ронина:

 "Ну, ты увидел настоящий результат поединка?"

 "Конечно — оба раза была ничья!"

 Дзюбэй повернулся к дайме и задал ему тот же вопрос.

 "Как и сказал ронин, оба раза была ничья," — ответил дайме.

 Дзюбэй с отвращением процедил, что они оба слишком неопытны, чтобы понять, каков был настоящий исход обеих схваток. Ронин разгневался и потребовал еще одного поединка, на этот раз на настоящих мечах.

 "Зачем делать глупости — ведь у тебя не две жизни?" — спросил Дзюбэй.

 Однако жаждавщий славы ронин требовал боя и Дзюбэй сдался.

 На этот раз они взяли настоящие мечи.

 Бой шел как и раньше — оба ударили одновременно, оба удара пришлись по левому плечу. С небольшой разницей — противник Дзюбэя упал и тут же умер — удар рассек ему плечо, перерубил кость и ушел вглубь сантиметров на 20. На самом Дзюбэе не было и царапины — меч его противника рассек верхнее косодэ, но не прооезал нижнего.

 "Исход боя решает растояние в сун или полсуна, — сказал Дзюбэй, — Из-за того, что вы не хотели этого признать, я впустую убил человека".

 

Рассказы Ляо Чжая о фехтовальщиках

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

 Однажды Цукахара Бокуден, мастер «одного удара», плыл на пароме по своим делам. А среди пассажиров попался какой-то нахал, который размахивая мечом утверждал, что он лучший фехтовальщик в стране. Народ, естественно, жмется и соглашается – куда ж денешься с парома – а Бокуден сидит себе под стеночкой и делает вид, что это он посреди цветущего луга медитирует.

Хвастун заметил, что он тут не всех еще впечатлил, и заорал, мол, эй, ты, ты что в сторонке сидишь? Разговор не нравится? Или ты вообще с мечом обращаться не умеешь.

 «Умею.» — отвечает Бокуден, не открывая глаз.

 «Да ну? А школа какая?»

 «Мутекацу-рю.» (мутекацу — «победа без приложения рук», рю — «школа»)

 «Что за бред! Не бывает такой школы! А ну-ка покажи мне, что за мутекацу-рю!»

 Тут Бокуден открыл глаза и сказал, что на пароме у них ничего не выйдет – слишком много народу вокруг. Самурай тут же потребовал пристать к берегу. Бокуден оглянулся, увидел впереди небольшой островок и попросил паромщика подгрести к нему. Когда паром подошел к острову, самурай тут же выпрыгнул на берег, вытащил свой длинный меч и встал в стойку. Бокуден спокойно отдал паромщику свои мечи и сказал:

 «Мой стиль — мутекацу-рю. Для победы мне не требуется железо.»

 Потом взял у паромщика шест и оттолкнулся от берега.

 Смог ли самурай выбраться с островка — неизвестно, но кричал он долго.

Баллада о роли склочности в истории

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 Если бы какой-нибудь недруг святой католической веры и христианнейшего королевства Испания со всеми его щупальцами и отростками — ну, например, дьявол или дух Елизаветы Первой (что по существу одно и то же, как скажет вам любой добрый верующий) — вздумал навредить делу этой веры в Японии и погубить королевству всякие перспективы в Юго-Восточной Азии, то трудно было бы придумать для того лучший способ, нежели отправить в Японию послом Себастьяна Вискайно.
 До того, все шло практически наилучшим возможным образом. Вице-король Новой Испании желал расширить свой дипломатический ареал, сёгун жаждал торгового и технического сотрудничества. Испанцев из Манилы, потерпевших кораблекрушение у берегов Японии, прекрасно приняли и отправили дальше на специально построенном для них корабле. В общем, благодать. Каковой и пришел конец в 1611 году с прибытием миссии Вискайно.
 Ибо это Себастьян Вискайно, не мальчик, между прочим, а вполне зрелый испанский гражданин шестидесяти с лишним лет, приехав, явился на прием к сёгуну, Токугаве Хидэтаде, с огромной вооруженной свитой и развернутыми знаменами Кастилии — а сёгуна при встрече приветствовал серией поклонов (и категорически отказывался хоть в чем либо следовать японским обычаям, объясняя, что ему это невместно и званию его оскорбительно). Это он требовал от Хидэтады и Иэясу изгнания еретиков — голландцев и англичан («какая такая дружба может быть у императора не просто с ворами, но с неверными поддаными, пребывающими в состоянии мятежа против их господина, короля Испании?»). Требовал, как право имеющий — дипломатические последствия можете себе представить сами. Это он несколько раз учинял в людных местах столицы стрелковые демонстрации, пугавшие лошадей и приведшие к нескольким серьезным несчастным случаям.(*) Это он посреди дипломатического мероприятия поссорился с Вильямом Адамсом, сёгуновским консультантом и переводчиком, поссорился вплоть до обмена вызовом класса «а ну выйдем»/«лучше в нейтральные воды», что поражает воображение, ибо с Адамсом при исполнении поссориться было практически невозможно (Вискайно был не первым, кто пробовал, но единственным, кто преуспел). Это он в ответ на увертюры о взаимовыгодных сношениях со стороны одного из князей громко и прилюдно заявил буквально следующее: «Королю Испании безразлична торговля с Японией, как и прочие мирские выгоды, ибо Господь даровал ему множество королевств и владений. Единственное, что побуждает Его Христианское Величество [к контактам с Японией] — благочестивое желание, чтобы все народы получили наставление в Святой Католической Вере и были так спасены.» Тут, правда, Вискайно был не единственным... умным человеком, потому что вице-король Новой Испании, отправивший Вискайно в Японию, не имел полномочий на открытие новых торговых маршрутов и увеличение квот. Метрополия с упорством, достойным лучшего применения, пыталась направлять торговые потоки через свои порты, так что договариваться о торговле следовало непосредственно с короной. Кроме того, торговлю с Японией желали также ограничить собственные, новоиспанские монополисты. Но сказать об этом прямо (или даже обиняками) какому-то дикарскому царьку? Да вы с ума сошли. Кто он такой?
Читать дальше И он же, Вискайно, такого нарассказывал японцам про конкисту, что практически убедил Иэясу и Хидэтаду, что японские христиане являются пятой колонной, а христианские княжества — базой будущего вторжения. Сколько бы потом иезуиты не объясняли, что никогда миссионеры не служили первым эшелоном для конкистадоров, а уж сами-то они — противники конкисты как таковой, веры им не было (**).
 В довершение всего, официально испросив у сёгуната разрешение на картографическую съемку японского побережья (сообщение между Манилой и Новой Испанией шло по течению Куросиво, поэтому карта побережья была для испанцев делом насущным, они об это побережье все время бились), Вискайно «забыл» упомянуть, что намерен использовать Японию как базу для поисков «Богатого золотом» и «Богатого серебром» - двух островов, которые, по испанским прикидкам, располагались недалеко от Японии и были, как уже сказано, богаты сокровищами. На вопрос, нет ли у него иных целей, кроме картографии побережья, Вискайно пропросту соврал.  Делиться добычей с местными властями он не собирался. Сообразить, что у местных властей есть свои люди и в Макао, у португальцев, и в испанской Маниле — и что он сам привез из Новой Испании обратно делегацию предыдущего обмена... естественно, владеющую языком — было выше его басксих сил. О существовании голландской Ост-Индской с ее осведомительной службой он тоже несколько подзабыл. В общем, Иэясу все это очень не понравилось — кому бы понравилось? — но он решил, со свойственным ему прагматизмом, что шум по такому случаю стоит поднимать, только если Вискайно острова все же найдет и они окажутся внутри зоны действия японского флота.
 Кстати, сёгун-на-пенсии с сыном интересовались у Адамса, ведут ли себя так в норме европейские дипломаты, и получили ответ, что дипломаты так себя не ведут, но вот отношение среднестатистического испанского функционера к всякой «нехристианской нечисти» поведение Вискайно отражает достаточно адекватно. Адамс был, допустим, предвзят, но очень сложно «противоречить тому, что видишь».
 Островов Вискайно не нашел, хотя очень добросовестно искал, старый корабль, на котором он вел разведку, в процессе пришел в негодность, но вернувшись в Урагу, Вискайно обнаружил, что он (а) не может уехать из Японии, не на чем, и (б) по непонятным причинам пребывает в категорической (как он думал) немилости у властей (это он просто не понял, как выглядит немилость в этой части света). Но корабль у него закончился, починить его не получалось, товар закончился, деньги закончились, желающие дать в долг — тоже закончились, власти не хотели его знать. Вискайно перебивался, как он выражался, «с риса на воду» и пытался понять, почему окружающие его негодяи так плохо с ним обходятся. Частично своим несчастьем он был обязан иезуитам и францисканцам, которые во время его отсутствия попытались объяснить властям, что у Испании нет никаких коварных планов — и возможности их осуществить — а на Японию случайно обрушился конкретный невоспитанный... хам.
 Продать остатки судна не удалось. Команда голодала и начала разбегаться. Вискайно заболел от огорчения.
 И тут на сцене опять возник господин дракон. Нужно сказать, что во время картографических экзерсисов он Вискайно очень хорошо принял (даже обменялся с ним оружием), добыл из него копию снятых карт, выяснил, что тот, ко всему, еще и мастер-кораблестроитель — и пришел к выводу, что Вискайно человек исключительно неприятный, но потенциально очень полезный.  Поскольку господин дракон и сам был человек исключительно неприятный (хотя и не настолько), первый пункт он препятствием не счел (а зря). Так что Вискайно с удивлением узнал, что им всем предлагают отправиться в Сэндай, построить там качественный океанский корабль (параллельно обучив японских мастеров) и отвести его в Новую Испанию (в процессе обучив японскую команду), дабы доставить туда представителей сёгуната и княжества Сэндай, которые оттуда проследуют в Европу на предмет установления прямых отношений с испанской короной и Римом. Остатки команды просто наймут — за те же деньги, которые им платила корона. Ему самому и офицерам выделят содержание. И домой вернуться смогут, а то уж не чаяли.
 Вискайно поставил несколько дополнительных условий — и согласился. И построил корабль. И хороший, надо сказать, корабль — Датэ-Мару, четыре транстихоокеанских рейса и ни в одном глазу.
 Японская сторона свои обязательства соблюла во всем, кроме одного. Требование «никаких японских пассажиров, помимо посольства» она проигнорировала. К моменту отплытия Вискайно обнаружил, что у него на борту 180 японцев, из них — за сотню посторонних. Он решил, что возьмет свое в море — и оказался неправ. Испанская команда хотела плыть домой, а не высаживать обратно лишних японцев и вступать в очередной конфликт. Падре Сотело — вроде-бы-как-бы-представитель-Иэясу — хотел добраться наконец до Европы, потому что он туда уже третий раз отплывал со своей миссией. Хасекура Рокуэмон, представитель Сэндая, не был склонен спокойно переносить крик. Ну а японские посторонние, конечно, не желали высаживаться. В результате, руководителем экспедиции сам собою стал падре Сотело, а Вискайно рейс проделал пассажиром. Это его несколько обидело, а потому, по прибытии, он отказался выдать посольству вверенные его попечению подарки для вице-короля, короля Испании и римского папы. Мы ни в коем случае не пытаемся намекнуть, будто Себастьян Вискайно хотел их присвоить. Он намеревался вручить их сам — в виде довольно серьезной мести за попранное генерал-капитанское достоинство. Тут он опять не рассчитал. В ответ на это заявление ему недипломатическим образом набили морду, при попытке схватиться за оружие — сделали в нем лишнюю дыру, подарки забрали и на том разошлись.
 Вискайно рассвирепел и натравил на посольство морскую братву, у которой пользовался большим уважением. Посольство некоторое время жило, забаррикадировавшись, не чаяло уцелеть — и было спасено властями и Святой Инквизицией (последней, потому что она была той силой, с которой не очень хотели связываться даже люди вольного обращения). Как следствие, вице-король запретил японцам (кроме посла и пр.) носить оружие на улице, а своим подданым — поднимать руку на японцев (даже в порядке «законного» конфликта).
 Вискайно себя удовлетворенным не счел и еще долго строчил письма — вице-королю, королевскому совету и самому Его Величеству Филиппу III, что посольство ненастоящее, что падре Сотело не представитель, а интриган и аморал, покусившийся на армейскую цепь питания, что господин дракон не самостоятельный правитель и христианством интересуется только в видах торговли, что Иэясу и Хидэтада уже вовсю преследуют христиан (то бишь католиков) и якшаются с протестантами (правда), а христиан они преследуют аки звери кровоядные... потому что сами протестанты. Самые протестантские протестанты, а вовсе никакие не буддисты, о синто даже и не говоря. И полные сволочи.
 Письма эти в метрополии читали с большим вниманием. Потому что это для японцев и местных церковных деятелей Себастьян Вискайно был непонятно откуда свалившимся грубияном. А для вице-короля, королевского совета и самого Его Величества он был знаменитым моряком, открывателем высокой проходимости и прекрасным командиром. Человеком, трудами которого много что оказалось нанесено на карту (скажем, Монтерей). Владельцем именной пустыни и доверенным консультантом в вопросах географии (например, с островами так и решили — если уж Вискайно не нашел, значит _там_ их нет.) И максимум ненадежности, который за ним числился — что у него после одной из экспедиций картографа за приписки повесили. Так то ж картографа, а не самого Вискайно.
Поэтому его письма внесли свой вклад в то, что делегацию в Испании приняли хуже, чем могли бы, предложений ее всерьез не рассматривали... и шанс, если не установить отношения со всей страной, то хотя бы сохранить в составе Японии веротерпимый анклав, пошел прахом.
 Конечно, Вискайно был не единственным — совсем — кто вложился в «дело о закрытии Японии». Внутрияпонская паранойя цвела сакурным цветом еще со времен Тоётоми Хидееши. Вице-короли Новой Испании подогревали ее с редким тактом — когда в ответ на просьбу не присылать священников, тебе посылают посольство из одних священников, тут и непараноик задумается. Испанская корона просто не понимала, о каких серьезных перспективах шла речь. Испанские купцы хотели торговать с Азией, но не хотели пускать азиатов на свои рынки и лезли из кожи вон, чтобы добиться полного запрета на появление японцев в испанских колониях. Ордена, базировавшиеся в Маниле, Макао, Гоа вели собственную политику, боролись друг с другом за влияние, а распоряжения светских властей — что тех, что этих — большей частью игнорировали. А тут еще голландцы... Но роль конкретного склочника трудно преуменьшить.

 А теперь финал. Самое интересное в этой истории, что никто, никогда и ни при каких обстоятельствах Себастьяна Вискайно вице-королевским и уж тем более королевским послом не назначал и назначить не мог. Потому что Себастьян Вискайно, баск с побережья, солдат, торговец, моряк... попросту родом не вышел, чтобы ему такое поручали. И ему не поручали. Он был генерал-капитаном _исследовательской экспедиции_. А дипломатические его функции сводились к четырем вещам:
 а) доставить обратно японских торговцев и делегацию;
 б) возместить сёгунату расходы на отправку кораблекрушенцев обратно;
 в) испросить разрешения на картографию и поиск островов;
 г) испросить разрешения на продажу груза и строительство грузового судна с целью отправки в Новую Испанию образцов японских товаров.
 Остальное он выдумал сам, желая сорвать в этом рейсе еще и дипломатический куш и стать тем человеком, который выжил еретиков из Японии и внушил туземцам должное почтение к империи.

 Остается с грустью заключить, что нет предела тому объему несчастий, который может принести ничего не подозревающим окружающим самоуверенный человек, влезший на чужое поле.
Сам же Вискайно умер не то в 1624, не то в 1625 году, от старости, успев в промежутке повоевать еще с голландской Ост-Индской.

 (*) Ну, допустим, в первый раз его на этот подвиг подвиг господин дракон, желая наглядно показать окружающим, что (а) технический прогресс не стоит на месте, во всяком случае, в Европе и (б) годы мира очень дурно сказываются на уровне подготовки людей и лошадей ко всяким неожиданным неожиданностям, вроде умеющей стрелять вражеской пехоты. Но Вискайно же первым разом не ограничился. Ему же понравилось (ему настолько понравилось, что при его последующих визитах к Хидэтаде и Иэясу японская сторона ставила прямым условием — никакой стрельбы в процессе).
 (**) Орден не лгал. Они хотели независимую христианскую Японию и к тому времени уже успели войти в клинч с испанскими властями на Филиппинах как раз из-за статуса туземцев. На островах конфликт «а зачем сподвижникам земли без крепостных»/«не смейте порабощать нашу паству, ироды» остался холодным, а корона, в конечном счете, поддержала церковь. В Латинской Америке он со временем перешел в горячую форму и, в некотором смысле, идет до сих пор.
Страницы: 1 2 3 11 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)