From the Cradle to the Grave26 читателей тэги

Автор: Gun_Grave

#Эпоха Смут искать «Эпоха Смут» по всему сайту с другими тэгами

Баллада о роли склочности в истории

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 Если бы какой-нибудь недруг святой католической веры и христианнейшего королевства Испания со всеми его щупальцами и отростками — ну, например, дьявол или дух Елизаветы Первой (что по существу одно и то же, как скажет вам любой добрый верующий) — вздумал навредить делу этой веры в Японии и погубить королевству всякие перспективы в Юго-Восточной Азии, то трудно было бы придумать для того лучший способ, нежели отправить в Японию послом Себастьяна Вискайно.
 До того, все шло практически наилучшим возможным образом. Вице-король Новой Испании желал расширить свой дипломатический ареал, сёгун жаждал торгового и технического сотрудничества. Испанцев из Манилы, потерпевших кораблекрушение у берегов Японии, прекрасно приняли и отправили дальше на специально построенном для них корабле. В общем, благодать. Каковой и пришел конец в 1611 году с прибытием миссии Вискайно.
 Ибо это Себастьян Вискайно, не мальчик, между прочим, а вполне зрелый испанский гражданин шестидесяти с лишним лет, приехав, явился на прием к сёгуну, Токугаве Хидэтаде, с огромной вооруженной свитой и развернутыми знаменами Кастилии — а сёгуна при встрече приветствовал серией поклонов (и категорически отказывался хоть в чем либо следовать японским обычаям, объясняя, что ему это невместно и званию его оскорбительно). Это он требовал от Хидэтады и Иэясу изгнания еретиков — голландцев и англичан («какая такая дружба может быть у императора не просто с ворами, но с неверными поддаными, пребывающими в состоянии мятежа против их господина, короля Испании?»). Требовал, как право имеющий — дипломатические последствия можете себе представить сами. Это он несколько раз учинял в людных местах столицы стрелковые демонстрации, пугавшие лошадей и приведшие к нескольким серьезным несчастным случаям.(*) Это он посреди дипломатического мероприятия поссорился с Вильямом Адамсом, сёгуновским консультантом и переводчиком, поссорился вплоть до обмена вызовом класса «а ну выйдем»/«лучше в нейтральные воды», что поражает воображение, ибо с Адамсом при исполнении поссориться было практически невозможно (Вискайно был не первым, кто пробовал, но единственным, кто преуспел). Это он в ответ на увертюры о взаимовыгодных сношениях со стороны одного из князей громко и прилюдно заявил буквально следующее: «Королю Испании безразлична торговля с Японией, как и прочие мирские выгоды, ибо Господь даровал ему множество королевств и владений. Единственное, что побуждает Его Христианское Величество [к контактам с Японией] — благочестивое желание, чтобы все народы получили наставление в Святой Католической Вере и были так спасены.» Тут, правда, Вискайно был не единственным... умным человеком, потому что вице-король Новой Испании, отправивший Вискайно в Японию, не имел полномочий на открытие новых торговых маршрутов и увеличение квот. Метрополия с упорством, достойным лучшего применения, пыталась направлять торговые потоки через свои порты, так что договариваться о торговле следовало непосредственно с короной. Кроме того, торговлю с Японией желали также ограничить собственные, новоиспанские монополисты. Но сказать об этом прямо (или даже обиняками) какому-то дикарскому царьку? Да вы с ума сошли. Кто он такой?
Читать дальше И он же, Вискайно, такого нарассказывал японцам про конкисту, что практически убедил Иэясу и Хидэтаду, что японские христиане являются пятой колонной, а христианские княжества — базой будущего вторжения. Сколько бы потом иезуиты не объясняли, что никогда миссионеры не служили первым эшелоном для конкистадоров, а уж сами-то они — противники конкисты как таковой, веры им не было (**).
 В довершение всего, официально испросив у сёгуната разрешение на картографическую съемку японского побережья (сообщение между Манилой и Новой Испанией шло по течению Куросиво, поэтому карта побережья была для испанцев делом насущным, они об это побережье все время бились), Вискайно «забыл» упомянуть, что намерен использовать Японию как базу для поисков «Богатого золотом» и «Богатого серебром» - двух островов, которые, по испанским прикидкам, располагались недалеко от Японии и были, как уже сказано, богаты сокровищами. На вопрос, нет ли у него иных целей, кроме картографии побережья, Вискайно пропросту соврал.  Делиться добычей с местными властями он не собирался. Сообразить, что у местных властей есть свои люди и в Макао, у португальцев, и в испанской Маниле — и что он сам привез из Новой Испании обратно делегацию предыдущего обмена... естественно, владеющую языком — было выше его басксих сил. О существовании голландской Ост-Индской с ее осведомительной службой он тоже несколько подзабыл. В общем, Иэясу все это очень не понравилось — кому бы понравилось? — но он решил, со свойственным ему прагматизмом, что шум по такому случаю стоит поднимать, только если Вискайно острова все же найдет и они окажутся внутри зоны действия японского флота.
 Кстати, сёгун-на-пенсии с сыном интересовались у Адамса, ведут ли себя так в норме европейские дипломаты, и получили ответ, что дипломаты так себя не ведут, но вот отношение среднестатистического испанского функционера к всякой «нехристианской нечисти» поведение Вискайно отражает достаточно адекватно. Адамс был, допустим, предвзят, но очень сложно «противоречить тому, что видишь».
 Островов Вискайно не нашел, хотя очень добросовестно искал, старый корабль, на котором он вел разведку, в процессе пришел в негодность, но вернувшись в Урагу, Вискайно обнаружил, что он (а) не может уехать из Японии, не на чем, и (б) по непонятным причинам пребывает в категорической (как он думал) немилости у властей (это он просто не понял, как выглядит немилость в этой части света). Но корабль у него закончился, починить его не получалось, товар закончился, деньги закончились, желающие дать в долг — тоже закончились, власти не хотели его знать. Вискайно перебивался, как он выражался, «с риса на воду» и пытался понять, почему окружающие его негодяи так плохо с ним обходятся. Частично своим несчастьем он был обязан иезуитам и францисканцам, которые во время его отсутствия попытались объяснить властям, что у Испании нет никаких коварных планов — и возможности их осуществить — а на Японию случайно обрушился конкретный невоспитанный... хам.
 Продать остатки судна не удалось. Команда голодала и начала разбегаться. Вискайно заболел от огорчения.
 И тут на сцене опять возник господин дракон. Нужно сказать, что во время картографических экзерсисов он Вискайно очень хорошо принял (даже обменялся с ним оружием), добыл из него копию снятых карт, выяснил, что тот, ко всему, еще и мастер-кораблестроитель — и пришел к выводу, что Вискайно человек исключительно неприятный, но потенциально очень полезный.  Поскольку господин дракон и сам был человек исключительно неприятный (хотя и не настолько), первый пункт он препятствием не счел (а зря). Так что Вискайно с удивлением узнал, что им всем предлагают отправиться в Сэндай, построить там качественный океанский корабль (параллельно обучив японских мастеров) и отвести его в Новую Испанию (в процессе обучив японскую команду), дабы доставить туда представителей сёгуната и княжества Сэндай, которые оттуда проследуют в Европу на предмет установления прямых отношений с испанской короной и Римом. Остатки команды просто наймут — за те же деньги, которые им платила корона. Ему самому и офицерам выделят содержание. И домой вернуться смогут, а то уж не чаяли.
 Вискайно поставил несколько дополнительных условий — и согласился. И построил корабль. И хороший, надо сказать, корабль — Датэ-Мару, четыре транстихоокеанских рейса и ни в одном глазу.
 Японская сторона свои обязательства соблюла во всем, кроме одного. Требование «никаких японских пассажиров, помимо посольства» она проигнорировала. К моменту отплытия Вискайно обнаружил, что у него на борту 180 японцев, из них — за сотню посторонних. Он решил, что возьмет свое в море — и оказался неправ. Испанская команда хотела плыть домой, а не высаживать обратно лишних японцев и вступать в очередной конфликт. Падре Сотело — вроде-бы-как-бы-представитель-Иэясу — хотел добраться наконец до Европы, потому что он туда уже третий раз отплывал со своей миссией. Хасекура Рокуэмон, представитель Сэндая, не был склонен спокойно переносить крик. Ну а японские посторонние, конечно, не желали высаживаться. В результате, руководителем экспедиции сам собою стал падре Сотело, а Вискайно рейс проделал пассажиром. Это его несколько обидело, а потому, по прибытии, он отказался выдать посольству вверенные его попечению подарки для вице-короля, короля Испании и римского папы. Мы ни в коем случае не пытаемся намекнуть, будто Себастьян Вискайно хотел их присвоить. Он намеревался вручить их сам — в виде довольно серьезной мести за попранное генерал-капитанское достоинство. Тут он опять не рассчитал. В ответ на это заявление ему недипломатическим образом набили морду, при попытке схватиться за оружие — сделали в нем лишнюю дыру, подарки забрали и на том разошлись.
 Вискайно рассвирепел и натравил на посольство морскую братву, у которой пользовался большим уважением. Посольство некоторое время жило, забаррикадировавшись, не чаяло уцелеть — и было спасено властями и Святой Инквизицией (последней, потому что она была той силой, с которой не очень хотели связываться даже люди вольного обращения). Как следствие, вице-король запретил японцам (кроме посла и пр.) носить оружие на улице, а своим подданым — поднимать руку на японцев (даже в порядке «законного» конфликта).
 Вискайно себя удовлетворенным не счел и еще долго строчил письма — вице-королю, королевскому совету и самому Его Величеству Филиппу III, что посольство ненастоящее, что падре Сотело не представитель, а интриган и аморал, покусившийся на армейскую цепь питания, что господин дракон не самостоятельный правитель и христианством интересуется только в видах торговли, что Иэясу и Хидэтада уже вовсю преследуют христиан (то бишь католиков) и якшаются с протестантами (правда), а христиан они преследуют аки звери кровоядные... потому что сами протестанты. Самые протестантские протестанты, а вовсе никакие не буддисты, о синто даже и не говоря. И полные сволочи.
 Письма эти в метрополии читали с большим вниманием. Потому что это для японцев и местных церковных деятелей Себастьян Вискайно был непонятно откуда свалившимся грубияном. А для вице-короля, королевского совета и самого Его Величества он был знаменитым моряком, открывателем высокой проходимости и прекрасным командиром. Человеком, трудами которого много что оказалось нанесено на карту (скажем, Монтерей). Владельцем именной пустыни и доверенным консультантом в вопросах географии (например, с островами так и решили — если уж Вискайно не нашел, значит _там_ их нет.) И максимум ненадежности, который за ним числился — что у него после одной из экспедиций картографа за приписки повесили. Так то ж картографа, а не самого Вискайно.
Поэтому его письма внесли свой вклад в то, что делегацию в Испании приняли хуже, чем могли бы, предложений ее всерьез не рассматривали... и шанс, если не установить отношения со всей страной, то хотя бы сохранить в составе Японии веротерпимый анклав, пошел прахом.
 Конечно, Вискайно был не единственным — совсем — кто вложился в «дело о закрытии Японии». Внутрияпонская паранойя цвела сакурным цветом еще со времен Тоётоми Хидееши. Вице-короли Новой Испании подогревали ее с редким тактом — когда в ответ на просьбу не присылать священников, тебе посылают посольство из одних священников, тут и непараноик задумается. Испанская корона просто не понимала, о каких серьезных перспективах шла речь. Испанские купцы хотели торговать с Азией, но не хотели пускать азиатов на свои рынки и лезли из кожи вон, чтобы добиться полного запрета на появление японцев в испанских колониях. Ордена, базировавшиеся в Маниле, Макао, Гоа вели собственную политику, боролись друг с другом за влияние, а распоряжения светских властей — что тех, что этих — большей частью игнорировали. А тут еще голландцы... Но роль конкретного склочника трудно преуменьшить.

 А теперь финал. Самое интересное в этой истории, что никто, никогда и ни при каких обстоятельствах Себастьяна Вискайно вице-королевским и уж тем более королевским послом не назначал и назначить не мог. Потому что Себастьян Вискайно, баск с побережья, солдат, торговец, моряк... попросту родом не вышел, чтобы ему такое поручали. И ему не поручали. Он был генерал-капитаном _исследовательской экспедиции_. А дипломатические его функции сводились к четырем вещам:
 а) доставить обратно японских торговцев и делегацию;
 б) возместить сёгунату расходы на отправку кораблекрушенцев обратно;
 в) испросить разрешения на картографию и поиск островов;
 г) испросить разрешения на продажу груза и строительство грузового судна с целью отправки в Новую Испанию образцов японских товаров.
 Остальное он выдумал сам, желая сорвать в этом рейсе еще и дипломатический куш и стать тем человеком, который выжил еретиков из Японии и внушил туземцам должное почтение к империи.

 Остается с грустью заключить, что нет предела тому объему несчастий, который может принести ничего не подозревающим окружающим самоуверенный человек, влезший на чужое поле.
Сам же Вискайно умер не то в 1624, не то в 1625 году, от старости, успев в промежутке повоевать еще с голландской Ост-Индской.

 (*) Ну, допустим, в первый раз его на этот подвиг подвиг господин дракон, желая наглядно показать окружающим, что (а) технический прогресс не стоит на месте, во всяком случае, в Европе и (б) годы мира очень дурно сказываются на уровне подготовки людей и лошадей ко всяким неожиданным неожиданностям, вроде умеющей стрелять вражеской пехоты. Но Вискайно же первым разом не ограничился. Ему же понравилось (ему настолько понравилось, что при его последующих визитах к Хидэтаде и Иэясу японская сторона ставила прямым условием — никакой стрельбы в процессе).
 (**) Орден не лгал. Они хотели независимую христианскую Японию и к тому времени уже успели войти в клинч с испанскими властями на Филиппинах как раз из-за статуса туземцев. На островах конфликт «а зачем сподвижникам земли без крепостных»/«не смейте порабощать нашу паству, ироды» остался холодным, а корона, в конечном счете, поддержала церковь. В Латинской Америке он со временем перешел в горячую форму и, в некотором смысле, идет до сих пор.

Нашли друг друга

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

  Во время суеты вокруг Одавара стало известно, что господин регент, Тоётоми Хидеёши, собирается на время остановиться в одном из замков Иэясу. Иэясу, однако, на эту новость барсучьим ухом не повел. Свита к нему — как же. Господин регент так редко приезжает на северо-восток, это такой случай принять его, развлечь его, доставить ему удовольствие, показать себя...

  — Ни в каком случае. Я за этим милым человеком довольно давно наблюдаю. Он плохо обращается с сильными и равными, но неизменно милостив к тем, кто слабее. Выказывать ему богатство и силу? Зачем бы это?

  И никакого особого приема регенту не оказал. Что характерно, регент остался доволен.

 

Баллада о приоритетах

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

  Как-то приехал Иэясу в провинцию Суруга и узнал, что там только что закончили строить мост через реку — а людей на него не пускают, ждут, чтобы господин первым проехал. Однако, сказал себе Иэясу и тут же отослал им депешу «Мосты строят, чтобы люди могли путешествовать. Не следует им в том мешать.» Но не удержался и добавил «Однако, если многие ринутся туда сразу, мост может пострадать. Так что вы уж ходите осторожно, по одному.»

 

Проблемы хороших наездников

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

  (с вероятностью, легенда, но тем не менее)

 

 12 июля 1596 года в Фушими случилось землетрясение. Собственно, случилось оно не только там, но там — очень сильно. Так страшно, что "горы побежали прятаться", ну а новый замок господина регента, куда он только что перенес свою резиденцию, потерял значительную часть себя и обитателей. Хонда Тадакацу, знаменитый генерал Токугава, поспешил на место происшествия. Официально, чтобы проверить состояние регента и оказать помощь, в случае необходимости. Неофициально — поглядеть, не представится ли случая этого регента убить. Хидеёши был жив, цел, Хонду принял как родного и немедля затребовал его и его людей к себе в сопровождающие, пока носился по довольно большой округе, разбираясь с последствиями землетрясения и пожаров. А когда нашелся другой эскорт, сказал: "Ваш господин всем хорош, но есть у него один недостаток — рука не поднимается на доверившегося. Я подумал, что каков господин, таков и подчиненный, и не ошибся. Мелко вы мыслите, люди."

 И Хонде нечего было ответить, потому что правда же — десять раз за тот день мог убить... и не убил.

 

Я хороший наездник-2

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

  Однажды во владениях Токугава случился большой неурожай. Ждали голода. Кто-то из старых советников предложил немедля принять законы против престижного потребления, чтоб не тратили ресурсы зря.

 — Ни в коем случае, — ответил Иэясу, — это способ надежно вызвать голод. Наоборот, прикажите объявить, что в этот год всяк, без различия статуса, имеет право строиться так высоко и просторно, как денег и земли хватит, перестраивать существующее жилье, как, опять же, желание и средства подскажут, нанимать стольких работников, сколько может оплатить или прокормить — и вообще забыть о существовании понятия "по чину".

 Указ все поняли правильно: "сейчас или никогда" — и начали вкладываться. Пошло строительство, появилась работа, повезли товар, голода не случилось.

Я хороший наездник-1

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

 

  В приснопамятном 1590м, во время марша коалиции к замку Одавара, как-то выходят войска Токугава к узкой переправе. Мостик — не мостик, упоминание одно. А Токугава Иэясу же славился умением обращаться с птицами и лошадьми. Даже предполагали, что он их язык знает. Так что всем интересно — как он будет эту преграду преодолевать. А Иэясу на мостик посмотрел, спешился, коня под уздцы взял и очень осторожно перешел.

  Наблюдатели разочарованные голос подают: "у вас мол, слава такая, а вы через какой-то мостик пешком".

 Иэясу даже глаза закатил от омерзения и сказал:

 — Я потому и пользуюсь некоторой славой в этой области, что не стану попусту затруднять коня — ему еще, может, сегодня в бой меня нести.

Баллада о трех несостоявшихся кампаниях, противопожарной безопасности и неприкладной кулинарии: 1616 в сплетнях и документах. Часть третья, идиллическая

 Взято с Удела Могултая.

Пишет Antrekot:

с огромной благодарностью Анне Шмыриной за перевод

 

 Но возможно, мы утрируем? Слухи всегда страшнее действительности, военные повести склонны к преувеличениям... На этот случай, как ни странно, есть показания самих участников.

 

 В 1628 году господин дракон принимал в своей эдосской резиденции очередного сёгуна-на-пенсии, того самого Токугаву Хидэтаду, к тому времени проследовавшего в отставку точно по маршруту батюшки. Поскольку, несмотря на то, что за это время многое изменилось, господин дракон изменился не очень, то угощение дорогому гостю он готовил лично. И подавал, конечно, тоже сам. Что стало причиной некоторого затруднения, поскольку обычно сёгунская еда в процессе приготовления и далее пробовалась кем положено, а вот вмешиваться в кулинарный процесс, осуществляемый непосредственно княжеской особой, служба пищевой безопасности не рискнула, а сказать господину дракону, что князьям работу повара выполнять зазорно, не рискнула тоже (и как ее не понять).

 Так что когда на сцене появился поднос с едой, особо бдительный свитский подал голос — мол, пусть хозяин сам попробует угощение. Датэ пришел в довольно сильное раздражение: это ума надо не иметь, чтобы говорить подобные нелепости, когда вы видите, что я самолично угощаю гостя. Даже и десять-то лет назад, когда о таком могла зайти речь, не было смысла подобного требовать, потому что отравление как способ, мне, японским богам ручаюсь, и во сне бы не приснилось. Если уж дошло до дела — на коня и пошел, так мыслил.

 И говорят, что Хидэтада, услышавший эту отповедь из-за бамбуковой занавесочки, прямо прослезился: мол, узнаю "дядюшку Датэ".

 

 Сцена эта примечательна всем. И загнанной службой безопасности, и господином драконом, который неизвестно чем больше возмутился — тем, что его записали в отравители, тем, что его записали в глупые отравители, или тем, что кто-то посмел усомниться в его кулинарных способностях. И господином драконом же в амплуа "а коварные интриги — это все не про меня", будто не играл он в эти игры с лучшими и не выигрывал. И, конечно, Хидэтадой в роли царственного "племянника" со слезами умиления за занавеской.

Но то, что за десять лет до того Эдо и Сэндай состояли в открытом конфликте — хотя даже и тогда господин дракон не стал бы господина тогда-еще-сёгуна травить — это в 1628 году признаваемый всеми факт, о котором можно вольно упоминать в чьем угодно присутствии, никого не обидев.

 Так сказать, из первых рук.

 

 О причинах же, увы, можно только догадываться.

Баллада о трех несостоявшихся кампаниях, противопожарной безопасности и неприкладной кулинарии: 1616 в сплетнях и документах. Часть вторая: противовозгорательная

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 А как все это выглядело со стороны севера?
 На севере столичные демарши восприняли всерьез и приготовились встречать гостей с истинно сэндайским размахом.

 Отрывок из воинской повести «Тоо роси ёва» о сэндайских планах образца 1616 с пояснениями на современном японском. (*)

 «Во второй год Гэнна [1616] после разгрома Осакского замка правительственными войсками, Сэндай оказался помехой на пути выступления правительственной конницы» [в смысле — войска вообще] {или: «стал чинить помехи этому походу», но скорее первое}.
 «Тогда господин Садаяма [Масамунэ] изволил разослать внутреннее распоряжение го-найси, в каковом повелел забрать [из основной резиденции?] женщин и детей, принадлежащих к его высокому роду» {что такое “нинсити”, неясно; может быть, имеется в виду “ситинин” — “в количестве семи человек”}, «а затем запрудить реку Сэндай-кава возле Фудзицука и выслать/поставить в Фудзицука дозоры.
 Из своего Урабаяси он повелел отправить свою конницу [войско] в Сунаоси и водрузить там своё знамя на вершине горы к югу от своего порохового склада {или склада медикаментов — зелейного, в общем} в Тэппо:. В [новом] распоряжении го-найси [где он спрашивал,] прибыло ли войско противника, он повелел в случае, если это произошло, [всем] выдвинуться в это другое место».{т.е. в ставку в Тэппо:, судя по всему}
 {Дальше идёт примечание на современном языке о том, какие именно помехи Датэ чинил правительственным войскам}:
 «Перегородил дамбой реку Сэндай-гава [ныне Натори-гава], сделал так, чтобы затопить внутреннюю часть Сэндая, и помешал продвижению войск Ставки, и в итоге загнал войска Ставки в узкое место; при этом он и контратаковал, и побуждал к выступлению толпы мятежников в тылу у войска Ставки, и пытался заставить этот тыл взбунтоваться.»
 {Дальше опять со:ро:бун.}
 «Собрал большое войско для битвы на своём рубеже [или: в своих пределах], и на случай, если, паче чаяния, он опоздает, написал и разослал следующее го-найси: «Если направите своих коней в Ёкогава, то там вам и будет самое место, — так он сказал.
А сам, на случай, если отпущенная ему доля исчерпается теперь, выбрал место, где хотел бы встретить смертный час, и решил, что это будет зал просветления в храме Дзуйгандзи».

Читать дальше Храм Дзуйгандзи — одно из знаменитых японских святилищ, которое господин дракон в буквальном смысле поднял из руин, привел в порядок и обустроил под себя (в частности, пристроив к нему персональную кухню). А расположен он рядом с заливом Мацусима, от столицы княжества на север, и положение его таково, что если война туда дошла, значит дело потеряно.

 Правда, судя по предыдущему, дойти туда войне было бы тяжело. Территория южного Сэндая очень благоприятствует «голландскому» способу войны — «лучше потопить, чем потерять», а плотин в ходе программы землеустройства там подняли достаточно. И два кольца крепостей — не шутка, и армия вооружена и оснащена по последнему слову японской и почти по последнему слову европейской техники, и Токугава Хидэтада как полководец не равен отцу, да и при недавней осаде Осаки все успели осознать, какое неприятное мероприятие — пытаться пробиться через компетентную оборону. И над Датэ нет бездарного политического руководства, способного со страху продать все на свете (как это было в Осаке), он сам себе политическое руководство. И стоит задуматься, сколько владетелей по всей стране с радостью ударит Токугава в спину... а это еще не включая в расчет партизанскую войну со стороны местного населения — в пользу Датэ, естественно (поскольку прецеденты были) и мятежи в собственных войсках.

 В общем, если в Сэндае планировали последний решительный бой, а там как карта ляжет, в Эдо смотрели на карту — и чем дольше смотрели, тем меньше им, видимо, хотелось участвовать в этом мероприятии в качестве второй стороны.

 И осенью 1617 года Хидэтада совершит странное для нас, но привычное для семейства Токугава действие: официально удочерит собственную племянницу — дочь Икэды Тэрумасы, владетеля Химейдзи, и Току-химэ, старшей сестры (**). Это не инцест, это политика — у Хидэтады нет свободных собственных дочерей. Единственная пока незамужняя, Масако, уже обручена с императором, через год станет его женой (а впоследствии матерью будущей императрицы, первой женщины на престоле за столетия и столетия). Поэтому племянницу, в которой тоже течет кровь Иэясу, передвигают вверх по родословному древу. Теперь она дочь сёгуна. 13 декабря того же года уже в новом качестве ее отдадут замуж за Датэ Тадамунэ, наследника рода. Жениху 19 лет, невесте, как я понимаю — 10. На языке времени это не только официальное восстановление связи с правящей фамилией, это еще и выдача заложника. Мир.
Англия сдалась.

 (*) С отрывком боролись сначала героическая Химера, а потом еще более героические Келл и Сару. Собственно, русский текст ниже, полностью принадлежит им. Пояснения в квадратных скобках, примечания в фигурных. Время в тексте, естественно, как и положено, неопределенное. Наклонение на самом деле — сослагательное. То есть, всех описанных ниже боестолкновений не произошло, это _планы_ сэндайского штаба.
 (**) биография сестры могла бы стать предметом отдельного романа: сначала отец выдал ее замуж в клан Ходзё для закрепления союза. Потом Ходзё решили, что могут себе позволить не кланяться всяким обезьянам, что закончилось осадой, а потом и сдачей их крепости Одавара. Дочь Иэясу и ее мужа регент не тронул, отправил в ссылку на гору Коя. Муж умер в ссылке и Току-химэ вернулась в семью, но тут господин регент решил в очередной раз крепить связи между своими новыми вассалами и потребовал, чтобы Иэясу выдал освободившуюся дочь за одного из лучших генералов Тайко, Икэду Тэрумасу. Регенту эта идея вышла боком — под Сэкигахарой Икэда поддержал тестя, а Иэясу и Току-химэ оба остались в выигрыше. Первый приобрел хорошего союзника, а вторая — прекрасного мужа, с которым прожила долго и очень счастливо.

Баллада о трех несостоявшихся кампаниях, противопожарной безопасности и неприкладной кулинарии: 1616 в сплетнях и документах. Часть первая, загадочная

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 В 1616 году между сёгунатом и Сэндаем пробежало чрезвычайно крупное животное неизвестной породы. За полтора года до того — первая осада Осаки, Датэ — ценнейший и любимейший союзник Токугава, его старшему сыну — ненаследному — дарят собственное владение с токугавьего плеча, то есть дают возможность основать новый владетельный род. За год до того — вторая осада Осаки, благорастворение. А в 16 — полный поворот кругом.

 Откуда мы знаем, что он наступил, и когда наступил? А просто в городе Хирадо, что на островке на западном побережье Кюсю, самого южного из больших японских островов, в Английском Доме сидит глава миссии ОИК (достопочтенной Ост-Индской Компании) Ричард Кокс и добросовестно ведет дневник.
 В дневник он записывает все торговые операции, все полученные и отправленные подарки, все взятки (потому что отчетность же), все мелкие и крупные ежедневные дела — и конечно все новости, потому что они непосредственно сказываются на финансовом положении компании.
 Пишет он на том чудовищном английском, на котором и вела документацию купеческо-пиратская эта организация. Вдобавок, в его случае, язык этот отягощен вкраплениями транслитерированных японских, португальских и невесть каких слов, периодически совокупляющихся друг с другом. Воспроизвести этот бульон в момент зарождения жизни затруднительно, поэтому представляем вам подстрочник.

 Случай первый.
Читать дальше "Февраль 29, 1616
 Я написал письмо господину Итону, что пришли новости, что похоже, что будет война между Императором [имеется в виду Токугава Иэясу] и его сыном Калса-сама [Мацудайрой Тадатэру, шестым сыном Иэясу], какового поддерживает его тесть Масамунэ-доно, из-за того, что Император не отдал сыну крепость и земли Осаки, как обещал отдать, если будут они добыты. Я порекомендовал ему, если будет похоже, что война случится, уехать и забрать с собой деньги и все прочее перевести в деньги, если будет на то возможность."

Как мы, однако, знаем, никакой войны весной 1616, тем не менее, не случилось. Господин дракон мирно ездил в старую столицу, в новую столицу, в замок Сумпу (он же Сидзуока), где квартировал господин сёгун-на-пенсии, Токугава Иэясу, стихи для оного сёгуна писал и чайник предсмертный получил в подарок.
 Тем не менее, это что же в стране происходит, если такой слух — а Кокс далеко не все слухи принимал всерьез — в таком виде доходит до Хирадо, то есть, через пол-Японии?
 Возможно, тогда столкновение не состоялось, потому что Токугава Иэясу был при смерти — но на этом дело не закончилось.

 Случай второй.
 "Август 18, 1616
 Здесь [в Араи] мы услыхали новости, что Калса-сама вспорол себе живот, ибо был признан виновным в измене против отца и брата и желании истребить их и и утвердить Фидаи-сама, врага [Тоётоми Хидеёри, к тому времени уже год как покойного]. Думают, что это дорого обойдется его тестю, Масамунэ-доно, и всюду слышны речи, что иезуиты и прочие падре и есть поджигатели этого раздора, подстрекающие детей восстать на родителей, а подданных на их природных господ."

 Ну, допустим, Мацудайра Тадатэру и не думал кончать с собой, а пережил всю родню и умер в очень преклонном возрасте, пусть и в ссылке. Однако, его и в самом деле обвиняли в сговоре с христианами — и если вспомнить, что север Японии вообще, а Сэндай в очень громкой частности, принимал беженцев-христиан буквально с распростертыми объятиями, то возможно, не так уж и зря обвиняли. (*)
 Городок же Араи находится в непосредственной близости от Сумпу, бывшей резиденции недавно умершего Иэясу. Кокс сотоварищи проехал его, направляясь в Эдо, на встречу с действующим сёгуном, Токугавой Хидэтадой. Таким образом, подобранный слух по происхождению — уже столичный, и на следующий день частично подтвердится.

 "Август 19, 1616
 Здесь [в Митакэ] мы услышали, что Калса-сама проедет здесь завтра по дороге в церковь под названием Койе, что около Мияко [Киото]; одни говорят - чтобы взрезать себе живот, другие - чтобы обрить голову и быть там монахом до конца его дней. Всех его людей отобрали у него и дали ему охрану из людей императора его брата. Его жену отослали Масамунэ-доно, ее отцу. А в качестве вклада в языческую церковь положено ему десять тысяч коку в год. Он остановится этой ночью в доме дяди, примерно в четырех лигах отсюда, в месте под названием Какэгава.
 Август 20, 1616
 Мы пообедали в Какэгаве, городе, где стоит замок, где Калса-сама провел всю ночь. Мы встретили его и других на дороге в числе трех или четырех отрядов, но не смогли понять, с каким из них он был, потому что он укрыл себя в норимоне. Говорят, что многие другие едут с ним в ту церковь или пагоду, где, как считают, они все вспорют себе животы, некоторые из них получают 40 или 50 ман коку в год, что в 8 или в 10 раз больше, чем у короля Хирадо. И также слышны речи, что Император готовит войска, чтобы выступить на Масамунэ-доно."

 Войска готовили, но никакой войны не случилось и в августе-сентябре. И очень странно для войны, что жену Тадатэру, дочь господина дракона, Ироху-химэ, старшую, любимую, не задержали в заложницах, а отослали к отцу.
 Есть версия, что Токугава Хидэтада не любил и боялся младшего брата, но более чем любил владения этого брата, и обвинение в измене было способом избавиться от первого, приобретя вторые, а дальше этого планы сёгуна не шли. Но тогда зачем собирать армию и первому кричать о войне с севером?

 Случай третий.
 "Октябрь 15, 1616
 Здесь говорят, что Император твердо намерен предать смерти Масамунэ-доно и короля Факоаты [Фукуока] с другим тоно или королем.”


 Это господин Кокс сидит в Эдо и не вылезает из цитадели, пытаясь добиться от Хидэтады разрешения по-прежнему держать фактории в обеих столицах, старой и новой. Таким образом, он находится непосредственно в центре событий, сведения получает из первых-вторых рук.
 В отношении октября мы хотя бы приблизительно знаем причину сёгунского гнева — до Хидэтады дошло существо сэндайской дипломатической переписки с папой Римским и Его Католическим Величеством Филиппом Третьим, а также то обстоятельство, что в оной переписке Датэ именовал себя «королем».
 Причина для войны — серьезней некуда, однако, ничего не происходит. Войска собираются, войска стоят. Наступает зима, снег закрывает перевалы... а весной война рассасывается вместе со снегом. Везде, в том числе и в дневниках Кокса. Все дальнейшие упоминания Сэндая в этом документе — история о попытках Кокса сманить у Масамунэ-доно его персонального переводчика.

 Что случилось?

 (*) Пожалуй, самый интересный момент в деле Тадатэру — то, что _в 1984_ году тогдашний глава дома Токугава громко и демонстративно его помиловал. Не реабилитировал, а помиловал, 350 с лишним лет спустя этот вопрос в семействе все еще считали важным.

Баллада о воинствующем постмодернизме, подрывной генеалогии и систематическом возвращении ветра в одной отдельно взятой провинции

 Взято с Удела Могултая.
Пишет Antrekot:

 
С благодарностью оni-fukucho за найденное стихотворение
и the usual crowd — замечательным Анне Шмыриной, Ахоторе, Наве и Химере — за экстренный перевод и потрошение

 1591 год. Его светлость Датэ Масамунэ, дракон севера двадцати четырех лет, впервые приезжает в столицу. Повод у него для приезда лучше некуда — скоропостижное обвинение в государственной измене, то самое дело о птичкиных глазках. Сказать, что расклад пахнет порохом, значит сильно преуменьшить. И естественно, господа киотские придворные не находят лучшего времени и места, чтобы попробовать на зуб северную деревенщину. А как попробовать? Состязаться с ним на его поле, естественно, никто и не думал. Играли на своем — поднесли Масамунэ цветущую ветку вишни и попросили высказаться на сей предмет. Если и правда провинциал, то скажет глупость, если не совсем неотесан и в самом деле поэт, то, скорее всего, впадет в ступор, потому что сочинить что-нибудь хорошее экспромтом о предмете, о котором пишут последнюю тысячу лет?
 Невозможная задача. В любом случае, удовольствие обеспечено.

 Что сделал Датэ?
 Датэ, будучи Датэ, ответил стихами и вот так:

Omiya bito ume nimo korizu sakura kana
 Что переводится с вариациями:

Люди столицы
сливы не помнят урок.
Сакура это. (Химера)

Столичный народ
И про сливу урока не помнит.
Сакура это. (Ахотора)

 и тем оставил господ придворных закатанными в анахронистический асфальт.
 Почему? Потому что за 500 с лишним лет до того...

Читать дальше За пятьсот с лишним лет до того

 север острова Хонсю, «Шесть округов/шесть уездов», «дальние земли» они же Осю, то есть, та территория, на которой впоследствии располагались Датэ, был фактически независимым княжеством. Вернее, исходно эти земли принадлежали автохтонам, потом южане-ямато автохтонов повоевали и наступила там империя с имперскими управляющими и имперским же инспектором по делам автохтонного благополучия (да, да), который даже в какой-то мере на самом деле занимался вышепомянутым благополучием. Дpолжность эта была наследственной, занимали ее господа из рода Абэ и, как оно часто бывает, настолько слились с опекаемым населением, что довольно быстро
 а) совершенно перестали от него отличаться и
 б) совершенно перестали оглядываться на столицу — в том числе и в отношении налогов и поставок рабочей силы, чего, согласитесь, нельзя было терпеть.
 Так что через некоторое время столице пришлось выселять оттуда уже господ Абэ, что у столицы попервоначалу не особенно получилось. Рескрипты действия не возымели. Губернатору, когда он попытался восстановить имперский порядок силой оружия, объяснили, что полномочий, то есть силы и оружия, у него недостаточно — и отправили его «куда-нибудь на «Ща»» (с). Военной экспедиции уже из столицы быстро внушили то же самое. Семейство Абэ, впрочем, было редкостно разумным семейством и после первого случая задумалось — вряд ли государство так возьмет и смирится с потерей севера. Людей и средств же у оного государства не в пример больше, увы, так что оно может себе до поры позволить терпеть поражения. А вот Абэ этого себе позволить не могут, для них первый же разгром станет последним. В свете этого, не лучше ли, пока время есть, самим отселиться от этого государства в какой-нибудь другой алфавит?
 И тогдашний глава дома, Абэ-но-Ёритоки, воспользовавшись передышкой в боевых действиях, организовал и возглавил экспедицию на материк — искать, куда бы могла отселиться целая (и довольно большая) провинция. Все у экспедиции шло прекрасно: нашли приличную землю, нашли воду и даже очень много воды — открыли устье Амура... и тут столкнулись с новой разновидностью местного населения. Судя по всему, этой разновидностью оказались чжурчжэни. Экспедиция посмотрела на них, подумала и решила, что с такими соседями — так лучше уж с собственным правительством воевать, все-таки оно, при всех своих странных претензиях, какое-то менее дикое. На этом попытка колонизации и закончилась и порт в соответствующей бухте построила совсем другая империя на столетия и столетия позже.

 А господа Абэ воевали себе дальше и последняя стадия кампании в сугубой реальности продолжалась официально девять лет. К сожалению, столичная армия — а вернее, лично новый губернатор Минамото-но-Ёриёси с детьми — со временем научилась и воевать, и находить союзников, и использовать естественные преимущества, так что в 1062 после падения нескольких ключевых опорных пунктов и гибели Абэ-но-Садато, тогдашнего главы рода, его брат Абэ-но-Мунэто решил не продолжать войну. И сдался — под всяческие условия для своих.

 Ценного пленника конечно же привезли в столицу. И конечно же господа придворные не могли не обозреть такое чудо. А поскольку семейство Абэ так срослось с местным населением, что само уж считалось «волосатыми варварами», «эмиси», и поскольку слава о редкостной образованности и изысканном вкусе оного семейства во всем, от литературы до оборонительных сооружений, ходила только среди представителей воинского сословия, а придворные по традиционному высокомерию своему были несколько не в курсе... то они и показали Мунэто ветку сливы, цветущую, естественно — и поинтересовались: а как бы этакая штука могла называться? Полагая, видимо, что на жутком диком севере, где зимой вода замерзает, о таких изысках как слива слыхом не слышали.

 Мунэто не без иронии ответил им стихами:
Waga kuni no ume no hana towa mitaredomo Omiya bito wa nan to iuran.(*)
В селенье родном
Сливой эти цветы называют.
Насколько я знаю.
А как же здесь, в столице,
Вы изволите их называть? (с) Т. Сколкова-Делюсина

 Ну точнее, «а как же здесь, столичная знать, вы»...

 История вышла славная, вошла в хроники и антологии и сама стала традиционным предметом изображения для поэтов и художников.

 Так что с литературной точки зрения ответ Датэ звучал примерно так: «и за полтысячелетия вы, господа, странным образом не разучились наступать на довольно-таки классические грабли».

 Но это только с литературной, потому что...

 опять-таки за пятьсот лет до того

 Абэ-но-Мунэто сослали далеко на юг, там он сделался монахом и прожил после того еще сорок лет — долго и кажется счастливо. История же на этом решительно не закончилась, потому что двадцать лет спустя на том же месте те же самые Минамото вынуждены были приводить в чувство собственных союзников по предыдущей итерации — конечно же, при помощи военной силы. В том им много помог племянник Мунэто (сын сестры) Фудзивара-но-Киёхира. Причудливо тасуется колода — батюшке его, Фудзивара-но-Цунэкиё, за то, что тот принял сторону Абэ, Минамото-но-Ёриёси некогда голову тупым мечом отпилить изволил, да и сам семилетний Киёхира уцелел чудом — а вот чуть времени утекло и между ними полное благорастворение. За наведение порядка Минамото никто не поблагодарил, что они очень хорошо запомнили, а вот Киёхира на севере закрепился. И не успели в столице сказать "Боги и Будды, где это видано такое нечестие, чтобы самому императору налогов не платить, как при Абэ каких..." — так опять образовалось в шести уездах незаконное и очень хорошо вооруженное независимое формирование с правящей династей "Дальних" Фудзивара во главе. А на требования явиться в столицу и дать отчет с севера отвечали: "С удовольствием, только оплатите нам со свитой проезд, хотя бы в одну сторону". "А сколько у вас свиты?" "А как положено. Армии 108 тысяч, ну, половину с собой возьмем..." И что тут говорить столице, кроме "Извините, приглашение было выслано по канцелярской ошибке?"

 Был бы кто другой, так удалось бы найти желающих усмирить негодяев и таким образом возвыситься. Только Дальние Фудзивара так крепко окопались, что связываться с ними не решался никто. Так, уже посреди 12 века последний из великих правителей этой династии, Фудзивара-но-Хидэхира, дважды — открыто — давал приют знаменитому Минамото-но-Ёсицунэ, не интересуясь особо тем, кто в этот раз ищет головы его гостя — всесильный ли Тайра-но-Киёмори, кровник Ёсицунэ, или впоследствии не менее всесильный сёгун Минамото-но-Ёритомо, старший брат. Потому что все их всесилие шло ровно до заставы Сиракава. Дальше начиналась территория провинций Дэва и Муцу, куда столичные войска до поры боялись соваться.

 Но на Хидэхире все это и закончилось, потому что хоть и завещал он детям жить дружно, Ёсицунэ не выдавать, в военных делах его слушаться, а все посулы столицы направлять на то самое "Ща", потому что сёгунат с дарами ни с какими данайцами не сравнится — да кто ж такие завещания исполняет? Сыновья передрались, столичный осел с обещаниями нашел заветную дверцу, Ёсицунэ обнаружил, что сидит в осаде, которой ему не выиграть — и покончил с собой... а вскоре сёгун Минамото-но-Ёритомо явился усмирять злостных неплательщиков и заодно предателей и убийц его любимого брата — и, как понимаете, на фоне внутренней смуты не встретил качественного сопротивления. Шесть уездов снова вошли в состав, род Дальних Фудзивара перестал существовать...

 Вернее как. Он-то конечно перестал. Но вот глава старейшей столичной ветви Фудзивара — Коноэ — попросил у сёгуна должность и владения на севере для одного родича. Кажется, кузена или очень младшего брата. Родич воевал с правильной стороны, возражений просьба не встретила. Что он одновременно приходится близкой родней Фудзивара Дальним (причем, по той же ветке), ни вспоминать, ни напоминать никто не стал. Родич (его имя источники передают по-разному) осмотрелся, обжился. И не успели в Ставке сёгуната сказать "Безобразие! Опять ничего не платят, закона не знают и чиновников не слушают! Нужно принимать меры", как оказалось, что... Возможно, тут бы и ждать следующей итерации, но началась смута, до севера не дошли руки — потом смута переросла в конфликт всех против всех, а когда пыль осела, выяснилось, что бесчинные северяне в стране не одни такие и проблема носит эпидемический характер. Так оно и пошло. Плыли и плавились рубежи, выскочки сменяли прежних владетелей, а в провинции Муцу все та же семья потихоньку прирастала союзниками и откусывала от соседей, пока ей не стало окончательно тесно в собственных границах. Где-то в процессе потомки фудзиваровского назначенца сменили фамилию и стали зваться по одному из владений. Датэ.

 Таким образом, цитируя своего двоюродного пра-пра-пра... и далее пра Абэ-но-Мунэто, господин дракон напоминал всем, что, во-первых, столица свою волю северу уже полтысячелетия с лишним навязывает-навязывает, а все никак навязать не может. Во-вторых, для севера противостояние, конечно, время от времени заканчивается плохо — но вот для столицы оно никогда не заканчивается хорошо. Ну право же, в самом лучшем для вас случае положите вы уйму народу, протратите невесть сколько времени... и лет через двадцать там будет сидеть представитель какой-нибудь уцелевшей боковой ветви нашего семейства и делать совершенно то же самое.(**) Как уже было два раза, а, по-хорошему, все три, если войну севера и юга считать. Зачем вам всем эти грабли?
Это придворным позволительно, они ни за что не отвечают, даже за ботанику...

 И все это в пределах того же самого стихотворного трехстрочника.

 На чем господин дракон развернулся и пошел себе дальше. Любоваться цветами, благо случай есть, а когда он представится в следующий раз — не предскажешь.

 (*) Обратите внимание — первое стихотворение прямо цитирует второе
 (**) Если кто думает, что целевой аудитории было затруднительно распаковать весь пакет смыслов, то неправ тот будет. Во-первых, все действующие лица — персонажи всего на свете, от хроник и исторических повестей до разнообразных пьес, и известны каждой собаке в подробностях. Во-вторых, в Японии генеалогия — это политика, а родословные — оружие. Например, сёгунами могли быть только потомки дома Минамото — или Тайра — по прецеденту и как люди императорской крови по мужской линии. А регентами и великими советниками — только представители пяти "регентских" ветвей семейства Фудзивара (из которых Коноэ — старшие). Для того чтобы стать регентом, Хашибе Хидеёши пришлось найти себе приемного отца из Фудзивара, пройти через усыновление — и только потом принимать должность.
Страницы: 1 2 3 8 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)