Другая Япония15 читателей тэги

Автор: Пыль-и-свет

Книги авторов, пишущих о Японии, оставляют впечатление, что Япония — это реально существующая сказочная страна на Дальнем Востоке. © Хэдленд Дэвис

Женские средневековые дневники: они такие же, как мы, только умерли раньше

Задёрганная домохозяйка

Наверное, у каждой женщины была или есть (а если нет, то не обольщайтесь — будет) такая знакомая: вечно жалуется на своего парня/мужа, раздувая вселенскую трагедию из малейшей размолвки, а если повода для размолвки нет, будьте покойны, придумает и в красках распишет его благоверному, а потом будет долго плакаться на благоверного подругам.

Вот то, что выше, и есть краткое словесное изображение Митицуна-но хаха, не оставившей в веках своего имени матери чиновника и поэта Фудзивара Митицуна, какой она предстаёт со страниц своего дневника, охватывающего около 20 лет её жизни и посвящённого преимущественно отношениям с супругом, Канэиэ. Какие-то эпизоды своей жизни Митицуна-но хаха описывала спустя некоторое время, и они представляют собой небольшие, но цельные зарисовки, другие же представлены копиями переписки, а переписываться в эпоху Хэйан любили долго и со вкусом, непременно стихами на цветной бумаге, прикреплённой к ветви приличествующего случаю и сезону растения — всё это сообщает супружеским ссорам особое очарование, неведомое обладателям смартфонов.

В самом деле, что может быть приятнее, чем высказать этому козлу всё, что о нём думаешь, в пяти строках изящного стихотворения, сочинённого при лунном свете, а потом приписать на полях что-нибудь гордое и небрежное, доказывающее, что он тебе безразличен?

Автор дневника изрядно утомляет своей нервозностью и непоследовательностью: вначале она равнодушно отвечает на письма ещё-не-мужа, не демонстрируя ни малейшего интереса, но, вступив в брак, принимается сетовать на холодность, недостаток внимания и редкость посещений, а когда супруг наконец заявляется на порог - обрушивает на него шквал упрёков и жалоб или, для разнообразия, замыкается в молчании. И после ухода мужа, конечно же, снова начинает плакать о своём одиночестве.

Ладно, в чём-то Митицуна-но хаха понять можно, Канэиэ тот ещё фрукт: надо совсем не иметь сердца, чтобы, направляясь в тайное любовное гнёздышко, с помпой проезжать мимо ворот законной супруги, дескать, пусть будет в курсе.

И если первое чувство, которое вызывает автор "Дневника эфемерной жизни" — это раздражение, то второе — сочувствие.

В самом деле, как тут не стать плаксой и истеричкой, как не помышлять о смерти или хотя бы уходе от мира, если вся жизнь — это домашние хлопоты, вечно отсутствующий муж да поездки по храмам в качестве способа развеяться? Любая бы ревмя ревела.

Умница и красавица

Нидзё, красавица из знатной семьи, особенно отличалась признанными при дворе поэтическим и музыкальным талантами, утончённым вкусом и безупречной светскостью. Очевидно, ничем хорошим это закончиться не могло.

В четырнадцать лет Нидзё стала императорской наложницей — со всеми последствиями, какие можно представить для юной девушки, оказавшейся в безраздельной власти могущественного мужчины. И в контексте эпохи это был на самом деле отличный старт — если бы Нидзё стала матерью принца или хотя бы принцессы. Но единственный ребёнок Нидзё от государя умер во младенчестве, и это предрешило её судьбу.

В записках Нидзё красочные описания прелестей и гадостей придворных будней и праздников перемежаются с мучительными размышлениями о её собственной бурной интимной жизни. Не будучи связанной узами брака, Нидзё с избытком возместила отсутствие супружеских переживаний терзаниями по поводу многочисленных и далеко не всегда добровольных любовных союзов.

Охладев к фаворитке, император не считал зазорным поделиться ею с заинтересованным другом, да и других кандидатов на роль любовников и покровителей в жизни Нидзё хватало, но, увы, надолго не хватило никого — неизвестно, когда именно закончилась жизнь Нидзё, но то, что скончалась она в нищете и одиночестве, практически не вызывает сомнений.

Но при этом нежная лиричность в сочетании с пристальным вниманием не только к личному, внутреннему, но и к окружающему миру, живое сочувствие к людям даже в те времена, когда, кажется, если кого и стоит жалеть так только себя, не покидают Нидзё до самых последних страниц её повести.

Она и вправду была очень красивая. Во всём.

Девочка-гик

Моя любимица: "С утра, лишь только рассветёт, и до поздней ночи, пока не одолеет дремота, я только и делала, что читала, придвинув поближе светильник. Очень скоро само собою вышло, что я знала прочитанное наизусть, и оно так и всплывало у меня перед глазами, мне это очень нравилось".

Мать этой девочки, которая так любила читать, была сестрой той самой Митицуна-но хаха, а вторая жена её отца, чиновника Сугавара-но Такасуэ, поэтесса Кадзуса-но-таю, состояла в родстве с той самой Мурасаки-сикибу*, написавшей "Повесть о Гэндзи" (и личный дневник, кстати, тоже), так что нет ничего удивительного в том, что жизнь автора "Одинокой луны в Сарасина" проходила под знаком любви к литературе.

Недолгая служба при дворе, не особенно счастливое, но бестревожное замужество, повседневные хлопоты — всё меркнет перед восторгом провинциалки, переехавшей в столицу и обнаружившей наконец книжное богатство, ранее известное ей лишь по рассказам близких. Книги, сны и мечты —вот чем жила дочь Сугавара-но Такасуэ.

И пусть под конец записок "одинокая луна" начинает укорять себя в том, что растратила жизнь на чтение, вместо того чтобы заботиться о душе, я никак не могу ей посочувствовать — её радостные записи о литературных открытиях выглядят куда более убедительными, нежели религиозные рассуждения.

Эта милая читательница была не только поглотительницей, но и создательницей моногатари, с разной степенью уверенности ей приписывают несколько повестей, в том числе переведённую на русский "Повесть о втором советнике Хамамацу", представляющую собой любовный роман сокрушительной для современного здравого смысла силы.

* Горегляд В.Н., Дневники и эссе в японской литературе X-XIII вв., М., 1975.

2018 — год Японии в России

Хозяйке на заметку: как сделать из японского стихотворения русский романс, если очень хочется

Общеизвестное бла-бла-бла про женщин и переводы, исходно звучавшее как "Красивая жена и, вместе с тем, верная — такая же редкость, как удачный перевод поэтического произведения. Такой перевод обыкновенно некрасив, если он верен, и неверен, если он красив", свидетельствует о том, что герр Мориц-Готлиб Сафир, автор этого высказывания, больше знал о переводах, нежели о женщинах.

Тем не менее, когда речь идёт о переводах японских стихотворений на русский язык, даже такая метафора чересчур оптимистична: в силу кардинальных отличий языковых систем и традиционных поэтических канонов сколько-нибудь убедительно перенести японские "цветок и плод" — форму и содержание — на балто-славянскую языковую ветвь, ну, невозможно.

Лучшее, что в силах переводчика, это добиться соответствия общего впечатления от оригинала и перевода; или хотя бы просто сделать красиво.

Сквозь рассветный туман,

нависший над бухтой Акаси,

мчатся думы мои

вслед за той ладьей одинокой,

что за островом исчезает...

(перевод А. А. Долина)

Над бухтой Акаси

Встал утренний туман.

Едва мелькая меж островов,

Челн уплывает вдаль...

Я вслед ему задумчиво смотрю.

(перевод И. А. Борониной)

В тумане утреннем вся бухта Акаси,

Которой свет зари едва коснулся;

Не видно островов...

И думы все мои

О корабле, который не вернулся.

(перевод А. Е. Глускиной)

Как легко — благодаря упоминанию бухты Акаси — догадаться, это переводы одного и того же стихотворения.

Самый драматичный и благозвучный перевод принадлежит Анне Евгеньевне Глускиной, и у него же самая интересная судьба.

На слова "Бухты Акаси" (со слегка подрихтованным текстом), а также ещё четырёх переводов А. Е. Глускиной, Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов написал цикл из пяти романсов для сопрано и фортепиано — "Пять японских стихотворений", и это красивый пример как сочетания двух культур, так и того, сколь мало японского осталось в японских стихах, если из них вышли такие очень русские романсы.

Бухта Акаси, наверное, одна и осталась.

Дзэнский монах Иккю по прозвищу Безумное Облако и дева веселья по имени Ад

— Эй, монах, а что ты расскажешь об аде и рае?

Иккю насупился и изволил ответить:

— Иди в задницу!

Достаточно иметь самое поверхностное представление о буддийских монахах, чтобы догадаться: принадлежащий к числу известнейших из них преподобный Иккю Безумное Облако был бродягой, хулиганом, плутом, шутником, сквернословом, любителем и выпить, и закусить, и ночкой тёмной побаловаться с красивой девушкой или красивым мальчиком. А иначе с чего бы ему быть таким известным?

Преподобный Иккю с детства был тем ещё шкодником и только так высмеивал ханжей, лицемеров, глупцов, всех встречных и поперечных, причём не из каких-то там высших соображений, а просто потому что мог. И так виртуозно (как правило, в стихах) их стебал, что люди только руками разводили, говорили: "Ай да Иккю, ай да сукин сын!" (или что-то вроде), и никто ему даже морду не набил — просветлённым морды не бьют.

Фокус в том, что все свои безобразия преподобный Иккю совершал в строгом соответствии с положениями дзэн-буддизма, и уж в чём-чём, а в непоследовательности его упрекнуть нельзя: в самом деле, если основная идея заключается в том, чтобы освободиться от желаний и страстей и не привязываться ни к чему в этом бренном мире, то цепляться за общепринятые поведенческие шаблоны так же глупо, как за сокровища, которые, как известно, на тот свет не заберёшь.

Конечно, преподобный Иккю знаменит не только тем, что творил фигню, он так-то много чего творил: заступался за бедных, вправлял мозги растерявшимся, наставлял умерших, изгонял демонов, заботился о друзьях, писал картины, играл на флейте, любовался цветущей вишней и осенними клёнами — словом, по меркам любого века жил полной жизнью, но, подозреваю, любили его всё-таки не за это, а за то, что на вопросы об аде и рае он давал исключительно чёткие ответы.

Среди прочих преданий о Безумном Облаке есть история о том, как Иккю, узнав о живущей неподалёку деве веселья по имени Ад, написал ей (потому что монах не может просто так взять и не написать красотке из публичного дома):

Что же это за "Ад"?

Сколько б ни слышал раньше,

Ужаснёшься, увидев.

Та же не замедлила с ответом:

Все, кто пришёл умереть,

Непременно в него упадут.

Судя по стихам, эта дева веселья была той ещё штучкой: умной, образованной и изрядно ехидной.

И как такая женщина оказалась в провинциальной "гостинице"? Ах, что за история это могла бы быть — романтическая, драматическая, мистическая, но вышло так, что нерассказанная.

И очень приятно было увидеть монаха Иккю и эту адскую (уже буквально) деву в тринадцатой серии второго сезона "Хладнокровного Ходзуки".


Страницы: ← предыдущая 1 2

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)