Автор: Psoj_i_Sysoj

Ad Dracones. Глава 5. Танец – Tánc (Танц)

Предыдущая глава

Ирчи

Вернувшись к нашему месту ночлега, я обнаружил, что почти все мои спутники уже спят, утомленные начавшимся до света днем. У костра остался только твердынец – сидит, уставясь на пламя, отблески которого придают его лицу почти человеческий вид – а рядом с ним растянулся Верек, словно сторожевой пес в ногах у хозяина. Меня так и подмывало спросить, не претит ли подобный надзор твердынцу – будто ты девица, предназначенная в невесты самому кенде, но вместо этого бросил:

– До утра топлива хватит, так что подкидывайте на здоровье, – после чего сам улегся возле костра с другой стороны, закутавшись в доху [1].

читать дальшеТакая ночевка словно возвращала меня в детство, когда мы травили байки у костра, пока не слипнутся веки, или я один коротал темные часы, с тревогой прислушиваясь к далекому вою волчьей стаи. Поэтому немудрено, что, при том, что Верек утром кряхтел, словно старый дед, сам я проснулся бодрым, будто спал на пуховой перине. Твердынец, казалось, и вовсе не спал: во всяком случае, продрав веки, я обнаружил, что он так и сидит кулем, разве что придвинулся еще ближе к костру – на его месте я бы на такое не решился, а то рискуешь проснуться от того, что на тебе загорелась одежда. Впрочем, огонь почти сошел на нет – по углям бродили последние чахлые язычки, словно, устав от ночных танцев, они только и думали о том, чтобы прилечь. Не дожидаясь, пока придет в себя Верек и, тем паче, пробудится Ньо, я по-быстрому раздул костер и повесил свою доху на шест – от нее так и повалил пар.

– Позвольте-ка ваш плащ, – велел я, и твердынец протянул мне свое серо-синее одеяние – пусть он и не ночевал на сырой земле, как я, но все же чуть просушить не помешает: ничто не может быть лучше, чем завернуться по холодку в прогретую одежду. Оставшись без плаща, твердынец опустился на корточки, словно самый обычный парень перед устьем печи, и протянул ладони к огню, словно хотел его обнять.

Тут уже проснулась и Инанна, и мы вместе принялись за приготовление похлебки, пока Верек расталкивал своего братца и сворачивал палатки. Глядя на то, как она, сидя на корточках, помешивает в котелке, я невольно задумался, каково это, когда каждый день, поднимаясь, видишь, как хозяйка с наспех подвязанными волосами суетится, чтобы окружить тебя уютом и теплом перед трудовым днем, но тут же оборвал себя: о чем я только думаю, когда все, что я умею – это пасти коз да сопровождать людей в дальних странствиях, а ни то, ни другое не располагает к домашней неге.

Я снял с шеста одежду – настал черед одеял, и пошел сворачивать палатку. Господин Вистан уже встал, причем ночлег для него, видимо, выдался не из легких: он еле доковылял до костра, вцепившись в руку слуги. Я даже забеспокоился – уж не занемог ли он, но, судя по отменному аппетиту, этого и близко не было.

Покончив с едой, мы тронулись в путь – сборы на сей раз были недолгими. Во второй половине дня дорога постепенно начала забирать вверх, и под лиственным покровом начали попадаться камни. Горные кручи плавно вздымались перед нами, словно накатывающая волна из страшных снов моряков, но это были лишь предгорья – до перевала оставалось еще более суток пути. Прежнее веселье поутихло, люди сосредоточенно поглядывали на тянущих тяжелые возы животных, да и сами передвигали ноги уже с трудом. Инанна спешилась, чтобы облегчить работу мулов, и пошла рядом с повозкой, придерживаясь за борт, с другой стороны пристроился Эгир. Феньо откровенно загребал ногами с таким видом, словно вот-вот упадет от утомления, Верек, казалось, держался лишь раздражением на него, да и твердынец растерял былую решимость – он брел, свесив голову, и мне было знакомо это ощущение, когда только и остается, что следить за своими ступнями: шаг-другой-шаг-другой. В голову мне невольно полезли мысли – а что, если он и вправду не спал ночь напролет? А утром поел лишь немного похлебки и вовсе отказался от отвара… Я тут же обругал себя: и какое мне до этого дело – пускай с ним вожжается Верек! Ну а если твердынец не желает принимать помощь от своих нянек – а судя по недавнему отрывистому обмену репликами, так оно и было – то мне тем паче нет причин нарываться на его неудовольствие.

И все же невесть зачем я все же подошел к нему и предложил:

– Можете держаться за упряжь мула – так идти намного легче.

В устремленном на меня взгляде непонимания было куда больше, чем недовольства – то ли он попросту не знал такого слова, то ли мой валашский меня подвел.

– Ну, упряжь… узду… поводья… Чудаба [2]! – наконец выругался я, отчаявшись подыскать знакомое ему слово. Самым правильным для меня было бы обратиться к Вереку – пусть растолкует, но вместо этого я просто взял руку твердынца повыше запястья и опустил на ремень, которым крепился тюк с припасами. Он бросил на меня такой взгляд, словно я отрастил вторую голову, однако его пальцы стиснули ремень. Подоспевший Верек тотчас принялся что-то вещать, но ответом ему была пара слов, произнесенная с такой интонацией, что я невольно прыснул. Верек пригвоздил меня сердитым взглядом, так что я уже приготовился к безудержной брани, однако он лишь отвесил мне подзатыльник – столь легкий, что его можно было счесть ласковым.

Все вздохнули с облегчением, добравшись до места ночлега до темноты – не зря Анвер полдня подгонял усталых людей. Стоило разгореться кострам и забулькать котелкам, как всеобщее настроение мигом поднялось – этому немало способствовало и то, что до Вёрёшвара, где всем предстоял отдых, а кого-то поджидал домашний очаг, оставалось всего ничего. Мне же предстоял длинный путь в небольшой – и отчасти весьма унылой – компании, так что я возрадовался, когда вместо вчерашних мудреных бесед со стороны костра Анвера послышались звуки инструментов – мелодичный напев свирели [3] и высокий взвизг дуды [4]. Сам Анвер затянул песню, и мы с Ботондом тотчас ее подхватили, а Шома вышел на освободившееся пространство и принялся пританцовывать под веселый напев. Разумеется, я и сам не продержался долго – когда еще возникнет возможность как следует повеселиться? – и также вышел на площадку, вокруг которой сгрудились хлопающие в ладоши певцы, и двинулся по кругу, притоптывая по слежавшейся траве.

Мне всегда говорили, что я неплохо танцую – а в нашем краю, где в час веселья почитай каждый, от младенца до дряхлых старцев, скачет, как козел, такая похвала немалого стоит. Забывшись в волнах задорного ритма, я едва замечал, что танцующих становится все больше, пока мне на глаза не попалась незаметно присоединившаяся к прихлопывающим в ладоши Инанна – ее глаза так и сверкали в отсветах костра искрами неподдельного веселья. Тут-то я долго раздумывать не стал: подскочил к ней и, взяв за руку, вытащил в самый центр. Она тотчас пустилась в пляс с такой готовностью, словно только об этом и мечтала весь день – и, оказавшись против нее, я позабыл обо всех женщинах, с которыми когда-либо танцевал. А когда, подхватив Инанну за талию, я закружил ее, откинув руку – прочие танцоры расступились, освободив нам пространство – я почувствовал, что не поменялся бы местами и с самим кенде, ведь в это мгновение нам принадлежало нечто несравнимо большее, чем наша необъятная страна. Когда, вскинув руку, она одновременно со мной издала торжествующий возглас, мне подумалось, что и она разделяет это чувство. И все же, как бы я ни был поглощен музыкой и красотой танцующей со мной женщины, меня не покидало чувство, словно кто-то сверлит взглядом мою спину.

Хоть желающих пройтись в танце с Инанной нашлось немало, я не отпускал ее до тех пор, пока она, задыхаясь, не заверила меня, что больше не может ступить ни шагу. После этого я присел на землю рядом с ней и господином Вистаном – тот посторонился, освободив Инанне место на подтащенной Эгиром колоде. Передохнув, я вновь пустился в пляс, но все постепенно выбивались из сил, включая музыкантов – сказывался не самый легкий день – и вскоре задорные мелодии сами собой сменились протяжными напевами в сопровождении свирели и цитры [5], на которой наигрывал Шома. Так мы и пели полночи, пока не оказалось, что самозабвенно оглашаем окрестный лес старинными напевами лишь мы с Анвером да Ботонд.

Кемисэ

Эти два дня выдались нелегкими, так что я поневоле начинаю задремывать, едва расположившись рядом с костром. Кое-как поев, я направляюсь в палатку с твердым намерением наконец выспаться, но раздавшиеся совсем рядом резкие звуки мигом сметают сонливость. Прежде у меня никогда не возникало соблазна принять участие в увеселениях людей, так что какое-то время я тщетно пытаюсь заснуть, твердя себе, что они могут веселиться хоть ночь напролет – я и с места не сдвинусь. Но любопытство наконец пересиливает, и я привстаю, высунувшись из палатки, хоть одним глазком посмотреть, что происходит у большого костра. Верек тут как тут:

- Этот шум мешает вам спать, господин Нерацу?

Пару мгновений я борюсь с соблазном заявить: да, мешают – только чтобы посмотреть, что он будет делать дальше, но в конце концов лишь встряхиваю головой, давая понять, что его услуги мне без надобности.

Выглянув, я вижу мельтешение теней в красноватом свете костра – и поневоле сжимается сердце: они танцуют. Кто бы мог подумать, что люди тоже танцуют, чтобы выразить свои чувства, желания, упования и горести?

Ноги сами несут меня к костру, так что я и не замечаю, как оказываюсь в первых рядах. Подняв руки, я неуверенно делаю хлопок – и вот мои ладони сами собой отбивают ритм, наполняя сознание пьянящим чувством парения. Кто бы мог подумать, что танцующие люди так красивы? Они неуклюжи, их движения незамысловаты, даже грубы – но та искренность, с которой они отдаются танцу, делает их прекрасными под стать моим сородичам. В безудержном кружении бликов пламени они словно бы светятся сами, озаряя сиянием своей жизненной силы и мою продрогшую душу.

Меня тотчас охватывает неудержимое желание броситься в круг, забыться в танце, отрешиться и от себя, и от своего прошлого – наверняка они приняли бы меня, ведь не могут люди отвергнуть того, кто движется и чувствует так же, как они? Едва не поддавшись порыву, я готов сделать шаг – но нахожу силы одернуть себя. Я думаю о холодном камне, глядя на мечущиеся подобно языкам огня фигуры. Я думаю о боли, из которой рождается кипение жизни. Я смотрю на него, упивающегося близостью красивой женщины, и думаю о том, суждено ли мне когда-нибудь станцевать вновь.


Примечания:

[1] Доха – шуба с мехом внутрь и наружу. По-венгерски – «bunda», то бишь, «шкура», или же «suba», что и произносится как «шуба». Мы выбрали именно это слово, ибо словом «шуба» до XIX в. называлась верхняя одежда из парчи и бархата с меховой подкладкой. Доха же происходит от калмыцкого daχɔ, что означает «шуба мехом наружу», и мы подумали, что венграм это ближе. Подобную одежду венгерские пастухи носят по сей день, также она используется во время народных праздников – например, Бушояраша.

[2] Чудаба – венг. Csudába – довольно мягкое венгерское ругательство, буквально означающее «в чудо», а в переносном смысле – «к чёрту». И да, однокоренное со славянским «чудо» – в венгерском вообще на диво много заимствований из славянских языков.

[3] Свирель – венг. fűzfasíp – букв. «ивовая/вербовая/тальниковая деревянная свистулька» - широко распространенный в Европе народный духовой музыкальный инструмент, изготавливающийся из дерева с мягкой сердцевиной.

[4] Дуда – венг. duda, bőrduda, tömlősíp – венгерская разновидность волынки. Существуют разные ее модификации, наиболее распространенный – двумя соединенными вместе игральными трубками, причем в одной из них только одно отверстие.

[5] Цитра – венг. citera – венгерский народный щипковый музыкальный инструмент с деревянным корпусом. В древнейшем источнике по истории Венгрии, «Gesta Hungarorum», упоминается какая-то разновидность цитры.


Следующая глава
1

Комментарии


Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)