Ad Dracones3 читателя тэги

Автор: Psoj_i_Sysoj

Альтернативная история Средневековой Валахии и Паннонии, X век. Семь человек в преддверии зимы идут через перевал. У каждого из них разные цели, но объединяет их одно – желание выжить...

 

Предупреждение: присутствуют отношения между героями одного пола.

 

Рейтинг: NC-17 (есть лайт-версия с рейтингом R по адресу: https://ficbook.net/readfic/7890426 )

 

Наш прекрасный корректор: Екатерина

Ad Dracones. Оглавление

Немного о названии

Глава 1. Благословенные – Áldottak

Глава 2. Столкновение – Ütközés

Глава 3. Начало пути – Az utazás kezdete

Глава 4. Драконьи зубы – Sárkány foga

Глава 5. Танец – Tánc

Глава 6. Вёрёшвар – Vörösvár

Глава 7. Происшествие – Baleset

Глава 8. На распутье – Útkereszteződésben

Глава 9. Беда не приходит одна – A baj nem jár egyedül

Глава 10. Красный снег – Vörös hó

Глава 11. Метель – Hóvihor

Глава 12. Шаг навстречу – Lépés felé

Глава 13. Тепло – Melegség

Глава 14. Руки целителя – Gyógyító keze

Глава 15. Сказки – Mesék

Глава 16. Горечь – Keserűség

Глава 17. Потеря – Veszteség

Глава 18. Голод – Éhség

Глава 19. Сотворение мира – Teremtés

Глава 20. Горячие камни – Meleg kövek

Глава 21. Тот, кто приходит во сне – Álomban járó

Глава 22. Капкан – Csapda

Глава 23. Беглец – Szökevény

Глава 24. Прости – Bocsánat

Глава 25. Колокольчики – Harangok

Глава 26. Железные перья – Vastoll

Глава 27. Имя – Név

Глава 28. Желание – Vágy

Глава 29. Шей – Varrj

Глава 30. Рубеж – A határon

Глава 31. Разные пути – Különféle utak

Глава 32. Узел – Csomó

Глава 33. Игла – Tű

Глава 34. Притяжение – Vonzalom

Глава 35. Трепет – Borzongás

Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe

Глава 37. Обещание – Fogadalom

Ad Dracones. Глава 37. Обещание – Fogadalom (Фогодолом)

Предыдущая глава

Это – версия главы с рейтингом NC-17 (для читателей, достигших 18-ти лет), глава с рейтингом R размещена здесь.

Ирчи

Наутро за завтраком я сообщил:

– Пожалуй, нам пора спускаться в деревню. Если сейчас выйдем, то к вечеру поспеем: спускаться-то сподручнее.

– Как, уже? – разочарованно отозвался Кемисэ.

– Так ведь еда, которую мы с собой прихватили, заканчивается, – не мудрствуя лукаво, поведал я. – А зимой тут не особо что раздобудешь, как ты, наверно, уже понял…

– Может, хотя бы пару дней ещё? – пригорюнился он.

Глядя на его расстроенное лицо, я не выдержал:

– Ну ладно, ещё один день, а завтра встанем пораньше – и в путь. Можем потом сюда вернуться, если это место тебе так полюбилось, – попытался подбодрить его я.

читать дальшеКазалось, он наконец смирился с неизбежным: во всяком случае, разговоров об этом больше не затевал. Я уж думал, что назавтра он опять начнёт канючить: останемся, мол, ещё на день – и потому украдкой отложил немного крупы и сушёного мяса на завтра, чтобы не маяться голодом, если что – однако Кемисэ полдня ходил за мной, требуя участия во всех делах, что мне было и на руку: чем больше он будет работать, тем скорее поправится его рука – а потом вышел на улицу, пока я возился с очагом. Я успел выгрести золу, намыть полати и стол: не оставлять же после себя грязь – и вновь развести огонь, а он всё не показывался. Выходя на улицу, я ожидал увидеть Кемисэ притулившимся где-нибудь в уголке и наверняка до чёртиков замёрзшим, однако моим глазам предстала совершенно иная картина.

Застыв словно бы в невероятно длинном шаге, Кемисэ медленно водил зажатым в вытянутой руке мечом, будто осваиваясь с его длиной и весом; внезапный выпад в другую сторону – и тонкий свист разрезаемого воздуха, в котором меч оставил мимолетный росчерк, подобный замысловатым греческим буквам. Ещё несколько шагов в сторону – и вновь неожиданный разворот: лишь взметнувшиеся полы одежд свидетельствовали о том, что только что их владелец находился в совершенно ином месте.

Я так и прирос к притолоке, заворожённый неописуемой красотой этих движений, то плавных, будто в густой патоке, то столь стремительных, что глаз не успевал их отследить. Казалось, я даже начинал слышать мелодию, которой подчиняется этот странный танец – её непривычный, чужеродный ритм настолько завораживал, что руки так и норовили приподняться, повторяя порхающие движения, из-за чего непросто было устоять на месте. Очередной шаг внезапно перешёл в стремительный полёт – меч повторил его дугу, словно сверкающее перо сказочной хищной птицы – и приземление вышло неожиданно бесшумным, словно и впрямь коснулись земли когти, чтобы тотчас оторваться от неё вновь – вместе с моим восхищённым взором.

Внезапно на ум пришли слова Дару: «Дракон без крыла – жалкое зрелище», и в глазах защипало. Земля воистину осиротела бы, лишись она подобного совершенства.

Казалось, Кемисэ вовсе не замечал меня, однако, сделав ещё пару выпадов, он остановился, смущённо бросив:

– Я слишком давно не брал в руки меча, и левой рукой это несподручно.

Чувствуя, что никакие слова не смогут передать моего восхищения, я взял его за руку, потянув в сторону хижины: хоть на мили вокруг не было ни одного наблюдателя, при свете дня под открытым небом мне было как-то неловко.

Внутри я велел ему:

– Обопрись о стену.

Он подчинился, всё ещё не понимая моего замысла. Я же проворно опустился на колени, раздвинув полы его халата и распустив пояс. Поражаясь тому, как же быстро он возбудился, я опустил ладони на его бёдра и провёл языком по горячей плоти, обхватив её губами. Много времени не потребовалось: вскоре меч, всё это время зажатый в руке Кемисэ, с тихим звоном упал на земляной пол. С усилием сглотнув вязкую жидкость, я прижался лбом к его подрагивающему животу, а затем, подняв глаза, поведал:

– Я ведь тоже кое-что тебе задолжал. Не думал, что я когда-то увижу что-то столь же прекрасное.

Опустившись на колени рядом со мной, Кемисэ обвил мои плечи руками:

– А я не думал, что когда-нибудь встречу подобного тебе.

– Да таких как я пруд пруди, – не удержавшись, фыркнул я.

– У нас есть поверье, – неторопливо начал он, не размыкая рук, – что у каждого есть тот, кого при рождении ему предназначили звёзды. И те, что занимаются подсчётом подобных союзов – самые высокочтимые люди Твердыни, не считая старейшин. – Помедлив, он продолжил: – Но когда родился я, мне не предрекли подобного союза: быть может, от того, что никто не хотел родниться с таким, как я, а может, моё положение было слишком высоким, чтобы подобрать мне равную пару – говорили об этом всякое. Как бы то ни было, теперь я понимаю причину: предназначенного мне не было в стенах Твердыни.

Чувствуя, что я должен что-то ответить на подобное признание, я сказал:

– Я тоже считаю, что для меня большáя удача повстречать тебя – прежде я ни о чём подобном и мечтать не мог.


***

Этой ночью мы в последний раз могли предаваться любовным утехам, не сдерживаясь, и я не преминул воспользоваться этой возможностью. Теперь я уже не смущался под взглядами Кемисэ: похоже, единственное, что его заботило – сорвать как можно больше цветов с этого луга, пока есть возможность, если мне дозволено так выразиться. Судя по его с трудом сдерживаемому нетерпению можно было подумать, что он и впрямь боится не дожить до завтра – или что я растаю, словно утренний туман, что ли.

На сей раз я намеренно сдерживал пыл Кемисэ, приговаривая: «Не торопись» – лишь когда мы оба разделись, я лёг на спину, уложив ноги ему на плечи – тем самым я повторил ту самую сцену из своего сна, и щёки вновь залил жар – то ли стыда, то ли возбуждения. Уже не путаясь в растерянности, Кемисэ обнял моё бедро и шёпотом спросил:

– Пора?

Я кивнул и, нащупав пальцы его правой руки, потянул к своему животу.

Толкнувшись в меня, он сделал паузу, чтобы убедиться, что я приму его без боли, и я нетерпеливо поторопил его:

– Давай, давай!

Наращивая темп, Кемисэ принялся целовать мою коленку и внутреннюю сторону бедра, затем, склонившись, подложил ладонь мне под затылок и, приподняв мою голову, припал к губам. Целуя меня, он наращивал темп, заставляя меня прижимать бёдра к животу. Чувствуя, что он близок к разрядке, я опустил руку на собственную плоть, чтобы не отставать, сплетая свои пальцы с его пока ещё слабыми, но уже обретшими уверенность. Неожиданно Кемисэ заговорил на каком-то гортанном наречии – хоть убейте, я не мог понять ни единого слова, кроме «Нерацу», раскатившегося по его нёбу почти животным рыком, который словно воочию сотряс все мои внутренности – и я неожиданно для себя самого вскрикнул, свалившись с головокружительного обрыва восторга. Он продолжал говорить, и звуки его голоса, неожиданного ставшего грубоватым и низким, пробирали до костей, отдаваясь в расходящихся по телу волнах наслаждения. Выкрикнув последнее слово в каком-то исступлённом неистовстве, он излился сам, на миг застыв ослепительно-красивой дугой в тёплых отсветах, золотом скользящих по шелковистой коже.

Когда он вышел из меня, я, поймав его прядь, сказал:

– Теперь ты должен объяснить мне, что ты только что говорил.

– Как будет «любимый»? – повторил он тихим голосом, к которому вернулась привычная мягкость.

– Он ещё и торгуется, – проворчал я, переворачиваясь на живот в мнимой обиде. Кемисэ без слов улёгся сверху, целуя мою спину: этот хитрец уже успел уяснить, что таким образом от меня можно добиться почти чего угодно – и всё же не этого незамысловатого слова, которое я давным-давно слышал от одного человека, и потому не желал слышать вновь.


Кемисэ

В первый раз мои движения сковывала робость – я пуще всего на свете боялся, что он отвергнет меня, неловкого и неумелого, нежеланного даже для собственной семьи, которого оттолкнули самые близкие и любимые люди.

Однако он не отвернулся от меня, раскрыл мне объятия, обдав добротой и теплом, коими одаривает всех – и в этой щедрости кроются и моё счастье, и моя беда. Он не обещает – но и не требует; не пускает за ему одному ведомый порог – но не страшится тьмы, что клубится за моим; он едва ли захочет пожертвовать ради меня хотя бы малой долей своей нынешней жизни – но разве я могу отплатить ему чем-то равноценным? Да и, глядя правде в глаза, так ли это важно, пока он рядом, такой близкий и тёплый, то колючий, то заботливый, то напористый, то уступчивый сверх всякой меры?

Чувствуя, как от прикосновения его горячей кожи к моим плечам, груди, бёдрам, поток крови разгоняется по жилам подобно лаве, я приникаю ладонями к этому жару и устремляюсь вперёд, к самому сердцу этого тепла, обжигающему и пульсирующему, словно легендарный вихрь в огненных недрах, из которого по преданию вылетел наш первородный предок. Постепенно поддаваясь его зову, растворяясь в нём, я чувствую, как что-то стремительно растёт и ширится в груди, словно внезапно лопнул тугой повод – я всегда думал, что, оторвавшись от своих сородичей, преступив их незыблемые законы, я перестану быть таким, как они, перестану быть собой – но только теперь я по-настоящему ощущаю свою принадлежность к своему роду – и кажется, что судорожно вывернутые плечи кричат о жажде полёта.

Поддаваясь рокоту, что исходит из самых глубин этой запрятанной прежде сущности, я, едва сознавая это, начинаю произносить слова клятвы – не свадебной, нет, но той, что приносят уверившиеся в вечной любви друг к другу, принимающие чужую душу за свою собственную:

– Раздуй моё пламя,

Развей мою тьму,

Наши сплавились судьбы –

Без тебя я обломок.


Даже в детстве, когда, читая про себя эти слова, я проводил по строчкам пальцами, в душе нарастал странный трепет – смутное предчувствие будущего парения, подобное отдалённым раскатам грома.

Чтобы понять всю жестокость этой клятвы, надо быть твердынцем – ведь её слова необратимы, после того, как они были произнесены, никому не под силу разорвать эти узы – даже тем, кто принёс обет. Сколько таких обломков мне доводилось видеть в жизни – и всё же недостаточно, чтобы по доброй воле сделаться одним из них?

Потому даже сейчас, в момент близящегося экстаза, превыше всего мне хочется крикнуть: «Не оставляй меня! Не причиняй мне увечье, в сравнении с которым отсохшая рука не стоит даже упоминания!» – но я знаю, что не могу этого сделать, ведь Дару был прав: слова вяжут крепче любой верёвки, потому вместо этого я упорно твержу:

– Развей мою тьму…

Мустре сутэ нерацу …
[1]


Ирчи

Мы вышли ещё затемно, чтобы поспеть до сумерек. Прошлым вечером заметно потеплело, и по земле стелился сырой туман, огибая кочки и собираясь в ложбинах молочными лужами. Едва мы сделали пару десятков шагов, как Кемисэ обернулся, глядя на оставленное нами пристанище – так смотрят на родной дом, который навсегда покидают ради дальних краёв. Я не торопил его – казалось, что я знаю мысли, которые посещают его в этот момент: «Вот место, где я пережил самые счастливые мгновения своей жизни – буду ли я так счастлив где-нибудь ещё?» Неожиданно и совершенно не к месту мне вспомнилось, как я сам убегал из дома – и при этом не обернулся, о чём жалею до сих пор.

Не говоря ни слова, я взял Кемисэ за руку, и он благодарно пожал мои пальцы, двинувшись следом.

– У нас так говорят, – бросил я, щурясь в сумерки, чтобы не пропустить хлещущие по лицу ветки, – что тот, кто заходил за грань смерти, свободен от воли судьбы: все руны, что предрекали его жизненный путь, стёрты, так что впредь он сам может сызнова писать всё, что ему заблагорассудится.

– А у нас говорят, что воля судьбы – в твоей крови, – тихо отозвался Кемисэ. – Потому, сколько от неё не беги, ты не сможешь убежать от самого себя.

– Что ж, своя кровь дурного не посоветует, – неуклюже пошутил я. – Всяко лучше прислушиваться к ней, чем к досужим домыслам. Как водится, корчмарь велит – отдохни, мельник велит – намели, кузнец – подкуй, а тебе бы впору стадо выгонять…

– Ну а мне бы хотелось… – начал он и замолчал, осторожно ступая по скользкой тропинке. Так и не дождавшись ответа, я поторопил:

– Чего бы тебе хотелось?

– Да вот так, выйти, идти себе куда глаза глядят и не возвращаться… Я так прежде забредал в горы, теша себя мыслью, что уйду насовсем, а потом… – Он вновь замолчал, и я не удержался от того, чтобы поддразнить его:

– Что, еда заканчивалась?

Кемисэ досадливо вздохнул, явно не оценив шутку.

– Вспоминал о том, что мне не выйти за эти стены, потому что там не ждёт ничего, кроме гибели.

В памяти всплыло его признание о страшных снах, и я понял, что и впрямь выбрал неудачную тему для подтрунивания. Положив руку ему на плечо, я спросил:

– Но теперь-то ты вышел наружу – и как тебе тут?

– Почти как дома, – улыбнулся он, и напряжение мигом спало. – Есть что-то хорошее, есть что-то плохое… Кто-то хочет тебе помочь, а кто-то – убить… Что-то ужасное, а что-то, – он вновь улыбнулся, поднимая глаза, – чудесное.

– По правде, я ожидал признания, что за таким славным парнем, как я, стоило идти хоть за тридевять земель, – бросил я, продолжая дурачиться.

– Стоило, – ухмыльнулся в ответ он. – Но ведь куда лучше, когда сокровище попадается внезапно, чем когда в его поисках приходится одолевать долгий путь?

– Верно, ещё и перехочешь по дороге, – фыркнул я. – Или окажется, что оно не стоило подобных усилий…


***

В деревне Дару встретил нас хмурым:

– Что-то вы там загостились. Я уж думал за вами посылать – не случилось ли чего.

– Господину Ке… Нерацу нужен был отдых, – пробормотал я, поневоле заливаясь краской, представляя, что за картина могла предстать глазам этих посланцев.

– Что ж, надеюсь, он пошёл ему на пользу, – всё ещё угрюмо отозвался Дару, и Кемисэ, уловив смысл сказанного, решительно двинулся к двери, отворив её правой рукой – со стороны казалось, будто она совсем здорова – скрывшись в сенях.

Дару лишь одобрительно кивнул, глядя ему вслед.

Осмотрев раны Кемисэ, талтош сообщил нам обоим, что они успешно зажили и всё, что требуется господину – это отдых и добрая пища. Поспешив исполнить этот наказ, я принёс ужин – хоть сейчас Кемисэ вполне мог бы есть за общим столом, у меня даже мысли не возникло предлагать это: во-первых, общество незнакомцев едва ли усилит его аппетит, а во-вторых, опять будут глазеть на него, будто на заморское чудо, что мне и самому не по нраву.

После еды Кемисэ по-хозяйски обхватил меня за шею, притягивая к себе для поцелуя; я подчинился, но, когда его руки заскользили ниже, шёпотом осадил твердынца:

– Нельзя шуметь – тут же люди за стеной!

Обидевшись, он оттолкнул меня, перебравшись с лавки на полати, и дулся весь вечер, упорно делая вид, что ему без разницы, тут я или ушёл. По правде, меня это лишь позабавило, ведь я чувствовал, что подобная холодность долго не продлится. И правда: когда я улёгся на полати, он, пусть и нарочито уткнулся носом в стенку, все же не велел мне убираться на лавку, а чуть позже, когда я уже начал задрёмывать, всё-таки развернулся и, обняв меня, прижался, чтобы тут же уснуть.

Теперь уже мне не спалось: я гладил заплетённые в тугую косу пряди, вдыхая исходящий от них лёгкий запах сырого леса и дыма, и неожиданно для себя шёпотом затянул ту самую песню, которую некогда пел в палатке, где мы пережидали непогоду:

– Не кручинься, мати, не жалей о сыне,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Я не принесу в наш дом беды отныне

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Пусть лишь дух в ночи я, можешь не бояться,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Коль приду я днём, то сможем мы обняться.

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…
[2]

Убаюканный собственным пением, я погрузился в сон, чем-то похожий на предыдущий: словно проникнув за ту глухую стену, я бродил по каменному лабиринту, погружённому в кромешную тьму, и откуда-то издалека долетало заунывное женское пение, тоскливое и зовущее. Какое-то время спустя к нему присоединился мужской голос – низкий и грубоватый, он на удивление искусно вторил женщине. Отчаявшись найти дорогу, я принялся подпевать им – и это неведомо как приближало меня к цели: чем дольше я пел, не прерываясь, тем отчётливее становились голоса. Вот на стенах заплясали отсветы факелов, которые позволили мне разглядеть, что каменные стены испещрены белыми полосами. Коснувшись их, я обнаружил, что это пряди седых волос; тут впереди замелькали пугающе искажённые тени и, преисполнившись неизъяснимого ужаса, я бросился прочь, не разбирая дороги: во тьму, в незнание, в небытие…

Проснувшись, я убедился, что вновь разбудил Кемисэ своим беспокойным сном.

– Прости, – бросил я. – Видимо, мне самому не помешает на ночь принять какой-нибудь отвар, чтобы не крутиться…

– Тебя что-то тревожит, – изрёк Кемисэ – не вопрос, а утверждение. – Не стоит глушить это зельями. – Он вновь улёгся, бросив в потолок: – Иначе эти сны так и будут преследовать тебя, пока ты к ним не прислушаешься.

– Знал бы ты, что за чушь мне снится, – хмыкнул я, – не стал бы так настаивать на этом.


Примечания:

Обещание – Fogadalom – в пер. с венг. «зарок, обет, обещание, решение».

[1] Мустре сутэ нерацу – это фраза из порождённого воображением авторов драконьего языка.

Нерацу – «разящий, поражающий» – все родовые имена твердынцев представляют собой причастия, поэтому оканчиваются на одну букву.

Мустре – «моя», сутэ – «тьма».

[2] Мати – устаревшее «мать», происходит от праслав. mati, от которого в числе прочего произошли чешск. máti, словацк. mať.

Песню, которую поёт Ирчи, можно послушать по этой ссылке.

Эту песню мы позаимствовали из исторического мюзикла «Toldi» композитора Дюла Сарка (Szarka Gyula), композиция «Прощание» (Búcsúzó), слова – из поэмы Яноша Араня «Толди».

Венгерский текст:

Édes anyámasszony, ne féljen kegyelmed:
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Nem hozok a házra semmi veszedelmet,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Jóllehet, hogy éjjel járok, mint a lélek,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
De ha nappal jőnék, tudja, megölnének.”
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!

Ad Dracones. Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe (Белемерюлни о мэйшэйгбе)

Предыдущая глава

Это - версия главы с рейтингом NC-17 (для читателей, достигших 18-ти лет), глава с рейтингом R размещена здесь.


Ирчи

Я ещё вчера раздобыл для Кемисэ доху под стать моей, так что поутру, помогая ему одеться, вручил её со словами:

– Теперь не будешь таскать мою.

Не похоже, чтобы обновка его порадовала, однако он безропотно влез в неё, готовясь к выходу. Кашель, по счастью, больше не давал о себе знать, так что мы благополучно простились с Дару.

читать дальше– Постой, а моя сумка где? – растерянно спросил Кемисэ после того, как я, накинув свою на плечи, кивнул ему головой – мол, выходим.

– Куда тебе ещё сумку, – бросил я, однако он неожиданно упёрся: усевшись на крыльцо, заявил:

– Неси мою, иначе никуда не пойдём.

Делать нечего – пришлось вытаскивать его суму и потратить время на то, чтобы набить её самыми лёгкими из припасов. Кемисэ же всё это время так и просидел на пороге, не двинувшись с места, заставляя домочадцев Дару опасливо обходить крыльцо, украдкой поглядывая на него с любопытством – он нипочём не желал вернуться в дом, словно бы боялся, что, стоит ступить за порог, и вся затея пойдёт прахом.

Наконец я кинул ему на колени сумку:

– Держи, коли неймётся.

Как бы то ни было, мой груз при этом изрядно полегчал, да и ему, вроде, было не тяжело, так что досада из-за непредвиденной задержки быстро сошла на нет.

От меня не укрылось, что Кемисэ прихватил с собой меч, но, пусть я и питал изрядные сомнения, что в его нынешнем состоянии он сможет воспользоваться оружием, кем бы я был, укажи я ему на это? К тому же, если меч придавал ему уверенности, то это всяко не повредит.

Проходя по деревне, он сам натянул капюшон пониже, но это не спасло его от любопытных взглядов: пусть у людей и хватало разумения не ходить за нами хвостом, собравшись толпой, но не глазеть на загадочного гостя было явно выше их сил. Даже мой не столь уж тонкий слух то и дело улавливал беглые шепотки: «Дракон… Убил в бою… Вернули с того света…» – и поневоле жалел, что не могу закрыть Кемисэ уши ладонями так же, как лицо – капюшоном.

Но вскоре мы покинули пределы селения, и вместо того, чтобы повести Кемисэ к мосту, куда так полюбили ходить Вистан с Инанной, я свернул выше, безошибочно отыскав петляющую по лесу потаённую тропу, по которой мы должны были спуститься с перевала, если бы все прошло как намечено. Палую листву укрывал лишь тонкий слой снега, так что поскользнуться было как нечего делать, поэтому я поначалу придерживал Кемисэ, пока не убедился, что на ногах он держится получше моего – он умудрился подхватить меня, когда я сам запнулся о торчащий корень.

Пусть мы шли молча, шагалось легко, будто за непринуждённой беседой: Кемисэ вертел головой по сторонам, словно выбравшийся на ярмарку ребёнок, и, глядя на него, я сам, казалось, начал видеть окружавший нас блёклый лес его глазами – глазами того, чья душа, подобно моей, рвётся на свободу, пусть та не дарует ни тепла, ни уюта, ни безопасности.

Ближе к полудню мы сделали привал, наскоро разведя костёр, и, хоть у Кемисэ теперь была собственная доха, я не преминул накинуть на него ещё и полу своей, образовав невероятно толстый кокон. Он благодарно опустил голову мне на плечо и прикрыл глаза, словно в крайнем утомлении. При виде этого во мне зашевелилось чувство вины, и я тихо спросил:

– Устал? Мы можем не идти дальше, просто вернёмся в деревню!

Он в ответ бросил, не поднимая головы и не размыкая век:

– Мы же тогда не пойдём туда, если вернёмся?

– Ну, отчего же, может, потом, когда окрепнешь, – принялся возражать я, не очень-то веря своим словам: мне самому казалось, что, разверни мы оглобли сейчас, потом у меня может не хватить решимости. – Может ты… Ну… – Горло внезапно сдавило, так что я с трудом произнёс: – Не хочешь?

Он наконец открыл глаза, и на меня в упор уставились необычайные штормовые омуты, источавшие невиданную прежде твёрдость.

– Нет, давай уж дойдём – я вовсе не устал.

И впрямь, после привала он не выказывал ни малейших признаков утомления, казалось, вознамерившись перещеголять меня в выносливости, так что мы добрались до заветной хижины ещё до темноты. В сгущающихся меж древесных стволов сумерках я с трудом различил крытую дёрном крышу на низеньком срубе. Судя по выражению лица Кемисэ, когда мы подошли поближе, лишь скромность помешала ему спросить, как в ней можно жить.

– Погоди, я затеплю очаг, сейчас там темень, – предупредил его я, ныряя в низкий дверной проём, и протянул ему руку, чтобы помочь спуститься по сходням. – И побереги голову, – добавил я, видя, что Кемисэ, зайдя, собирается распрямиться: мне-то потолок был аккурат по росту, а вот твердынец мог бы знатно приложиться головой.

Как я и ожидал, под навесом крыши обнаружился запас сухих дров, так что развести огонь в очаге ничего не стоило. Хоть неизбежная сырость ощущалась в воздухе, она отдавала лёгким грибным запахом, а не гнилостной затхлостью. Оглядывая бревенчатые стены с забитыми мхом щелями, деревянные полати, очаг, лавку и стол у стены, Кемисэ признал:

– А тут довольно уютно.

– Вот-вот будет ещё и тепло, – пообещал я и, велев Кемисэ сидеть смирно и отдыхать, принялся за растопку и готовку. Пока я был занят, дело позволяло мне отвлечься, но уже под конец приготовлений к ужину я почувствовал, что меня ощутимо потряхивает, а сердце так и норовит сорваться в бешеный галоп. Как ни крути, а так робеть мне не доводилось никогда – даже будучи зелёным юнцом – так что я поневоле задумался, уж не подцепил ли я лихорадку от своего болезного друга.

Тот всё это время так и просидел в молчании, причём на лице у него застыло какое-то прямо-таки торжественное выражение, словно он собирается не приступить к трапезе в обществе давнего попутчика, а ожидает приёма у самого кенде [короля]. Подавая на стол, я попытался было скрасить повисшую тишину шутками и прибаутками, но даже мне самому казалось, что в полумраке хижины они звучат странно, и, хоть Кемисэ всякий раз добросовестно улыбался, его улыбки казались малость вымученными.

После ужина я убрал со стола – и понял, что мне уже нечем занять руки: не надо возиться ни с палаткой, ни со скотиной – даже отвар для Кемисэ и тот стоит на столе в котелке. У меня мелькнула заполошная мысль отправиться за дровами в темнеющие сумерки, но я безошибочно распознал в ней проявление малодушия и усилием воли вновь опустился на накрытые овчиной полати рядом с Кемисэ. Тот, казалось, намеренно избегал моего взгляда, левой рукой комкая подол на колене – глядя на его застывшее лицо, я понял, что он попросту боится – ещё сильнее, чем я сам.

Чувствуя себя мальчонкой, который впервые отважился подарить понравившейся девчушке из соседней деревни резную ложку, я осторожно придвинулся к нему поближе и жестом бережным, как прикосновение к дремлющей бабочке, коснулся его волос – той самой золотой ленточки в косе, которую ещё вчера вплетал я сам. Он повернулся ко мне, так и не поднимая глаз, при этом вид у него был такой, словно он готов грохнуться в обморок. По-видимому, именно так выглядит невинная девушка, с трепетом ожидающая первой брачной ночи.

Зарывшись пальцами в его волосы, я бережно притянул его лицо к себе и шёпотом повторил:

– Я не стану делать того, чего ты не захочешь.

– Я… – наконец нарушил своё молчание он и, склонив голову, покаянно бросил: – Я не умею.

Несмотря на всю серьёзность момента и сострадание к своему до смерти перепуганному другу в тот момент мне больше всего хотелось рассмеяться во весь голос. Пусть мне и удалось усмирить этот порыв, лицо расплылось в улыбке, о которой говорят: «щёки треснут». Зарывшись носом в его волосы, я пообещал:

– Я научу тебя всему, чему пожелаешь.

Мы не торопились: я давал ему время превозмочь робость, он также не стремился ускорить темп, сдерживаемый потаённым страхом. У меня мелькнула мысль, что лучше бы ему в невесты попалась опытная девушка – а то, чего доброго, он не сообразит, что с ней делать, отчаянно боясь сотворить что-то не так. Быть может, я бы так не церемонился, попросту веля ему подчиняться своим порывам, если бы сам не опасался причинить Кемисэ вред: пусть тело в моих объятиях казалось сильным и гибким, в памяти то и дело всплывала кровь на его губах и лицо, перекошенное внезапным страданием.

– Можно пока ничего не делать, если не хочешь, – предложил я, опустив руку ему на затылок.

– Я боюсь того, что может случиться завтра, – выдохнул он, прижимаясь ко мне всем телом, и в его голосе я уловил подлинный страх. – Хочу соединиться с тобой сегодня, тогда мне будет не страшно.

– Не говори так, – нервно усмехнулся я. – Сам я вовсе не собираюсь умирать.

– Вот и славно, – совершенно серьёзно отозвался он. – Пока ты живёшь, ты для меня словно солнце за тучами, даже если ты далеко.

От подобного признания я лишился дара речи – покачав головой, только и вымолвил, что:

– Кесе.

Целуя его, чтобы прекратить этот поток признаний, ошеломляющий своей наивной чистосердечностью, я с горечью думал: «Конечно, это не так – разумеется, ты меня забудешь, как всегда забывают. Может, где-то в глубинах памяти, словно на дне дедовского сундука, сохранится воспоминание о чем-то тёплом и радостном, как летняя нега, которое столь тесно переплелось с ощущением юности и силы, что кажется их олицетворением – но едва ли ты при этом вспомнишь моё имя… А вот твоё я точно не забуду, ведь оно выжжено у меня на сердце теми горячими камнями: колесо единая мера истинной свободы…»

От этих невесёлых мыслей меня отвлекло то, что Кемисэ, наконец, набравшись решимости, запустил руку мне под рубашку – пробежав по пояснице, пальцы остановились на лопатке, напряжённые, словно он готов был их отдёрнуть при любом признаке неодобрения с моей стороны.

Не удержавшись, я выдохнул:

– Да, – готовый хоть всю ночь просидеть неподвижно, лишь бы он вот так гладил меня по спине прохладной рукой. Почувствовав это, Кемисэ наконец-то позволил себе расслабиться. Движения ладони, ласкающей спину, стали увереннее, вызывая у меня сдавленные стоны – я уже готов был махнуть рукой на твёрдое решение не ускорять события, отчаянно желая большего. И Кемисэ, казалось, был со мной солидарен: опустив руку, он попытался стащить с меня рубаху, но одной рукой, в движениях которой ещё чувствовались отголоски недавней раны, сделать это было не так-то просто – и я просто последовал его воле, скинув её одним движением.

Не останавливаясь на этом, он потянулся к штанам – я позволил бы ему вволю помучиться с завязками, но слишком жаждал возвращения этих прикосновений, а потому не замедлил снять их самостоятельно, зардевшись при этом то ли от жара очага, то ли от стыда за свою нескладность. Прежде мне никогда не доводилось переживать на этот счёт, но, как ни крути, в сравнении со мной Кемисэ был едва ли не небожителем – или тюндёр, как та, о которой сказывал Вистан – безупречно гладкая кожа, которой позавидовала бы иная девица, сложение настолько ладное, что, казалось, создав его, природа достигла своего предела, а черты лица – одновременно твёрдые и нежные, будто у принца, каковым он, впрочем, и являлся. Даже увечья, избороздившие его тело темными шрамами, ничуть не умаляли этой красоты – словно патина, лишь подчёркивающая ценность древнего сокровища.

Отчаянно боясь прочесть приговор во взгляде Кемисэ, я поспешил развернуться спиной – и испытал одно-единственное мгновение мучительной неуверенности, не зная, захочет ли коснуться меня тот, перед кем благоговейно трепетало моё сердце – прежде чем он опустил руку мне на плечо и, проведя по спине от плеча до самого низа, коснулся её губами – выбившиеся пряди волос защекотали кожу. Казалось, все кости и мышцы разом растаяли от этого прикосновения – не хотелось даже шевелиться, чтобы не потревожить заполошно бьющегося сердца, а внизу живота заныло так, что впору было стонать в голос от невысказанных желаний.

Прижимаясь к моей спине, Кемисэ принялся целовать мои плечи и шею, поднимаясь к затылку; в то же время, судя по возне, которую я чувствовал словно на грани сознания, он умудрился развязать собственный пояс – а вот прикосновение горячей плоти я почувствовал очень даже отчётливо, пусть оно и было совсем мимолётным – приникнув на мгновение, Кемисэ отпрянул, будто это ощущение и его обожгло огнём, пробудив от марева страсти, застившего рассудок. Не на шутку испугавшись, как бы он и впрямь не пошёл на попятный, я подался назад, упираясь ягодицами в его живот, и к своему облегчению понял, что только этого он и ждал, похоже, нуждаясь в столь немудрёном подтверждении твёрдости моих намерений, поскольку, вместо того, чтобы отодвинуться, он устремился мне навстречу, прижимаясь к моему бедру так, словно хотел со мной слиться. Заведя руку назад, я направил его движение – и в тот же миг уткнулся лбом в густой мех дохи, повинуясь толчку, породившему взрыв боли – столь мучительно-знакомой, в несущей в своей раздирающей ярости залог будущего удовольствия.

Как все неопытные любовники, он был жесток – не умея сдержать свои порывы, попросту не ведая, что медленное наращивание скорости несёт в себе больше наслаждения, чем грубый напор – но в то мгновение именно этого я и жаждал: отречения от себя на грани с самопожертвованием, которым я хотя бы отчасти мог возместить то, что Кемисэ пострадал за меня, невредимого, взять на себя хотя бы часть его муки и беспомощности. Прогнувшись в пояснице, я лишь шире развёл бёдра, покоряясь заданному им темпу, и ждал, пока болезненные толчки сменятся внезапными вспышками блаженства, чью вкрадчивую поступь я уже ощущал в потаённых глубинах своего естества. И всё же первая из них, как всегда, застала меня врасплох. С шумом втянув воздух, я выдохнул его со стоном, выгибаясь ещё сильнее, чтобы ставшая необычайно чувствительной кожа груди прижалась к щекочущему её меху – в это мгновение я отчаянно жаждал любых прикосновений – того, что внутри меня, и руки Кемисэ, придерживающей меня за бедро, было недостаточно – и я потянулся к собственной промежности, обхватывая восставшую плоть, а с губ сорвалось всхлипывающее:

– Дёршабб… тёбб… [Быстрее… ещё…]

Хоть Кемисэ не мог понять значение этих слов, он словно почувствовал, в чём я нуждаюсь: полностью выходя, он вновь с размаха вбивался внутрь, вырывая у меня новые судорожные вскрики. Прильнув к моей спине, он провёл рукой по животу и, нащупав мою руку, принялся гладить меня, с поразительной быстротой поймав нужный ритм: похоже, за ту пару раз, что ему довелось этим заниматься, он и впрямь немало усвоил, схватывая на лету – в то же время его губы коснулись того самого места между лопаток, что даже при случайном касании лишало меня последних капель рассудка – и, словно покоряясь этому безмолвному дозволению, я излился с протяжным стоном, зарывшись щекой в овчину – и даже не сразу понял, что причина окутавшей меня темноты – мои плотно зажмуренные веки.

После пары толчков, которые я ощущал словно сквозь пелену тумана, внутренности захлестнуло тёплой волной, а рука, обхватившая меня поперёк ставшего липким живота, дрогнула, и над ухом раздался судорожный вздох – словно у ныряльщика, наконец-то показавшегося над поверхностью воды – после чего Кемисэ навалился мне на спину всей своей тяжестью, словно у него внезапно отказали все мускулы. Однако какую-то пару мгновений спустя он приподнялся, опираясь рукой о полати, и прерывающимся голосом бросил:

– П-прости.

Хоть все мои мышцы и суставы ныли так, словно я только что вышел из противостояния с медведем, я умудрился перевернуться на спину, вглядываясь в его лицо: больше всего я опасался прочесть на нём тот самый тип сожаления: «Не стоило в это ввязываться», а то и: «До чего же всё это на поверку отвратительно». Однако я так и не сумел толком разобрать, что на нём написано, ибо Кемисэ тотчас улёгся на полати рядом со мной и, обвив мои плечи рукой, спрятал лицо в изгибе шеи. Это должно бы меня раздосадовать, но прижавшееся ко мне тело в расхристанных одеяниях дарило такое ощущение покоя и умиротворённости, что, не заботясь более ни о чём, я приподнялся лишь затем, чтобы, взявшись за его бесчувственную руку, закинуть её к себе на шею, довершая объятие, после чего накрылся полой его халата и погрузился в самый сладкий сон за последние годы.


***

Проснулся я от того, что меня начал пробирать озноб: огонь в очаге догорел, и из отверстия дымохода под крышей тянуло холодом, а крохотное окошко уже давно налилось светом дня. Надо было встать, развести огонь и нагреть воду: сам бы я ограничился тем, что ополоснулся бы прямо в текущем рядом с хижиной ручье, но едва ли Кемисэ подобный способ будет по нраву.

Первое же движение отозвалось вспышкой боли. Превозмогая её, я попытался выбраться из-под руки Кемисэ, но он, не просыпаясь, лишь крепче обхватил меня – его, похоже, всё устраивало. Видя, что будить его всё равно придется, я поцеловал его в лоб, в переносицу и наконец приник к губам. Тут его глаза наконец распахнулись будто бы в мгновенном испуге, но настороженность в них мигом сменилась туманом неги, и он ответил на поцелуй, прижимаясь всем телом, а ладонь поехала вниз, собственническим движением ложась на ягодицу. Чувствуя, что он снова возбуждён, я поспешил перехватить его руку:

– Не-не-не, так не пойдёт, – и уселся на полатях, причём лицо исказила невольная судорога боли. Заметив это, он прикрыл рот ладонью, сокрушённо забормотав:

– Я же говорил, что ничего не умею… Что я натворил…

– Ничего такого, о чём следовало бы жалеть, – заверил его я.

– Ты больше… не захочешь?.. – бросил он, пряча взгляд.

– Захочу, – заверил его я, целуя в макушку склонённой головы. – Но вот не прямо сейчас. – Поскольку он по-прежнему не поднимал глаза, я обнял его за плечи и заверил, уткнувшись носом в волосы: – Конечно, тебе ещё есть чему поучиться… но, поверь, мне никогда не было так хорошо, как этой ночью.

Тут он наконец поднял голову, приникнув к моим губам с такой осторожностью, словно он целовал крылья бабочки:

– Я никогда не думал, что кто-нибудь может полюбить меня вот так.

– Ты заслуживаешь куда большего, – совершенно искренне ответил я и, понизив голос, добавил: – И всё же я рад, что твой первый раз достался мне.

– А кинчем [моё сокровище], – повторил он, зажмурившись.

– Брось меня так называть, а то зазнаюсь, – пошутил я.

– Тогда как будет «любимый»? – улыбнулся он в ответ.

Зардевшись от подобного вопроса, я бросил:

– Ирчи.

– Врёшь, – усмехнулся Кемисэ.

– А тебе откуда знать? – поддразнил его я. – Когда выучишь язык как следует, так узнаешь!

После этого я натянул рубаху и штаны и, поднявшись на ноги, сказал:

– Я пойду за водой, а как вернусь, разведу огонь – не замёрзнешь? – с этими словами я накинул на плечи Кемисэ полу дохи, однако тот решительно отстранил её:

– Я сам принесу воды, а ты отдыхай.

– Нашёлся тоже помощничек, – вздохнул я. – Много ты там натаскаешь, с одной-то рукой? – при этом я умолчал, что ему и вторую руку перетруждать ни к чему. Кемисэ же без слов наклонился к ведру и подцепил его пальцами недвижной прежде правой руки – ему удалось приподнять ведро на пару ладоней от пола, прежде чем оно выскользнуло из безвольных пальцев, с глухим стуком упав на земляной пол. При этом на лице Кемисэ появилось такое выражение, что я поспешил отречься от своих слов:

– Ладно-ладно, идём вместе! Только чур не жаловаться потом!

После того, как я помог Кемисэ одеться как следует, вручив ему пустое ведро, второе я вновь вложил в его правую руку, сжав его пальцы вокруг дужки своими, сам же прихватил кадушку под мышку – такой странной парочкой мы и двинулись к ручью. Там я велел Кемисэ:

– Набери вёдра, – и сам принялся пристраивать кадушку в заводи ниже по течению, чтобы в неё налилась холодная как лёд вода.

Видя, как Кемисэ неуклюже зачерпывает воду, я едва удержался от того, чтобы отобрать у него ведро, но смирил этот порыв. Стоило мне отвернуться, как ведро стукнулось о мою кадушку: видимо, не удержалось в замёрзших пальцах. Вытащив его, я подметил, что оно набралось ровно наполовину, и невозмутимо велел:

– Ну вот, а теперь второе.

Другое ведро Кемисэ кое-как вытянул сам, при этом разлив половину себе на сапоги. Вытащив изрядно потяжелевшую кадушку, я с трудом разогнулся и, подойдя к растерянно топчущемуся рядом с ведром твердынцу, взял его за руки – разумеется, холодные как ледышки – и принялся отогревать пальцы дыханием. На лице Кемисэ появилось невероятно сосредоточенное выражение, и я не сразу заметил, что неуклюже оглаживающие мои губы пальцы принадлежат правой руке.

Обрадовавшись этому немудрёному достижению, я обнял его, и правая рука скользнула мне на плечи, устроившись там умиротворяюще-согревающим грузом. Так мы и стояли, радуясь, что нам некуда торопиться, а в шаге от нас журчал ручей, и поневоле мне вспомнилась похожая сцена несколькими днями ранее – какой далёкой она казалась теперь!

Насладившись моментом сполна, я бросил:

– Ну что ж, пойдём обратно! – и собирался подхватить кадушку одной рукой, чтобы второй взять ведро, но Кемисэ заверил меня:

– Я сам донесу! – и, без труда подняв одно ведро, кое-как подцепил второе правой рукой – ему и впрямь удалось оторвать его от земли, чтобы переставить на какой-то шаг вперёд, затем – на ещё один. Пусть таким манером он провозился бы до ночи, я не стал ему мешать: вместо этого отнёс кадушку, по-быстрому затеплил очаг, после чего вернулся к своему горе-водоносу, чтобы забрать у него вёдра, и, по-видимому, вовремя: он выглядел совсем вымотанным этой немудрящей работёнкой.

***

Сказать по правде, прежде мне не доводилось проводить так много времени, целуясь и обнимаясь в своё удовольствие – во всяком случае с мужчиной: обычно эти мгновения были весьма краткими, да и далеко не всегда мне самому хотелось их продления. А уж то, с какой готовностью Кемисэ отзывался на малейший знак внимания, определённо было со мной впервые: мне поневоле подумалось, что теплом его в детстве не особенно баловали. Впрочем, учитывая, что он рос в приёмной семье, это было и не удивительно: как ни добры бывают те, что из великодушия приняли на воспитание чужих детей, свои-то всё равно ближе и роднее.

День так и пролетел незаметно – казалось, сумерки попросту задёрнули свою занавесь, не дожидаясь его конца. Глядя на темнеющее окошко жадным взглядом, Кемисэ бросил:

– Пожалуй, уже и ко сну собираться пора?..

– Так вот о чём у вас все помыслы, – шутливо упрекнул его я. – Готов поспорить, у вас отнюдь не сон на уме?..

Стоит ли говорить, что этим я изрядно его смутил: спрятав глаза, он даже малость отодвинулся от меня на лавке.

– Что же вы, господин Нерацу, – продолжал поддразнивать его я. – Отступитесь от своих слов? – Добившись недоумённого взгляда в свой адрес, я шёпотом продолжил, приблизив губы вплотную к его уху: – А как же необычайная награда, которую вы мне столь щедро сулили?

При виде того, как загорелись его глаза, я потянул его на полати.


***

Он было принялся вновь стаскивать с меня одежду, но я остановил его:

– Погоди, встань на колени. – Дождавшись, пока он усядется на пятки, я своевольно оседлал его бёдра, бросив: – Хочу видеть тебя. – С этими словами я неторопливо переплёл наши пальцы, впившись в его губы в довольно развязном поцелуе: я впервые позволил себе, лизнув его губу, проникнуть в рот языком, и он не возражал. Переместив его руки на свою талию, я обхватил его за спину и толкнулся бёдрами, ощущая, как моя твердеющая плоть упёрлась на его восставшую. Сам он, скованный моим телом, ничего не мог поделать, кроме как покориться дразняще-медленному ритму моих вздымающихся бёдер; не в силах терпеть, он потянулся к моему поясу, явно намереваясь подстегнуть темп, но я перехватил его левую руку, вновь заведя себе за спину. Не беря в толк, что я задумал, Кемисэ попытался было выдернуть руку, но я удержал его, с усмешкой бросив: – У тебя ведь есть и вторая рука, так ведь? – С этими словами я вовсе прекратил двигаться, ожидая его реакции.

Похоже, даже движение плеча, которым он перекинул руку вперед, далось Кемисэ с трудом, однако он и впрямь принялся развязывать узел едва подчиняющимися пальцами, уткнувшись лбом мне в плечо – провозившись какое-то время, он, пару раз порывисто дёрнув, ещё сильнее затянул узел, так что справиться с ним не оставалось никакой возможности. И всё же Кемисэ не оставлял очевидно безнадёжных попыток – за одно это можно было преисполниться уважением к нему.

Наконец, отпустив его запястье, я сам принялся за узел и парой выверенных движений распустил его, вновь ухватив Кемисэ за левое запястье, которое принялся целовать, пока он приканчивал узел парой движений. После этого мы справлялись с одеждой вместе – как с моей, так и с его. Неторопливо спуская халаты с его плеча, я покрывал поцелуями его плечи и шею, возобновив движение, и вскоре Кемисэ начал хватать воздух с короткими стонами, переходящими во вскрики, изо всех сил прижимая меня к себе за талию. Продолжая целовать его шею, я запустил руку между нашими телами, принимаясь оглаживать притиснутую друг к другу горячую плоть, и капельки влаги с моей вспотевшей кожи размазывались по его груди – безупречно сухой и гладкой. Наконец он выгнулся, излившись мне на руку – вскоре и я с удовлетворенным вздохом опустился на полати, прижавшись к нему в последний раз.

Стерев слезинку, выступившую в уголке глаза Кемисэ, я хотел было натянуть одежду ему на плечи, но тут моё внимание привлекла тёмная полоса на правой руке – прежде я не обращал на неё внимания: хватало других поводов для волнения. Проведя пальцем по её неровной поверхности, я спросил:

– Что, рана ещё не зажила? Это ж было, кабы вспомнить… – Я нахмурился, восстанавливая в памяти первую схватку с людьми Коппаня. – Недели три назад уже, вроде, должна бы зарубцеваться.

Кемисэ поспешил натянуть рукав, кратко бросив:

– Зажила, – причём в его голосе мне послышалась чуть ли не злость.

– Так а в чём тогда дело? – растерялся я. – Ты должен сказать мне, если там что не так.

– Всё так. – Поколебавшись, он нехотя вновь спустил рукав – на какое-то мгновение: – Это – новая кожа, взамен повреждённой, – после чего вновь спрятал шрам, словно стыдясь. Однако он не препятствовал мне, когда я запустил руку за ворот, чтобы посмотреть на его левое плечо: рана на нём уже затянулась похожей сероватой коркой, слегка бугристой на ощупь, будто чешуя ужа – это тем паче поражало по контрасту с окружающей шрам безупречно гладкой кожей.

Запустив руку под мою рубашку, он бережно провёл по спине:

– У тебя ведь тоже есть свои шрамы.

– Ты прав, в этом мы похожи, – усмехнулся я, не особенно желая развивать эту тему. Вместо этого я предложил: – А ну-ка обними меня! – Когда Кемисэ с готовностью обхватил мои плечи левой рукой, я добавил: – Как следует! – и он, поднатужившись, закинул правую руку мне на шею, после чего запустил непослушные пальцы в волосы.

– Вот теперь всё как подобает, – похвалил его я.

На сей раз мы спали как полагается: на чистой постели, под тёплым одеялом – засыпая, я полагал, что на сей раз и сам полдня не вылезу из кровати, пока очаг окончательно не прогорит, а у нас от голода не подведёт животы. Однако явившийся мне сон вовсе не располагал к беззаботной неге.

***

Я очутился перед глухой каменной стеной – она уходила в такую вышину, что видно было лишь рассечённое ею хмурое небо. В этой стене не было ни единого окна или двери, и всё же я зачем-то бродил вдоль неё в бесплодных попытках проникнуть внутрь. Влажный камень под пальцами обжигал холодом, сковывающим не только руки, но и душу. Из-за стены слышались приглушённые голоса – то смутно знакомые, то совсем чужие, мужские и женские, старые и юные. Они молили о помощи, но я даже не знал, кого – меня они видеть не могли, равно как и знать, что я совсем близко, за стеной – я же отчего-то не решался окликнуть этих людей, будто боялся дать ложную надежду.

Внезапно из-за стены раздался окрик, краткий, словно карканье вороны, и всё же явно принадлежавший человеку. Я резко развернулся, но моим глазам предстала лишь простёршаяся до самого горизонта серая равнина, бескрайняя и бесплодная. Стоило мне отвернуться, как окрик раздался снова, отчего меня будто прошило молнией, заставив вновь обернуться, причём мне показалось, что в этих отрывистых звуках я узнаю своё имя – и вновь ничего.

Так повторилось ещё несколько раз, пока я не решился развернуться спиной к стене, поджидая то неведомое, что меня окликало – лопатки обдало холодом, и внезапно унылая равнина зарябила перед глазами, а в мои плечи вцепились невесть откуда взявшиеся руки, пригвождая меня к камню. Я рванулся изо всех сил, однако руки держали намертво, а в ушах раздался вкрадчивый шёпот:

– Тебе останется лишь смотреть.

На равнине замелькали какие-то смутные тени: мне показалось, что я вижу скачущих коней, сполохи мечей, бредущие куда-то толпы народа; больше всего на свете мне хотелось опять развернуться лицом к стене, чтобы ничего этого не видеть, но неведомый голос продолжал настаивать:

– Смотри, смотри!

***

…Я очнулся от того, что Кемисэ тряс меня за плечо, на его лице застыла тревога.

– Ты говорил во сне, – поведал он. – Что тебе привиделось?

– Обычный кошмар. – Отделавшись этим, я вновь улёгся, не желая вспоминать этот сон.

Однако Кемисэ не унимался: опираясь на локоть, он навис надо мной:

– Сначала ты говорил что-то непонятное, а потом: «Отпусти меня!»

Бросив на него удивлённый взгляд, я спросил:

– Разве? Тебе показалось. – Видя, что он никак не желает успокоиться на этом – вместо того, чтобы лечь, он уселся на полатях, созерцая пляшущие на стене красноватые отблески очага – я шутливо добавил: – Давай-ка спи, а то утром тебя будет не поднять.

– Помнишь, тогда, когда ты свалился в реку… – вновь заговорил он.

– Опять будешь винить меня за безрассудство? – усмехнулся я.

Но он мотнул головой:

– Тогда, когда ты лежал в беспамятстве, ты тоже говорил во сне. Эгир сказал, что это был язык склави. Это правда?

Я не на шутку задумался, прежде чем ответить: откуда мне знать, какие отношения у твердынцев со склави? Судя по напряжению, угадывающемуся в его голосе, этот вопрос Кемисэ задал отнюдь не из праздного любопытства. Решив наконец, что правда всё равно так или иначе выплывет наружу, я честно ответил:

– Ну да, моя мать – склави.

По правде, я ожидал какой угодно реакции, но уж никак не того, что его приподнятые плечи тотчас расслабятся:

– Значит, Эгир был прав.

– И что? – не удержался я. – Он что-то имеет против склави?

Кемисэ пожал плечами:

– Вряд ли – иначе он бы так за тебя не беспокоился. – На моё хмыканье он добавил: – На самом деле, ты ему очень нравишься – тем, что ты такой самостоятельный и смелый в столь юные годы. – Понизив голос, он прибавил: – И мне тоже.

– Ну, ты-то ему всяко нравишься больше, – буркнул я, изрядно смущённый таким признанием. – Ты бы видел, как он убивался над тобой, когда ты лежал раненый.

Помедлив, Кемисэ неожиданно бросил, глянув на меня искоса:

– Я тоже полукровка.

– Это как же? – вырвалось у меня. – Ты ж твердынец – а они, вроде, не выходят наружу… Или… у вас там несколько народов живёт? – не на шутку призадумался я, понимая, что ничего не знаю о твердынцах – возможно, Дару был отчасти прав, говоря, что мне не помешало бы разузнать о них заранее.

– Я наполовину человек, – скороговоркой бросил он таким тоном, каким иные признаются в тяжких грехах – чтобы сказать поскорее, пока не иссякла решимость.

Стоит ли говорить, что этим он окончательно поставил меня в тупик – мои брови так и съехались к переносице, так что вид у меня, должно быть, сделался преглупейший.

Теперь он, напротив, выталкивал слова по одному, словно они застревали в горле, будто колючки, причиняя невыносимые страдания:

– Была… война. Меня… зачали… в плену.

Эти шесть слов поразили меня подобно грому – в памяти мигом всплыло, как Кемисэ трясся от страха, повторяя: «Они пришли за мной».

– Вот это я вижу во сне, – потупился он.

Я не знал, что на это сказать – и потому просто обнял его, притягивая к себе, ощущая, как его вновь бьёт мелкая дрожь. Чувствуя, что я просто обязан ответить на это признание, я поведал:

– Я видел стену, за которой были какие-то люди – кажется, они меня звали. Потом меня сзади кто-то окликнул, я повернулся – и меня схватили за плечи руки, выросшие прямо из стены, а перед глазами началась какая-то нелепица. Сущая глупость, правда ведь?

Кемисэ медленно погладил меня по волосам, и вот так, не размыкая объятий, мы улеглись на полатях, чтобы проспать до утра без сновидений.



Кемисэ

Когда я лежу рядом с Ирчи у очага, ещё источающего ровное красноватое свечение, мне вспоминаются предания про далёкое море, чьи волны омывают теплом, унося прочь всякое воспоминание о холоде – их ласковое прикосновение завораживает, подобно танцу водорослей, длинных, словно волосы богинь. Я никогда не мог взять в толк, как наши дальние предки могли покинуть столь чудесное место – почему не пожертвовали жизнью, зайдя поглубже в эти обволакивающие лаской воды, не опустились на дно, раскинувшись на его мягком ложе, без сожалений выпустив из груди последний воздух – чтобы остаться здесь навек, слиться с морем, вечно качаться на его волнах, которые медленно разбирают тебя по крупице, делая единым целым с собой. Я бы остался.

Я бы остался. Но моё море иное – оно не готово с бесстрастной благостью принять всё, что ему предложат, его волны отталкивают, выкидывая на берег при малейшей попытке зайти поглубже.

Как будет «любимый»? Если бы ты знал, что в душе я называю тебя куда более нежным словом, исполненным счастливой обречённости, ликующей тоски, зашедшей в тупик надежды.

Мне кажется, что мы оба, сами того не замечая, угодили в капкан, словно муха в патоку. Время, которое я отчаянно желаю остановить, сгустилось, заставляя болезненно переживать каждое мгновение радости: я будто стою на краю обрыва, откуда мне рано или поздно придётся прыгнуть, и тяну время – вот я ещё дышу, вот ещё бьётся сердце… Эти мгновения – словно долгий праздничный день: поначалу кажется, что он длится бесконечно долго, но слишком быстро заканчивается.

И всё же я был бы худшим из неблагодарных, если бы осмелился жаловаться, что дарованное мне счастье оказалось слишком коротким, зная, что в мире есть те, кому не перепало и крупицы. Коснувшись плеча засыпающего Ирчи, я вжимаюсь лицом в изгиб его шеи – просто потому, что могу – и полной грудью вдыхаю горьковатый запах остывающего пота, который поневоле будит в теле куда более отчётливые воспоминания, чем те, на которые способен разум.

Я знаю одно: я не уйду по доброй воле. И даже если эти волны выбросят меня на берег, я войду в них снова.


Примечания:

В венгерском названии главы Belemerülni - в букв. пер. "погрузиться", но также имеет значение "баловаться" и даже "обручиться".

[1] Дёршабб – Gyorsabb – венг. «быстрее». Тёбб – Több – венг. «больше, ещё».


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 35. Трепет – Borzongás (Борзонгаш)

Предыдущая глава

Это - версия главы с рейтингом NC-17 для читателей, достигших 18 лет (и знающих, на что идут...), глава с рейтингом R находится здесь.


Ирчи

Сон так и не вернулся, но пробуждение было лучше любого сна. Я долго боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Кемисэ, который так и спал, уткнувшись носом мне в шею. Наконец я решился осторожно приподнять лежащую поверх моей недвижную руку, уповая на то, что он все равно не почувствует – однако же он тотчас открыл глаза, сонно попросив:

– Ирчи, не уходи.

– Мне нужно принести тебе поесть и отвар – кто вчера опять кровью кашлял?

– Не надо ничего, – произнес он ощутимо осипшим голосом, и сердце вновь заныло непрошеной болью.

читать дальшеРазвернувшись, я осторожно коснулся губами его губ – не так, как вчера, когда казалось, что мой разум затопила шумная река, снося все препоны. Чего я не ожидал – так того, что он сам подастся навстречу и в попытке углубить поцелуй прижмётся к моей груди, цепляясь за меня левой рукой, будто утопающий. От подобной близости меня тотчас окатила волна жара, но, по счастью, на сей раз мне удалось сохранить способность здраво мыслить, так что все, что я себе позволил – осторожно запустив руку под рубаху, погладить его по спине, наслаждаясь мягкой гладкостью кожи – будто касаешься запястья девушки – да что там, новорождённого младенца. Мои пальцы почти тотчас наткнулись на шрам от извлеченной стрелы, но вместо того, чтобы отпрянуть, они принялись ходить кругами вокруг рубца, воскрешая горькие воспоминания о том дне, когда я думал, что он умер.

Под моей рукой его тело изгибалось, будто от щекотки, и можно было бы подумать, что ему не нравятся подобные прикосновения, но я чувствовал, что ему это тоже доставляет удовольствие. Переместив руку, я прошелся по груди и спустился к животу – с его губ сорвался слабый, будто вопросительный, стон, и он тотчас прикусил губу.

Восприняв это как благоприятный знак, я запустил руку между ног – для меня не стала неожиданностью его «боевая готовность», а вот что стало – так это внезапный удар по руке, стоило мне продвинуться чуть дальше, совсем не шуточный – по правде говоря, мне с перепугу показалось, будто меня треснули не ладонью, а чем-то тяжёлым, вроде кочерги или полена. Я машинально отдёрнул руку, а Кемисэ столь же стремительно отпрянул, прижавшись к стене, причём в его глазах сверкала прямо-таки колючая настороженность – казалось, стоит мне сунуться, и за мою жизнь никто уже не даст и ломаного гроша.

Сказать, что для меня это стало полной неожиданностью, не покривив душой я бы не смог – равно как и того, что мне не доводилось сталкиваться с подобным раньше: сперва кто-то, казалось бы, проявляет самое горячее желание «прогуляться с тобой по саду наслаждений», как говаривал мой знакомый лантош , а как доходит до дела – так празднует труса, глядя на тебя, словно на вестника из Нижнего мира. Хорошо хоть, одно воспоминание о подобной попытке обыкновенно пробуждает у них такой стыд, что они в жизни не решатся упомянуть об этом.

Поэтому я не то чтобы был ошарашен и раздавлен – вовсе нет, более того, где-то в глубине души я был уже готов к подобному исходу, ведь до сих пор все чересчур уж радужно складывалось – вот только обидно было, что это случилось именно с Кемисэ. В очередной раз прокляв себя за то, что не сдержался накануне, я поднял ладони, словно возвещая об отступлении, и заверил:

– Всё, видишь, я больше не буду! Прости, если я тебя обидел, но мне показалось… – осекшись, я беспомощно мотнул головой и спустил ноги с полатей, поворачиваясь к нему спиной.

Сказать по правде, я понятия не имел, что буду делать дальше – ведь ясно, что после случившегося возвращения к прежнему быть не может, более того, моё присутствие рядом с ним становится откровенно неуместным – но, сказать по правде, в этот момент меня это не слишком волновало, ведь я был слишком занят тем, чтобы одеться, не давая заметить, как сильно дрожат мои руки.

Однако, стоило мне вновь опуститься на полати, чтобы обуться, как я тотчас почувствовал прикосновение руки к локтю, а затем Кемисэ, придвинувшись ближе, обхватил меня левой рукой за плечи – сперва робко, потом крепче, и прошептал:

– Это ты меня прости. Я такой… неблагодарный.

– Да о чём ты вообще? – окончательно растерялся я, не решаясь обернуться. – Если считаешь, будто чем-то мне обязан, то это хрень собачья, уж прости за грубое слово. Это я тебе обязан по гроб жизни, если уж на то пошло. – Проведя рукавом по лицу, я добавил: – Так что давай забудем это – и дело с концом. – Я будто со стороны слышал, как отрывисто и жёстко зазвучал мой голос, но поделать с этим ничего не мог.

– Не хочу я ничего забывать, – пробормотал он, придвигаясь ещё ближе, и опустил ладонь мне на запястье. Подняв мою кисть, он подержал её на весу, будто в нерешительности, а затем, заведя мне за спину, опустил себе между ног, заставив меня замереть от неожиданности. Придя в себя, я принялся двигать ладонью вверх-вниз, хоть в подобном положении это было довольно неудобно, и все же не решался повернуться, боясь вновь сделать лишнее движение.

Он же, в свою очередь, вновь обхватил меня левой рукой, опустив ладонь мне между бёдер, отчего все тело будто прошило молнией. Мне самому пришлось закусить губу, еле удерживая рвущийся с губ стон – сказать по правде, не ожидал от себя подобной реакции, но под его рукой я внезапно ощутил себя зелёным мальчишкой, который лишь недавно проведал о своих запретных желаниях – а быть может, сказалось то, что мне и впрямь давненько не приходилось переживать ничего подобного.

Мои бёдра принялись двигаться словно сами по себе, помогая его неопытной руке – опять же, он ведь правша – а мимолётные судороги ставшей скользкой под моими пальцами плоти давали понять, что для него разрядка уже близка. Движения его ладони становились всё более резкими – казалось, они лишь дразнили меня своим рваным ритмом. От того, что его плечи плотно прижимались к моим, я ощущал и сводящий с ума контраст грубой ткани и гладкой кожи, и словно противоречащее её прохладе ускоряющееся сердцебиение, и щекочущее мочку уха прерывистое дыхание. Эти незамысловатые, но при этом запредельные ласки заставляли меня раз за разом выдыхать:

– Ох, Кесе… – смазывая его имя в череду шелестящих звуков.

– А кинчем… – выдохнул он в ответ, и его бёдра конвульсивно сжались, а мою руку обдало горячей влагой, но я не спешил убрать её, пока его мышцы не прекратили содрогаться. После этого я собирался было высвободиться, Кемисэ удержал меня, прилежно возобновив движения ладони, осторожно сжимающей мою плоть – на сей раз мне не потребовалось много времени, чтобы поток пламени пробежал и по моим жилам, окатив с макушки до кончиков пальцев, и я в забытьи шептал:

– Ийен, ийен, эйдешем … [Вот так, дорогой…]

После этого он вновь обнял меня за плечи, не спеша отстраняться. Я же, еще не вполне восстановив сбившееся дыхание, положил руку поверх его и пообещал со всей искренностью, на какую был способен:

– Я никогда не стану делать того, что тебе не по нраву – тебе достаточно сказать.

Словно почуяв в моих словах упрёк, он приподнял мой рукав, явив на свет божий уже наливающийся чернотой синяк.

– Прости, – вновь бросил он севшим от раскаяния голосом.

– Это небольшая плата за все последовавшее, – с усмешкой выдохнул я, роняя руки на колени.


Кемисэ

Всё должно было происходить иначе – эта мысль не оставляла меня даже в то мгновение, когда моё тело растворилось в тепле его рук.

Я никогда не думал, что ощущение преступления будет именно таким – мне казалось, что мимолётное блаженство должно смениться ощущением ужаса, горечи, тоски по утерянной чистоте – замарав свою душу и тело, ты уже никогда не будешь прежним. Поневоле я задаюсь вопросом – не это ли ощущала Аменэу, впервые изменив супругу? Если это и вправду было так, то, пожалуй, теперь я могу понять, почему, оступившись один раз, она продолжала делать это впредь вместо того, чтобы в ужасе отвернуться от своего преступления. Не её ли кровь виной тому, что и я пал жертвой сходного прегрешения?

«Я – преступник», – шепчу я в пустоту, глядя на пробивающиеся в окно тусклые зимние лучи, когда Ирчи ушёл, вновь застелив постель чистым бельём. Пытаясь осознать это, я и впрямь чувствую, как что-то во мне безвозвратно переменилось, словно в тот день, когда зимняя стужа сменяется весенним теплом – ещё до того, как упали первые капли и осел влажный снег, в воздухе ощущается мимолётное дуновение новой жизни, чего-то всякий раз неизведанного, сколько через это ни проходи.

Но на сей раз я отлично сознаю, что весне моей любви суждено стать последней, и потому отчаянно ловлю каждое его мгновение, чтобы сохранить его в памяти. Горячие прикосновения до сих пор ощущаются на коже столь явственно, что, кажется, будут полыхать на ней до скончания дней, будто клеймо, которое я добровольно себе поставил.

«Теперь я не такой, как вы, – мысленно обращаюсь я к тем, кого покинул – нынче и вправду навсегда. – Я по доброй воле отказался от того, чем дорожил превыше всего на свете – и кто знает, обрёл ли что-нибудь взамен. Я знаю лишь одно: заслужить непредвиденный дар можно, лишь отрекшись от всего, что предназначалось тебе судьбой. Лишь вступая в этот мир нагим, босым и безымянным, можно переродиться, получив новое имя – подобно тому, как наши предки, забыв самих себя, уходили в пещеры, чтобы, обретя крылья, воспарить в небеса. Мой отец не пережил этого перерождения – переживу ли его я?»


Ирчи

Стоит ли говорить, что забот после этого у меня поприбавилось – в частности, пришлось мне опять заняться стиркой. Хайнал уже начала поглядывать на меня с удивлением, видимо, заподозрив, что от пережитых бед я малость тронулся умом, помешавшись на чистоте.

Впрочем, это ничуть не умаляло охватившей меня блаженной неги – даже то, что теперь казалось, что все видят произошедшую во мне перемену, будто у меня на лбу все написано, в кои-то веки нимало не заботило. Впрочем, быть может, все это мне мерещилось, потому как дал понять о том, что о чём-то догадывается, один лишь Дару: вручая очередную порцию целебного отвара, на вопрос, не собирается ли он осмотреть господина, он отстранённо бросил:

– К чему? Твоё общество ему сейчас нужнее.

На моё сбивчивое:

– Ну да, конечно, знакомое лицо, как-никак – они не больно-то жалуют новых людей, – он лишь махнул рукой:

– Батьке своему это расскажи, который мало тебя порол.

– Ну, знаете… – вспыхнул я, оторопев от возмущения.

– Сам в это ввязался – расхлёбывай теперь, – сурово бросил Дару, пресекая всякие возражения, но потом, смягчившись, добавил: – У всякого своя стезя – как ни петляй, всё одно выйдешь на неё.

С этими словами он удалился, оставив меня раздумывать над его словами, стоя с плошкой в руках. В конце концов я пожал плечами, рассудив, что не для моего ума все эти премудрости, и отправился к тому, кто сулил мне море счастья, не ставя передо мной сложных вопросов.

Напоив Кемисэ отваром, я вновь не удержался от того, чтобы поцеловать его в горьковатые губы, а после – перейти на шею, белую и тонкую, будто у журавля. Затем пришлось вновь вернуться к губам, потому как с них сорвался тихий стон – тут-то я впервые посетовал про себя, как тесен этот дом и столько здесь народу. Взявшись за запястье его правой руки, я принялся за костяшки пальцев, спрашивая:

– Чувствуешь что-нибудь?

Он старательно кивал головой, но, как мне казалось, исключительно чтобы мне потрафить – впрочем, хотя бы не ударялся в слёзы при виде своей бесчувственной руки, и на том спасибо.

Ночью я позволил себе немного вольностей: вовсе стянув с Кемисэ рубашку, чему тот нисколько не препятствовал, я накрыл его своим телом и, пристроившись между бёдер, просто терся об него, не выпуская из объятий и не отрываясь от его губ – не только ради сладости поцелуев, но и чтобы заглушать рвущиеся с них стоны – пока он не запрокинул голову, подставляя мне белоснежное горло с беспомощно трепещущим кадыком.

– Назови меня так снова, – попросил он, опуская ладонь на мою руку, которой я спешно навёрстывал свое опоздание.

– Кесе, – выдохнул я ему в ухо, меняя местами наши ладони и задавая ему темп. – Кесе…


***

– Какая всё-таки жалость, что мы так и не смогли тогда попасть в ту хижину за рекой, – неожиданно для себя самого бросил я на следующий день, занимая время вырезанием очередной ложки из свежей баклуши, которых с утра пораньше набил во дворе.

– Я тогда чуть не умер со страху за тебя, – проворчал Кемисэ, который сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и явно отчаянно скучал – кроме накатывающего кашля да моей пустой болтовни развлечений для него не предвиделось никаких. На его робкие попытки вновь залучить меня к себе в постель я ответил с беззастенчивым смехом: «Ну нет, ещё надоем тебе прежде времени, начнёшь на других заглядываться».

– Прям-таки чуть не умер, – ухмыльнулся я. – Надо было тебе уже тогда отогревать меня своим телом – быстрее бы поладили.

– Я же не знал, как тебе это понравится, – потупился он, похоже, и впрямь сожалея об этом. – Ты тогда заглядывался на Инанну.

– А может, просто хотел тебя расшевелить, – продолжал поддразнивать его я. – Будто не знаешь, как это бывает.

– Нет, не знаю, – угрюмо парировал Кемисэ. – Видимо, подобные методы в ходу только у людей. – Чувствуя, что невольно задел его этим, я поспешил сменить тему:

– Как бы то ни было, уж поверь, эта хижина того стоила – если бы ты сам мог взглянуть на нее своими глазами, ты бы согласился. – Добившись заинтересованного взгляда, я осторожно закинул удочку: – А ты хотел бы там побывать? Разумеется, когда Дару позволит.

Само собой, его глаза тотчас загорелись: что ж поделаешь, ему ужасно наскучило сидеть в четырёх стенах, даже с неплохой компанией. Радуясь тому, что мой немудрёный маневр увенчался успехом, я не спешил посвящать Кемисэ в тайные помыслы, связанные с этим походом.

Дару на мое сообщение о том, что господин Нерацу вновь рвётся навстречу приключениям, лишь пожал плечами:

– Молодо-зелено… Ты там присматривай за господином, чтобы не расхворался.

– И что, не станете возражать? – возликовал я, всё ещё не веря, что задуманное свершится столь скоро.

– Опасности для жизни нет, – вновь пожал плечами талтош. – А проследить за остальным – в твоих же интересах.

Заручившись согласием Дару, я тотчас принялся собирать вещи: пусть я и хвастал, будто в той хижине есть всё потребное для жизни, одно дело – изголодавшиеся путники, которым и чёрствая корка покажется званым пиром, и совсем другое – когда ведёшь туда того, кому жаждешь всячески угодить. Взвалив на спину заплечный мешок, я понял, что малость переборщил с припасами – у меня даже мелькнула мысль, не одолжить ли осла или мула, но брать вьючное животное, когда двое всего-то навсего хотят прогуляться – верх нелепости.

Вечером я радостно заявил Кемисэ:

– Если ночью не будешь кашлять, завтра поутру сможем выйти!

Предвкушая завтрашнее приключение, я совершенно целомудренно заключил его в объятия – для тепла, а не для чего-то иного – и тотчас заснул.

Хоть мой сон и был крепок, среди ночи я пробудился от того, что Кемисэ натужно кашлял в подушку, всеми силами пытаясь заглушить звук. Видя, что я проснулся, он закашлялся ещё пуще, поглядывая на меня виноватым взглядом, словно ожидал, что я вновь обрушусь на него с попрёками. Ничего не говоря, я молча снял с печи плошку с теплым отваром и, придерживая за плечи, помог выпить – после этого кашель утих, но мы так и остались сидеть в обнимку, закутавшись в одеяло.

– Ты не будешь говорить Дару? – с надеждой бросил Кемисэ после продолжительного молчания.

Я с улыбкой покачал головой.


Примечания:

Трепет – венг. Borzongás (Борзонгаш) – душевное волнение, мурашки по коже, предвкушение, страх.

[1] Лантош – венг. lántos, «менестрель», от lánt – лютня.

[2] Ийен - венг. Ilyen – в пер. с венг. «вот так». Эйдешем - венг. Édesem – в букв. пер. с венг. «мой сладкий», но слово «édes» широко употребляется также в значении «дорогой (близкий)», в частности, мама и папа в современном венгерском будет «édesmama» и «édespapa».


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 34. Притяжение – Vonzalom (Вонзолом)

Предыдущая глава

На завтра Кемисэ с утра пораньше вновь принялся упрашивать – мол, хочет на улицу, и всё тут. К пущему моему неудовольствию, Дару занял его сторону: если господин и впрямь чувствует себя хорошо, отчего бы ему не выйти ненадолго? Пришлось мне волей-неволей подчиниться.

Помогая Кемисэ засунуть неподвижную руку в рукав верхнего платья, я с горечью думал, что, будь моя воля, не выпустил бы его отсюда, по меньшей мере, до весны – да и то лишь тогда, когда за ним явится целый отряд его сородичей, чтобы сопроводить до Цитадели в целости и сохранности. Пусть разумом я понимал, что эта крохотная комнатка – далеко не самое надёжное убежище для твердынца, в глубине души я продолжал считать её единственным оплотом тепла и безопасности.

читать дальше– Я никогда не любил сидеть взаперти подолгу, – заговорил он, словно прочтя мои мысли. – Даже поздней осенью, когда мои сородичи почти не покидают домов, я выходил на охоту и за травами – разумеется, не в такой лютый холод, как там, на перевале.

– Вот оно что, – бросил я, подавая ему штаны, которые он неловко принялся натягивать одной рукой. – Выходит, совсем как я – тоже начинаю на стенку лезть, когда приходится зимой сидеть сиднем без работы, и хожу на охоту, чтобы хоть немного развеяться – вот на этой самой Подкове, по той тропе, где мы шли, как-то бывал и зимой.

– Так тебе, наверно, тоже тяжко тут сидеть, – тут же встревожился он.

Я только рукой махнул, отшутившись:

– Чего-чего, а приключений мне хватит на всю зиму вперёд; после подобного перехода я был бы вовсе не прочь поскучать месяцок-другой.

Видимо, это вполне успокоило его совесть – дальше он одевался уже молча, под конец позволив мне его обуть. Когда Кемисэ набросил плащ, я дёрнул за край широкого капюшона, натягивая его пониже.

– Что ты делаешь? – недовольно спросил он, поправляя капюшон, но я не преминул повторить свой манёвр, пояснив:

– Ты что, хочешь, чтобы на тебя глазела вся деревня?

После этого он уже не возражал, покорно следуя за мной.

Сказать по правде, я думал, что его желание подышать свежим воздухом ограничится походом во двор, где я уже по привычке принялся указывать на все подряд:

– Забор, колодец, ворота…

Наверно, в глазах попадавшихся нам на пути домочадцев Дару это выглядело весьма странно, но мне до этого и дела не было. Однако, покружив по двору, Кемисэ заявил:

– Мы можем выйти на улицу?

Сперва я хотел было окоротить его, но затем рассудил, что, пожалуй, то, что его уже тянет со двора – хороший признак, и потому вместо этого спросил:

– А куда тебе хочется?

– Не знаю, – бросил Кемисэ, уставясь на свои расшитые сапоги. – Мне всегда нравилось бродить по безлюдью.

– За этим-то дело не станет, – пообещал я и задами повёл его к реке, туда, где вчера стирал бельё.

Выйдя на берег, он застыл, глядя то на серую воду, уже подернувшуюся льдом у берега, то на кусты за рекой, на которых весело щебетали пичужки.

– Может, вернёмся? – предложил я, когда он за довольно продолжительное время так и не выказал желания двинуться дальше: на промозглом воздухе даже я успел продрогнуть от неподвижности.

Но Кемисэ лишь мотнул головой, даже не обернувшись.

Тогда я накинул ему на плечи свою доху, велев:

– Садись, в ногах правды нет.

Он послушно опустился на влажную пожухлую траву, придерживая мохнатые полы, и вопросительно воззрился на меня. Сам же я собирался мужественно изображать, что мне ничуть не холодно, подбадривая себя мыслью, что я ведь не чета их хлипкому народцу – однако, лишившись своей овчины, был вынужден обхватить себя руками, а зубы против воли пустились отплясывать собственный танец.

Не говоря ни слова, Кемисэ откинул полу объёмистой дохи, и я, наплевав на всё, опустился рядом с ним, ныряя под теплый мех, как тогда, на перевале, когда мы только-только остались без палатки. Хоть сейчас, когда мы сидели бок о бок, полы не сходились, мне более чем хватало и половины дохи – и ему, судя по всему, тоже.

Прижимаясь к его боку, я бездумно обхватил Кемисэ за плечи, уже воспринимая это как своё святое право, и принялся таращиться на реку так же, как и он. Удивительное дело, но мне самому совершенно не хотелось сдвигаться с места при всей моей обычной непоседливости – сидеть на сыром берегу и слушать плеск воды, перемежаемый птичьим щебетом, было так же уютно, как смотреть на пляшущий в печи огонь, когда за окном метет пурга.

Я давно уже не испытывал подобного ощущения полного умиротворения – когда ничего на свете не желаешь так сильно, как того, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Вместе с тем меня кольнуло осознание, что, быть может, этому никогда больше не суждено будет повториться, потому что совсем скоро Кемисэ сгинет в своих пещерах, я же – затеряюсь на пыльных и грязных дорогах… При этой мысли я невольно сжал его плечи крепче, отчего Кемисэ вздрогнул, и я тут же ослабил хватку. Он же, напротив, придвинулся ближе, и я бездумно брякнул:

– Вот было бы здорово, если бы мы могли зимой болтаться по твоим горам вместе – свои умения я уже доказал на деле, да и от моей стряпни тебя, вроде, не воротит… – Едва эти слова сорвались с языка, как я тотчас досадливо одёрнул себя: – Впрочем, что я несу! Кто ж меня пустит в эту вашу Цитадель? – «Если за долгие годы службы Верек так ни разу и не пересекал порога Твердыни», – заключил я про себя. Кемисэ не ответил, лишь смерив меня пристальным, до жути серьёзным взглядом.

Чувствуя себя неловко, я заёрзал на месте:

– Может, пойдём обратно? Дару, небось, думает, что я тебя потерял, и потому сам не решаюсь явиться.

Он кивнул, неожиданно спросив:

– Как будет на твоем языке «сокровище»?

– Кинч [1], – ответил я, не задумываясь.

– А «моё сокровище»?

– А кинчем [2].

Когда он повторил за мной, у меня неведомо отчего сладко заныло сердце, а щёки вновь запылали. Отвернувшись, я поспешно поднялся с земли и помог встать Кемисэ, стараясь не смотреть ему в глаза.


***

После возвращения я сам предложил возобновить обучение, устроившись на лавке с шитьём – на сей раз решил подлатать собственное снаряжение. Я рассеянно отвечал на вопросы Кемисэ, лишний раз прошивая лямку сумы – мне показалось, что она малость поистёрлась – и про себя сокрушался о сгинувшей палатке, гадая, когда же я теперь обзаведусь новой. С палатки мои мысли перешли на злополучного мула, который своим бегством поставил нас в столь затруднительное положение, когда Кемисэ внезапно закашлялся на слове «восемнадцатилетний [3]» – я как раз учил его, как правильно сообщать свой возраст моим сородичам. Понаблюдав за тем, как он безуспешно пытается откашляться, я с силой опустил ладони на колени:

– Ну что, допрыгался? – при этом я поймал себя на том, что в сокрушённый голос закралась-таки злорадная нотка. – Пойду попрошу у Дару приготовить отвар.

По правде, я и сам неплохо справился бы с этой немудрёной задачей – недаром же я в детстве столько раз помогал матушке готовить снадобье для занемогших братцев – но рассудил, что лучше уж предоставить это знающему человеку, тем паче, что после такого серьёзного ранения я не мог поручиться, что моё варево не навредит.

Кемисэ замахал на меня рукой, с трудом выдавив:

– Не нужно, сейчас пройдёт!

– Ага, уже, – сурово бросил я и собрался было выйти, но, заметив кровь на его рукаве, не удержался от того, чтобы, присев на край полатей, потрепать его по спине: – Я тотчас же вернусь!

Как и следовало ожидать, Дару воззрился на меня подозрительным взглядом:

– Господину опять неможется?

– Опять, – потупился я. – Видимо, ему всё же не стоило так рано вставать…

Мои надежды на то, что староста, снабдив меня снадобьем, оставит нас в покое, само собой, не оправдались – он пожелал незамедлительно осмотреть твердынца. Как назло, стоило ему показаться в дверях, как Кемисэ вновь зашёлся тяжким кашлем.

– Сколько времени вы были на улице? – уставил на меня обвиняющий взгляд Дару.

– Ну, господин пожелал прогуляться к реке, – при этих словах я вновь упёр свой взор в половицы. – А дальше мы не заходили, нет… – Повинуясь немигающему взгляду талтоша, я нехотя добавил: – И у реки немного посидели… Я предлагал господину пойти домой, а он не пожелал…

– А голова у тебя на что? – выплюнул Дару, наконец-то переключившись на твердынца. После того, как староста закончил осмотр, сообщив, что теперь господину несколько дней точно не светит никаких прогулок, я увязался за ним, вопрошая:

– Это опасно? Вы сможете его вылечить?

– Может, и опасно, – устало отозвался он. – Но не думаю, что господину Нерацу предстоит умереть от обычной простуды, если тебя это утешит.

– Ну вот, теперь я ещё и виноват, – бурчал я под нос на обратном пути. Однако стоило мне увидеть Кемисэ, который силился сдержать очередной приступ кашля, как всё раздражение мигом улетучилось.

Придерживая плошку с горячим отваром, я обнял его за плечи, и он тотчас прильнул к моему боку в бессознательной жажде тепла. Сказать, что мне это не понравилось, было бы величайшей ложью в моей жизни – если уж быть до конца откровенным, мешала мне только плошка, требующая к себе пристального внимания, ведь Кемисэ то и дело грозил перевернуть её на себя, внезапно закашлявшись.

Когда плошка опустела, я велел:

– А теперь ложись и спи. Чтобы лекарство подействовало, нужно дать телу отдых.

Сам же я намеревался вернуться к своему немудрёному занятию, пока день даёт достаточно света, пробивающегося сквозь небольшое окно, однако Кемисэ меня удержал:

– Не уходи.

– Да я и так никуда не собираюсь, – отчего-то смутился я. – Правда никуда, до самой ночи!

Однако он по-прежнему не отпускал мой рукав, и я наконец-то понял то, чему отказывался верить.

– Не уйду, – внезапно севшим голосом отозвался я и, не отдавая себе в этом отчёта, провел пальцем по его переносице – сверху вниз.

– Орр [нос] [4], – послушно отозвался он, будто специально раскатив это слово по нёбу, так что я не удержался: впился в его губы, словно истосковавшаяся по нектару пчела – в цветок, крепко сжимая его плечи. В голове всё поплыло, дыхание перехватило – на какое-то мгновение мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание, словно какая-то нежная дева, о которых любят петь бродячие лантоши [5]. Он никак не отвечал, но и не пытался оттолкнуть – видимо, попросту растерялся от неожиданности, а быть может, даже не понял, что я делаю – я ведь даже не знаю, целуются ли твердынцы…

Когда способность соображать наконец-то возвратилась ко мне, я поспешно отстранился, только теперь заметив, что весь трясусь мелкой дрожью, и забормотал:

– Прости-прости-прости…

Я сам еще до конца не сознавал, что натворил, но в голове будто бил набат, побуждающий хватать ноги в руки и бежать отсюда поскорее, пока твердынец, в свою очередь, не пришёл в себя. Ни за какие сокровища в мире я бы не решился взглянуть ему в глаза в подобную минуту.

Однако пальцы на моём рукаве не разжимались, удерживая меня на месте, и некоторое время спустя послышалось еле слышное вопросительное:

– Энньи [Всё] [6]?

В немом удивлении воззрившись на Кемисэ, я тотчас приметил и таящуюся в уголках губ улыбку, и сияющие предвкушением глаза.

– Нэм баном [Не возражаю] [7], – добавил он, словно опасаясь, что я неверно его понял.

– Когда это ты успел столько выучить? – оторопело выпалил я, хотя желал сказать совсем другое.

– Слушал, – слегка пожал плечами он.

– Выходит, я на твои уроки только зря время тратил, – мягко пожурил его я, накидывая ему одеяло на плечи. – Ложись давай, а то опять кашлять начнёшь.

В его глазах отразилось разочарование, когда я поднялся с полатей, однако я тотчас вернулся со своим одеялом:

– Вот теперь точно не замёрзнешь.

На сей раз я уже не заботился о сохранении дистанции и внешних приличий – всё, что мог обо мне подумать Дару, он и так уже подумал – так что забрался прямиком под одеяло, оставшись лишь в нижней рубахе и штанах.

Несмотря на то, что Кемисэ нисколько не возражал, напротив, в его пристальном взгляде мерещилось ожидание, мне всё ещё не верилось в происходящее – хотелось немедленного подтверждения, такого, чтобы отмело все сомнения – однако я понимал, что при нынешнем состоянии твердынца это было бы, по меньшей мере, неблагоразумно. Поцеловав его в лоб, я велел:

– Спи давай, никуда я не денусь. – С этими словами я вновь закинул его безвольную руку себе на грудь и уставился в потолок, твёрдо уверенный в том, что нипочём не засну – стоит ли говорить, что с этой мыслью я тотчас провалился в сон.

На сей раз мне привиделось и впрямь нечто до крайности непристойное – я лежал на лужайке на берегу реки, подставляясь солнечным лучам и не менее жарким взглядам уж не ведаю, кого – закинув мои ноги на плечи, он вновь и вновь входил в моё тело, заставляя его плавиться, словно воск на огне. Подняв глаза, я обнаружил на месте незнакомца Кемисэ, и тотчас застыдился, пытаясь отползти, но тело не повиновалось, а хватка на моих бёдрах становилась только крепче. Я в изнеможении повторял: «Погоди, погоди!», против воли выгибаясь навстречу щекочущим прикосновениям к груди и плечам – как вдруг глаза ослепила тьма, и я очнулся в тесном коконе одеяла от встревоженного голоса Кемисэ, который тормошил меня за плечо.

– Тебе приснился кошмар? – спросил он, когда я, очухавшись, подскочил на постели, развернувшись к нему спиной.

– Вроде того, – пробормотал я, сам не зная, что сильнее меня терзает – жгучий стыд или сожаление о том, что сон прервался слишком рано.

За спиной послышался шорох – Кемисэ приподнялся и обнял меня за плечи одной рукой, прижимаясь к моей спине.

– Мне раньше часто снились кошмары, – признался он, щекоча дыханием ухо. – Но с тех пор, как ты рядом, их не было ни разу.

– Что же тебе снилось? – не удержался я, оборачиваясь.

Казалось, мой вопрос его смутил. Наконец он произнес:

– Расскажу, если ты расскажешь.

– Пожалуй, не стоит об этом говорить, – признал я, поглаживая его по руке. – И ложись давай, пока не замёрз.

Словно в подтверждение моих слов, он вновь начал кашлять – на сей раз глухо и равномерно, по счастью, без крови. Остаток ночи мы так и провели – он, прильнув к моей спине, я же – тщетно ожидая возвращения сна, которого я и страшился, и желал всем сердцем.


Кемисэ

Сидя подле меня, Ирчи уходит в свои мысли, и это позволяет мне рассматривать его, не чинясь, исподволь гадая: что бы сказали о нём мои сородичи? Не так давно я согласился бы с ними, что вид людей не может вызывать ничего, кроме страха и омерзения, но ведь тогда я их и не видал – как и они. Одно дело – видеть врага в пылу войны, и совсем другое – сидеть с кем-то бок о бок на берегу реки.

Выбивающиеся из-под шапки пряди солнечного цвета кажутся жёсткими, будто сухая трава – и всё же я знаю, что на ощупь они мягкие. Мне давно уже хочется предложить ему то же, что он сделал для меня – заплести его перетянутые ремешком волосы в косы, но я не решился бы на это, даже если бы двигалась моя вторая рука: слишком глубоко в сознании сидят запреты, из-за которых я не могу делать это с такой же лёгкостью, как сам Ирчи.

Его карие глаза всегда кажутся добродушно прищуренными, но я видел их и распахнутыми в ужасе, и полными слёз, так что не могу не чувствовать светящееся в них тепло и участие. Однако порой их свет будто бы тускнеет – когда он с головой уходит в тягостные мысли или не желает чем-то делиться. Наверно, он думает, что я этого не замечаю – но это не так.

В тусклом зимнем свете на столь близком расстоянии мне отчётливо виден светлый пушок на его щеке – словно кожица персика – и отчаянно хочется коснуться, чтобы проверить, правда ли она на ощупь такая же нежная и мягкая, это желание так велико, что от него покалывает кончики пальцев.

Когда у реки Ирчи внезапно заговаривает о том, что мог бы приходить в Цитадель, чтобы бродить по горам со мной, моё сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, это замечает даже Ирчи, тут же заторопившись назад.

Я сам не ведаю, когда моё ревнивое желание иметь рядом того, кто мне интересен, приятен и – что и говорить – полезен, преобразовалось во что-то совсем иное, когда мало простой близости – вместо того, чтобы дарить радость, она начинает иссушать, томя жаждой большего. Я знаю, что так даёт о себе знать древний зов, велящий либо соединиться с тем, к кому тебя тянет, в неразрывное целое, либо отвернуться от него, запретить себе видеть и слышать. Мне же приходится признать, что я застрял на этой развилке: сделать одно не велит совесть, на другое же недостаёт решимости.

Если бы ты знал, отец, к чему стремится моё сердце, ты бы возненавидел меня, желая моей смерти – впрочем, разве ты не делал этого прежде?.. Но разве нет твоей вины в том, что всё так вышло – ведь ты сам обрёк меня на подобную судьбу, позволив мне появиться на свет…


Примечания:

О названии главы: строго говоря, vonzalom пер. с венг. как «влечение, склонность», но оно образовано от глагола vonz – в пер. с венг. «притягивать, влечь, манить, привлекать». От этого же глагола образовано существительное vonzás – в пер. с венг. «обольщение».

[1] Сокровище – венг. kincs.

[2] Моё сокровище – венг. a kincsem.

[3] Притяжение – венг. Vonzalom (Вонзолом)
Строго говоря, vonzalom пер. с венг. как «влечение, склонность», но оно образовано от глагола vonz – в пер. с венг. «притягивать, влечь, манить, привлекать». От этого же глагола образовано существительное vonzás – в пер. с венг. «обольщение».

[4] Нос – венг. orr.

[5] Лантош – венг. lántos, «менестрель», от lánt – лютня.

[6] Всё – венг. ennyi – в букв. пер. с венг. «вот столько», употребляется в значении «всё, конец».

[7] Не возражаю – венг. nem bánom.


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 33. Игла – Tű (Тю)

Предыдущая глава

Ирчи

Видать, сказалось моё позднее возвращение, а может, уют согревшегося тела под рукой – проснувшись наутро, я обнаружил, что не только рассвело, но и кто-то заботливо оставил на лавке завтрак – мясную похлёбку и отвар. Представив себе, что подумал Дару, обнаружив меня в одной постели с твердынцем, я поневоле зарделся, но так или иначе сокрушаться об этом было уже поздно.

Стоило мне приподняться на полатях, как Кемисэ тоже шевельнулся и открыл глаза. Глядя на его сонное лицо, я не мог не сдержать улыбки, припомнив, с какой тревогой ожидал вчерашнего пробуждения – теперь-то, похоже, наведенные мосты достаточно прочны, чтобы не обрушиться, если только я сам всё не испорчу.

читать дальше– Будем завтракать? – предложил я, помогая ему сесть, и Кемисэ кивнул, но когда я поднес ему плошку, качнул головой:

– Я сам, а ты тоже поешь.

Эта идея поначалу не вызвала у меня доверия: одна рука совсем не работает, другая – кое-как, и чем же он собирается держать посудину? Однако мне подумалось, что лучше не вступать в пререкания, позволив ему попытаться, в противном случае, чего доброго, он утвердится в мысли, что недуг и впрямь лишил его возможности самому о себе позаботиться. Установив плошку на коленях, он осторожно зачерпнул первую ложку и успешно поднес ко рту, давая понять, что я зря беспокоился; и всё же на протяжении всей трапезы я, вместо того, чтобы смотреть на собственную еду, не сводил взгляда с его плошки, готовый подхватить её в любой момент, и от этого то и дело промахивался мимо своей миски.

Уже доедая, он обратился ко мне:

– Ирчи, я хочу тебя кое о чем попросить.

Я было подумал, что сейчас он попросит убрать его посуду, поправить одеяло или о какой-нибудь подобной ерунде – всё же у него была несколько выспренная манера выражаться – но последующее меня изрядно удивило:

– Ты можешь научить меня своему языку?

От подобного предложения я порядком оторопел.

– Надоело, что не понятно, о чём говорят все вокруг? – хмыкнул я, и он промолчал, опустив глаза. – Сказывают, что наш язык сложнее прочих – по правде говоря, на моей памяти ни один инородец, за исключением тех, кто породнился с нашими, так и не смог его выучить, да и незачем – для дел и дружеской болтовни хватает и валашского. – При этом я умолчал, что за то время, которое нам предстоит провести вместе, никак не успеть освоить и более лёгкий язык – от мысли о скоротечности этих дней мне самому делалось грустно, так что упоминать об этом вслух не хотелось.

– А я постараюсь, – упрямо произнёс он, постукивая пальцами по черенку ложки, отчего она так и подпрыгивала в плошке.

– Что ж, раз так, то изволь, – пожал плечами я и неожиданно для самого себя признался: – Мне самому это будет в радость. – Отправив ещё одну ложку в рот, я добавил: – Вот только учти, что я не господин Вистан, наставлять в языках прежде никого не пробовал, так что не обессудь, если окажется, что учитель из меня паршивый.

К обучению я приступил не медля, используя тот же приём, которым учили валашскому меня самого – просто показывал на разные предметы и называл их, а Кемисэ повторял, порой вызывая мои невольные смешки. Вообще-то, у него неплохо получалось, благо никаких особенных звуков в нашем языке нет – лишь немного гортанно прокатывал букву «р», почти как франки с севера. Сказать по правде, мне всегда это казалось довольно милым, особенно когда он произносил моё имя, потому-то я не видел смысла ему на это указывать.

Когда скудная обстановка комнаты подошла к концу, я перешёл на части тела – касаясь его лица, принялся неторопливо перечислять: лоб, нос, щека, бровь, рот. По правде, показывать стоило бы на себе, но я не мог отказать себе в удовольствии, тем паче что он, вроде как, и не возражал. Память у него была что надо – задумавшись на мгновение, он повторил, касаясь моего лица:

– Лоб, нос, щека… – От немного прохладного прикосновения по всему телу пробежала дрожь, словно окунаешься в бодрящую воду в томительно жаркий день. – Рот… – Его пальцы коснулись моих губ, и я замер, боясь пошевелиться. Это длилось какую-то долю мгновения, и всё же мне понадобилось время, чтобы восстановить дыхание.

– Пожалуй, на сегодня достаточно, – переводя дух, предложил я.

Как раз в этот момент зашёл Дару, и я в глубине души порадовался, что он не вздумал заглянуть раньше.

– Ночью было холодно, – заявил я, предупреждая все возможные вопросы, – и господин Нерацу замёрз.

Однако талтош в ответ лишь бросил на меня усталый взгляд, в котором читалось: «Можешь объяснять это кому-нибудь другому».

Поменяв повязку, он сообщил:

– Господину уже можно вставать, хоть передвигаться пока лучше с осторожностью.

Видно было, что это известие несказанно обрадовало Кемисэ – его глаза так и загорелись – но от меня не укрылся озабоченный взгляд, который Дару бросил на его безжизненную руку.

Под присмотром талтоша Кемисэ с готовностью спустил ноги с кровати и осторожно поднялся, опираясь на меня левой рукой – ею он уже мог двигать почти свободно, невзирая на ранение. После того, как он сделал несколько всё более твердых шагов, я заявил:

– Хватит, пора отдохнуть! – и он беспрекословно подчинился, вернувшись на полати.

После этого Дару подал мне знак рукой, чтобы я помог ему вынести грязные бинты, лохань и всё прочее. Догадываясь, что только ради этого он бы не стал меня звать, я, по правде говоря, слегка оробел – талтош всегда вызывал во мне опасливое почтение, что и неудивительно, учитывая его отношения с богами и духами, и я не без оснований полагал, что сейчас мне, быть может, заявят, что нечего мне теперь делать в той комнате, раз уж господин Нерацу теперь почти самостоятелен. Однако речь пошла не об этом – уведя меня к разведённому на дворе костру, куда Дару бросил бинты с запёкшейся кровью, он задумчиво бросил:

– Если чувствительность не восстановится, рука отсохнет.

Поначалу я опешил – с чего бы ему говорить это мне? Потом, сообразив, что мне, по всей видимости, предстоит стать гонцом, несущим дурные вести, я с напускной бодростью отозвался:

– Подумаешь, одна рука – живут люди и без неё. – Внутри же я невольно сжался, припомнив, как Кемисэ, обычно такой сдержанный и терпеливый, расплакался как ребенок от страха потерять эту самую руку.

– Дракон без крыла – горестное зрелище, – вздохнул Дару, глядя на то, как огонь ползёт по полосам заскорузлой ткани. В этот момент мне впервые в жизни захотелось врезать ему хорошенько – зачем он это, спрашивается, говорит, а то я не знаю? Однако припомнив, что именно талтошу принадлежит заслуга спасения жизни Кемисэ, я ограничился простым:

– Никакой он на самом деле не дракон, и вам это не хуже моего известно.

– Что ж, сказывают, что каждый видит в другом себя, – загадочно бросил Дару, и добавил ещё более непонятное: – Главное при этом – не потерять себя в другом.

Ни бельмеса не поняв в его словах, я надеялся, что он пояснит, что имел в виду, но вместо этого талтош отрывисто велел:

– А теперь ступай, я занят.

«Можно подумать, это я его задерживал», – мысленно пожал плечами я, направляясь обратно.

Сказать по правде, у меня было малодушное желание свернуть куда-нибудь по пути – поболтать с хозяйкой, вновь безуспешно попытаться завести разговор с одной из её дочек, поискать себе на обширном дворе хоть какого-нибудь дела – после услышанного я страшился даже взглянуть Кемисэ в глаза, словно в них он мог прочесть вынесенный талтошем приговор.

«Какой еще приговор! – сердито оборвал сам себя я. – Он ведь сказал: «если», а ты уже и нюни распустил – что за пример для Кемисэ!» Припомнив, как дёрнулась его рука, когда я её ущипнул, я преисполнился решимости любыми способами добиться, чтобы предсказание Дару не сбылось, даже если при этом твердынец будет молотить меня другой рукой, ругаясь на чем свет стоит.

– Тебя долго не было, – бросил Кемисэ, когда я вошёл, но тот же потупился: – А впрочем, не сидеть же тебе тут весь день.

– Эгэйс нап [весь день] [1], – машинально повторил я на родном языке, и мы одновременно засмеялись не пойми над чем. От этого он вновь разразился страшным глухим кашлем, но, даже вытирая губы, не переставал улыбаться.

– Мошой [улыбка] [2], – произнёс я, касаясь его ещё влажных губ, и он повторил мой жест, так что мне пришлось срочно на что-то отвлечься. – Что ты на всё указываешь левой рукой, ты же правша, – с напускной суровостью бросил я.

Когда на его лицо предсказуемо набежала туча, а в глазах засветился упрёк, я взял его правую руку в свою, вновь поражаясь странному ощущению, будто держусь за вырезанное из липы изваяние – такая гладкая, нежная, податливая, но совершенно безжизненная. – Как же она восстановится, если ты совсем её не используешь? – Пощипывая кожу, я принялся приговаривать детскую считалочку, которую читал мне отец, качая на коленях:

– Раз, два, три, четыре, пять [3] –
Вышел кролик погулять.
Он недалеко пойдёт,
Лишь весь свет он обойдёт.
Так он быстро обернётся –
К ночи уж домой вернётся.


Поначалу казалось, что это не оказывает вовсе никакого воздействия, но затем, видимо, я нашел чувствительное место – рука дёрнулась раз, потом другой.

– Что ты делаешь? – недовольно спросил Кемисэ. – Прекрати, в плече колет.

– И хорошо, – отозвался я, ещё сильнее прихватывая кожу.

Кемисэ дёрнулся всем телом, скривившись от боли:

– Словно раскалённой иглой жжёт.

– Тебе откуда знать – ты ж огня не боишься, – как ни в чём не бывало отозвался я, хоть заметил, что у него на глазах выступили слёзы. – А ты двинь меня этой рукой – тогда прекращу, – предложил я.

– Ты просто издеваешься, – бросил он, – знаешь ведь, что я не могу ей шевельнуть.

– Ну вот, а ещё лекарь, – вновь поддразнил его я.

Ничего, кроме непроизвольных подёргиваний, этими действиями мне вызвать так и не удалось, но я не показал своего разочарования, старательно делая вид, что ничего другого и не ожидал.

После этого Кемисэ вновь изъявил желание пройтись, и я помог ему подняться, неторопливо подведя к окну и обратно. Его походка стала куда более твёрдой, равно как и хватка левой руки, которой он придерживался за мой локоть.

– Как ты думаешь, может, мне уже и на улицу выйти можно? – с надеждой спросил он.

– Ага, поскакал, – усмехнулся я. – Как ты сейчас оденешься – или ты раздетым собрался на такой холод? – При виде того, как он сник, я смягчился: – Посиди ещё пару дней спокойно, а там выйдешь поразмять крылья.

– Может, научишь меня ещё паре слов? – предложил Кемисэ, присаживаясь на мою лавку.

– Нет, хорошего понемножку, – отшутился я, сгребая его постель. – Сейчас стирать пойду.

– Разве этого не могут сделать женщины Дару? – не скрывая разочарования, бросил он.

– Могут, конечно, – поскрёб я в затылке. – Но, сдаётся мне, им от нас без того многовато хлопот. Да и мне не помешает немного потрудиться, а то совсем разнежусь тут.

С этими словами я вышел и, бросив ворох грязного белья в лохань, притащил свежее, заблаговременно приготовленное Хайнал. Она сама, видя, на что я нацелился, увязалась со мной стелить постель – видимо, любопытство не давало покоя, невзирая на запреты мужа. Видя, что Кемисэ не по себе от её украдкой бросаемых взглядов, я поспешил поскорее увести женщину, заверив, что никакая помощь со стиркой мне не требуется – и все же она шла за мной до самой речушки, донимая вопросами:

– А твердынок тебе доводилось видеть? Правда, что они едят и спят на золоте? Правда, что они едят сырое мясо?

Я уже устал повторять одно и то же: мол, не знаю, и вообще, сами же видели, что он ничем особым от нас не отличается.

– А правда, – таинственно понижая голос, хотя рядом не было решительно никого, кроме пичужек в кустах по другую сторону речушки, – что твердынцы женятся друг на друге?

– А на ком же им ещё жениться? – опешил я.

– Я имею в виду… мужчины на мужчинах, – поведала она, перейдя на столь тихий шёпот, что я было подумал, что ослышался, но, глядя на её зардевшиеся, будто у девушки, щёки, понял, что все уловил правильно.

– Мужа своего спросите, – не выдержал я, шлёпая лохань с бельем на раскисший берег, и буркнул под нос: – Придумаете тоже…

Тут она наконец поняла, что я не в настроении, и отбыла обратно, больше не предлагая мне помощь.

Говоря начистоту, никому не нравится стирать в холодной воде, но сегодня это оказалось именно тем, что мне нужно. Охаживая бельё вальком, я приговаривал:

– Да как же… Да даже если бы это было возможно… Да чтоб вас всех! – Я с удвоенным остервенением набросился на бельё, выплескивая горечь и обиду. Пусть под конец руки у меня были красные, словно клешни вареного рака, зато на душе наступило подобие дремотного покоя, словно в горах после бури. Развешивая постиранное на дворе, я уже жалел о том, как нелюбезно обошёлся с хозяйкой – что ж с того, что она любопытствует, можно подумать, я сам не сгорал бы от желания всё это вызнать, будь я таким же, как она, посторонним!

Когда я возвратился в дом, на улице уже смеркалось. По правде, я рассчитывал на то, что без меня Кемисэ вновь задремал на свежих простынях, так что я тоже смогу передохнуть – видимо, я и впрямь изрядно избаловался, раз такое простое дело вымотало меня до крайности. Однако уже на подходе к комнате я уловил судорожные вздохи и, ускорив шаг, буквально ввалился в дверь. Кемисэ вновь сидел на моей лавке, и я сперва не понял, что он делает, а когда разглядел, от ужаса перехватило дыхание.

Вытащив из сумки мою иглу, он засаживал её в неподвижную руку, отчего та дёргалась, будто выброшенная на берег рыба; кровавая дорожка от запястья приближалась к локтю, кровь запятнала и рукав, и только что выстиранные штаны.

– Ты что делаешь? – вскрикнул я, отбирая верное орудие. Он не отвечал, так что я беспрепятственно стер кровь чистой тряпицей, озирая причинённый ущерб: кожу с внутренней стороны сплошь усеивали проколы, уже набухающие свежими капельками крови. – Не смей дырявить свою руку моей иглой! – сердито бросил я, принимаясь бинтовать его предплечье – а что ещё прикажете делать? – хоть ранки и крохотные, крови от них было будь здоров – чего доброго, этот горе-лекарь умудрился проколоть себе какую-нибудь крупную жилу. – Сам будешь объяснять Дару, откуда у тебя берутся новые ранения! – заявил я, и тут он наконец заговорил:

– Можно подумать, я не знаю, что будет. – С этими словами он поднес тыльную сторону другой руки ко рту, и я уж боялся, что он опять разрыдается, но на сей раз он удержался от слёз.

– И что же, просвети! – потребовал я, наматывая поверх первого второй слой, потуже.

Вместо того, чтобы ответить, он продолжал сопеть, не отрывая руки от губ, и его плечи подозрительно подрагивали.

– Тогда я тебе скажу, – начал я, опуская задранный рукав на забинтованную руку. – Сейчас ты хорошенько выспишься, потому что, как я посмотрю, вместо того, чтобы отдыхать, в моё отсутствие занимался чёрт знает чем, а утром проснёшься, и всех этих глупых мыслей и след простынет. – Повинуясь моему жесту, он поднялся на ноги и самостоятельно дошагал до полатей, укладываясь на несмятую ещё постель. – Ну а потом мы пустимся в путь, и ты благополучно достигнешь своей Цитадели, и найдёшь там себе новых друзей и новую семью… – с этими словами я присел на край полатей. – Будешь жить-поживать в своё удовольствие и время от времени вспоминать Ирчи, который научил тебя уму-разуму. – С этими словами я хотел было встать, но он удержал меня, вновь ухватив за рукав:

– А ты?

– А что я? – искренне подивился я внезапному вопросу. – Ну, не знаю… Буду странствовать, как раньше, помогать людям, а потом скоплю деньжат, вернусь в горы и заведу стадо коз…

– Златорунных? – улыбнулся он.

– Может быть, может быть… – устало вздохнул я. – Если ваша милость расщедрится. – С этими словами я наконец поднялся на ноги, но Кемисэ снова подал голос:

– Мне опять зябко.

– Не придумывай, – без церемоний бросил я, чувствуя себя слишком усталым, чтобы шуровать в печи или искать кого-нибудь из домочадцев Дару, который сделал бы это за меня. – Тут теплынь – по мне, так и одеяла не надо.

– А мне холодно, – упрямо повторил Кемисэ, не отрывая от меня взгляда серых, словно зимнее озеро, глаз.

Мне же оставалось лишь мысленно закатить свои, сетуя на то, что молодой господин, похоже, и впрямь пришёл в себя, раз у него появились силы на подобные капризы.

– Ладно, пойду, посмотрю, что там с печью, – нехотя бросил я. – Вроде бы, ещё не поздно.

– Не стоит, – тут же переменил своё мнение твердынец.

– Да что ж у тебя семь пятниц на неделе, – буркнул я под нос на своём родном языке, и тут до меня наконец дошло. – Мне с тобой лечь? Ну, э, для тепла? – неуклюже предложил я, против воли краснея. Прошлой ночью это далось мне не в пример легче – видимо, тьма и впрямь способствует взаимопониманию.

Кемисэ кивнул и, задув оставленную Дару свечу, я быстро скинул верхнее платье и, набросив на плечи собственное одеяло, прилёг на предусмотрительно оставленное место на полатях. Поразмыслив, я приобнял его за плечи – вчера Кемисэ, вроде как, не возражал, хотя, быть может, он так быстро заснул, что не успел этого осознать. Неожиданно для меня он придвинулся ближе, привалившись плечом к моему так, что я ощутил его дыхание на своём лице. Я тотчас принялся судорожно соображать, как бы незаметно отодвинуться так, чтобы он не заметил: о том, чтобы спать в подобном положении, и речи быть не могло – это ж невесть что может присниться! Мои размышления прервал его голос:

– Я чувствую… тепло. – При этих словах пальцы прижатой к моему боку руки чуть заметно шевельнулись – это больше всего напоминало прикосновение паучьих лапок или мышиных коготков.

Стоит ли упоминать, что всю усталость с меня как ветром сдуло: подпрыгнув на полатях, я воскликнул:

– Правда? – и, не задумываясь, расправил пальцы его неподвижной руки и приложил их прямиком к своей груди в разрезе рубахи – судя по холоду, источаемому его кожей, ему это прикосновение должно было показаться прямо-таки горячим. Его пальцы вновь дрогнули, сгибаясь, и моё сердце возликовало – выходит, мне и впрямь не почудилось!

На его лице отразилось предельное напряжение – ноздри раздулись, брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию – и всё же, стоило мне разжать пальцы, как его рука плетью упала мне на колени.

– Ничего, – поспешил успокоить я Кемисэ, – не всё сразу. Вновь улегшись на спину, я положил его руку себе на грудь – авось тепло вновь пробудит её к жизни.

Хоть мне удалось быстро заснуть без каких-либо помех, непривычная поза навеяла довольно-таки странный сон: я был великаном, лежащим в предгорной долине, заполняя её почти полностью, а поперек моей груди ползло бесконечное змеиное тело толщиной со ствол векового дуба толщиной. Когда я попытался встать, в голове зазвучал голос, и я каким-то образом понял, что он принадлежит этому гигантскому змею:

– Не двигайся, ибо через тебя проходит поток неисчислимых будущих поколений!

Я больше не пытался встать, и, несмотря на давление шершавого тела, приковавшего меня к земле, вовсе не испытывал страха – его вес и моя неподвижность казались столь же обыденными, как шелковистая трава под моими руками и ласковое прикосновение ветра к лицу.


Кемисэ

Я понимаю, что Ирчи прав – мне не следует жалеть себя. Разве подобает мне, словно беспомощному птенцу, ожидать, пока кто-нибудь придёт и утешит? Разве я уже не растерял тех, кто, как я думал, должен спасти меня – вместо того, чтобы прийти на помощь им? Неужто и сейчас всё будет так же, как прежде – я буду заходиться в беззвучном крике, глядя на то, как он уходит, уходит?

Впервые я готов согласиться с моим дедом, чьи слова прежде будили лишь бурю неприятия.

– Да, я слаб, – говорю я вслух, спуская ноги с полатей.

– Да, я упрям, – продолжаю я, поднимаясь на ноги без посторонней помощи – и меня второй раз за день охватывает почти нереальное чувство восторга, как того, кто уже не думал встать с постели – и вот же, я стою, я хожу!

– И безрассуден, – почти с удовлетворением заключаю я, опускаясь на лавку, из-под которой кое-как выволакиваю суму Ирчи, стараясь не обращать внимания на боль в груди, охватившую тело подобно раскалённому обручу, стоило мне согнуться.

– Ты говорил, что хочешь от меня лишь послушания, – продолжаю я, отдышавшись. – Но на самом деле тебе нужно совсем иное.

Запуская руку в сумку, я чувствую себя настоящим преступником – чуть ли не вором, но отчего-то не испытываю ни угрызений совести, ни страха. Пожалуй, войди сейчас Ирчи, я так и застыну с его солонкой в руках, или с резной ложкой, или с мотком лесы – уж не знаю, что бы он подумал, но мне отчего-то кажется, что не рассердился бы.

Я медленно провожу пальцем по линиям узора, вовсе позабыв, зачем всё это затеял, и чувствую, как уголки губ подёргиваются в улыбке – то ли нежной, то ли озлобленной. Отчего-то мне кажется, что сюда вот-вот войдёт не хозяин всех этих вещей, и не лекарь, а глава моего рода собственной персоной – хотя как он мог бы здесь оказаться?

– Ты желаешь, чтобы часть меня умерла, – шепчу я, приблизив губы вплотную к вырезанным на солонке кругам. – Та, которую ты ненавидишь. Но на горе тебе она оказалась живучей. И знаешь что? Прежде я сам желал, чтобы её не стало. Но не сейчас.

Только что я чувствовал злорадное ликование – но теперь на глаза отчего-то наворачиваются слёзы, будто, отвергая душившую меня прежде волю главы рода, я обрекаю себя на вечное одиночество – отделивший себя от своих, но не способный приникнуть к другим. Мне как никогда хочется видеть Ирчи – пусть его мысли будут заняты чем-то – или кем-то – совершенно иным, мне хватит простого его присутствия, чтобы забыться, не думать об этой холодной бесконечности.

– Ты же знал, что я не сдамся, – выдавливаю я, чувствуя, как подрагивает голос. – Скажи правду – ты хотел, чтобы я ушёл?

Мне приходится вытереть глаза рукавом, прежде чем продолжить перебирать вещи, и вот наконец на дне я нахожу костяную коробочку с иглами.

– А ведь, пожалуй, с одной рукой я больше пришёлся бы тебе по нраву, – изрекаю я, рассматривая самую длинную иглу. – А с половиной души – ещё больше.

Поскольку под рукой нет ни кипятка, ни огня, я попросту облизываю иглу, представляя, как она так и ходит в руках у Ирчи, когда тот зашивает мою одежду – вверх-вниз, вверх-вниз… Удерживая перед глазами этот образ, я вспоминаю всё то, что по этому поводу слышал от Рэу и, задержав дыхание, опускаю иглу…


Примечания:

[1] Весь день – венг. egész nap.

[2] Улыбка – венг. mosoly.


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 32. Узел – Csomó (Чому)

Предыдущая глава

Кемисэ

Ирчи давно уснул, но ко мне сон не приходит после того, как я очнулся среди ночи – так я и лежу с открытыми глазами, глядя то на него, то на смутно светящийся квадрат окна. И я благодарен этому тихому тёмному времени – за то, что могу думать без помех.

Казалось бы, чем мне ещё сейчас заниматься, кроме как думать? Однако же при свете дня мысли идут совсем другой дорогой, другой походкой – словно несутся вскачь, то и дело перепрыгивая через коряги сомнений и ручейки сожалений, а ночью их шаг неспешен, они то и дело замирают, и я вместе с ними.

читать дальшеИ я думаю о прошлом. Воспоминания колют меня, будто иголки, вонзаются в уши, в глаза так, что хочется отвернуться – но я заставляю себя всматриваться в них, вслушиваться в каждую фразу, пока она не начинает звучать иначе.

Я думаю и о настоящем – о тех, кто научил меня благодарности. Раньше при мысли о тех, кто мне дорог, я ощущал лишь обиду и горечь утраты, теперь же понимаю, как мало ценил то, что боялся потерять. Мне не принадлежит ничто из того, чем я обладаю сейчас – я могу потерять всё в единый миг, но осознание этого больше не отравляет мгновений счастья, лишь заставляет чувствовать их острее.

Я по-настоящему боялся, что Ирчи уйдёт вместе с нашими спутниками, оставит меня одного, с того самого мгновения, как они заговорили об отъезде, и я бы понял его выбор – именно поэтому и не заговаривал с ним об этом. Мне вовсе не хотелось, чтобы он остался из чувства долга, в то время как его сердце было бы не здесь – но при этом я ужасно боялся остаться здесь в одиночестве. Больше, чем предстоящего боя. Больше, чем судьбы, которую уготовил мне глава рода, и заставлял свой страх молчать.

Медленно, с трудом я поворачиваюсь на бок и тянусь к нему левой рукой, превозмогая боль в плече, чтобы коснуться его рубахи – так хочется получить подтверждение того, что он и правда здесь, со мной, никуда не исчез. Мои пальцы тут же замирают, а грудь наполняется трепетным жаром – я знаю, откуда он исходит.

Я знаю, что я вор – для этого мне не требовались слова Дару. Я желаю забрать себе то, что мне не принадлежит, что никогда не будет принадлежать. Я понимаю, что человек никогда не пойдёт за мной по доброй воле, не свяжет себя с другим подобно тому, как принято у нас – а если мне и удастся обманом заманить его, то он лишь зачахнет, увянет до срока, и я, глядя в его исполненные тоски глаза, смогу думать лишь о том, что не в силах его отпустить: даже если на это пойдёт мой разум и моё сердце, не отпустит моя кровь, для которой единственный путь расставания – смерть. Явись мне сейчас Рэу и скажи, что я обрекаю на несчастье и себя, и его, что я мог бы ему ответить? «Не тревожься, отец, он меня не любит». Этих простых слов будет довольно – кто я такой, чтобы идти против природы? И пусть моя тёмная кровь наделяет меня запретным влечением, оно безвредно, пока неосуществимо.

Напоённая скрипами, шорохами, чужим дыханием тишина ночи принимает в себя и мой неслышный шёпот:

– Если бы ты знал, если бы ты только знал…


Ирчи

За пережитое блаженство пришлось расплачиваться утром, когда при появлении Дару я спросонья свалился с полатей, пребольно треснувшись локтем. К его чести, он ни словом не обмолвился об увиденном, лишь поинтересовался самочувствием господина Нерацу, после чего я доложил о собственных достижениях на стезе врачевания.

– Это хорошо, что господин уже может садиться, – задумчиво изрёк Дару. – Но следует избегать резких движений – рана еще может открыться.

– Разумеется, – как можно серьёзнее отозвался я, надеясь, что он не заметит, как заалели мои уши.

После этого талтош удалился, а я остался сидеть, глядя на спящего Кемисэ – видать, действие сонного зелья ещё не выветрилось. У меня самого сна уже не было ни в одном глазу, так что, подперев подбородок руками, я погрузился в раздумья, благо мне было над чем поразмыслить.

Сейчас, при свете дня, весь наш ночной разговор казался не более чем сонным видением, навеянным усталостью и царящим в голове сумбуром. Конечно, само то, что я очнулся на чужой постели, этому противоречило, но как знать, быть может, я просто хотел поправить одеяло или что-то вроде того, да и провалился в сон от крайнего утомления? Но даже если рассудок меня не подводит, то не лучше ли, чтобы ночная беседа и впрямь оказалась не более чем сном?

Больше всего на свете мне хотелось бы разбудить его, чтобы так или иначе развеять мучившие меня сомнения, но чем дальше, тем больше я этого страшился. Я даже забросил шитьё – просто смотрел на его лицо, на которое словно бы набегала тень, а потом оно вновь разглаживалось – хотел бы я знать, что за видения посещали его в эти мгновения.

Не знаю, сколько минуло времени – мне показалось, целая вечность – прежде чем он, еле слышно вздохнув во сне, открыл глаза.

– Господин Нерацу, – привычно произнёс я, а затем, не зная, как теперь к нему обращаться, смущённо добавил: – Кемисэ…

Не знаю, как он истолковал мое замешательство – быть может, вовсе не заметил – улыбнувшись спросонья, он спросил:

– Долго я проспал?

– Только рассвело, – торопливо поведал я, радуясь этой улыбке как чему-то невообразимому.

– Самому не верится, но я… есть хочу, – смущённо бросил он. – Это не составит тебе труда? – Этот вопрос он обращал уже к моей спине, ибо я тотчас сорвался с места, намереваясь перевернуть вверх дном весь дом, если мне тотчас не предоставят вкуснейших и нежнейших кушаний, какие только можно вообразить. Удовлетвориться, впрочем, пришлось все тем же мясным отваром, ибо Дару, на которого я налетел в спешке, строго велел мне пока не злоупотреблять разносолами, что бы там ни говорил господин.

На сей раз он ел сам, неловко удерживая ложку левой рукой – правая, по которой пришелся удар меча, по-прежнему свисала плетью – так что моя задача сводилась к тому, чтобы держать плошку, но даже это немудрёное занятие было мне в радость.

К этому времени с таким тщанием заплетённая коса успела растрепаться, так что после непродолжительного колебания я всё же решился предложить свою помощь. Ещё когда он ел, я заметил, как кривится от боли его лицо, стоит шевельнуть локтем, что и немудрено после того, как в плечо угодила стрела, а причёсываться одной рукой, пусть и здоровой – то ещё занятие.

– Хотите, я расчешу вам волосы?

На его лице появилось странное выражение, которое я принял за отказ и тотчас принялся оправдываться:

– Видимо, мне и прежде не стоило этого делать, но я подумал, что так удобнее…

– Ты ведь уже называл меня по имени, – как-то рассеянно отозвался он. – Мог бы обращаться ко мне и на «ты». Впрочем, если тебе так привычнее…

– Нет, что вы! – обрадовавшись этому предложению, я поправился: – Что ты! – и, спеша закрепить достигнутое, беззастенчиво предложил: – Мы ведь можем теперь считаться друзьями? Разумеется, я понимаю, как велика разница между нашим положением и отнюдь не собираюсь ей воспользоваться, – заверил его я. – Но я подумал, что после того, как мы вместе рисковали жизнью…

– Если тебе так угодно, то да, – с какой-то непонятной уклончивостью отозвался он, отчего я малость оторопел, но тотчас заключил, что мне, в конце концов, ничего не известно об их обычаях, так что, быть может, и такой ответ стоит считать верхом сердечности. – У людей друзья заплетают друг другу косы?

В последнем вопросе мне послышался лёгкий оттенок удивления, так что я невольно задумался:

– Обычно нет, но если один из них ранен, то что ж ему, растрёпанным ходить, если больше некому… Так ты не против?

– Я буду рад, если это сделаешь ты, – с такой подкупающей серьёзностью произнес он, глядя на меня своими штормовыми глазами, что это с лихвой искупило смутившую меня странную фразу.

Неторопливо распуская ленты, я принялся рассказывать:

– На самом деле, я умею плести разные косы, но по большей части это всё для девчонок – тебе бы вряд ли такое понравилось. У меня есть сестра, на пару лет меня помладше – жуткая егоза и привереда, всё время меня изводила, заставляя переделывать по нескольку раз: то петухи торчат, то криво, то, видите ли, слишком туго, и при этом ещё верещала, что твой поросёнок… Правда, когда она окончательно меня допекала, я и впрямь специально дёргал сильнее, но тут и гора бы треснула… А тебе приходилось возиться с младшими? – бросил я совершенно без задней мысли, но тут же пожалел об этом – на лицо Кемисэ словно набежала туча.

– Младших не было – только сестра-ровесница.

По тому, как звучал его голос, я побоялся спрашивать, что же сталось с ней дальше – умерла, что ли? Однако, помолчав, он сам пояснил:

– А потом меня забрали в другую семью, так что мы редко виделись.

– Хорошенькие у вас обычаи, – рассудил я, поразмыслив над его словами. – Я слышал, что некоторые дворяне тоже так поступают – отсылают детей куда подальше, авось там их воспитают лучше; сам-то я в этом сомневаюсь – разве до них по-настоящему есть кому-нибудь дело, кроме родных родителей?

– У меня нет родителей, – неожиданно прервал меня он. – Они умерли сразу после моего рождения.

«Вот ведь остолоп, – мысленно выбранил себя я, – что ни скажу – всё не к месту…» Понятия не имея, что бы такого сказать, лишь бы отвлечь его от мрачных мыслей, я наконец брякнул:

– Ну зато тебе не доведётся так их разочаровать, как мне – сбежал из дому, и ни слуху ни духу – уж лучше б умер, и то было бы легче… – По крайней мере, своей цели это неуклюжее признание послужило – Кемисэ переспросил:

– А отчего ты сбежал?

– Да так, дела прошлые… – бросил я, тут же пожалев о том, что вообще завёл об этом разговор. – Одно слово – был дураком. Хотел повидать новые места, выбиться в люди – и, как видишь, не больно-то в этом преуспел. Повздорил с отцом, тот совершенно справедливо всыпал мне горячих – вот только зря говорят, что розги добавляют ума: моего ничуть не прибавилось.

– Почему же ты не вернёшься? – участливо поинтересовался он, с удивительной точностью угадав мои мысли.

– Не так-то это просто… – задумчиво произнёс я, в который раз задавая себе всё тот же вопрос. – Пусть я давно понял, что кругом неправ, но признать это, возвратившись ни с чем – это как-то… – Я замялся, не в силах подобрать верных слов, но он неожиданно отозвался:

– Понимаю, – и, помедлив, добавил: – Я в каком-то смысле тоже сбежал, так что знаю, что ты чувствуешь. Только вот мне возвращаться не придётся, в этом, наверно, мне полегче твоего.

– Может, оно и так… – протянул я, заплетая пряди в новую косу. Вспомнив, что родителей у него всё равно нет, а с сестрой его разлучили, я подумал, что на его месте, быть может, мне самому возвращаться не захотелось бы. – Потому-то тебе так не терпелось в Паннонию? – догадался я. – Надеюсь, там ты найдёшь, что ищешь, – бросил я, умалчивая о том, что обычно получается наоборот: попав в новое место, убеждаешься, что на поверку оно ничуть не лучше предыдущего, ведь там тебя поджидают всё те же беды и печали, от которых ты ушёл. – Порой мне кажется, что счастливым можно быть лишь в дороге, – изрёк я, завязывая концы золотистых лент в узел.

– Вот и мне так кажется, – отозвался он. – С того самого дня, как я покинул дом.

– Выходит, мы с тобой оба – бродячие души, – бросил я, и от этих слов мне взгрустнулось, то ли оттого, что мне самому, похоже, не суждено обрести пристанища, то ли потому, что его странствие скоро закончится. Он не ответил, и я спохватился:

– Ты устал? Наверно, я тебя совсем замучил разговорами с непривычки.

Кемисэ кивнул, и я вновь помог ему лечь. Бережно пристраивая его правую руку на скамье вдоль тела, я не преминул спросить:

– Рука так ничего и не чувствует? Совсем? – Кемисэ угрюмо кивнул. – Не волнуйся, – взяв его за руку, я принялся загибать его пальцы – один за другим. – Дару вытащил тебя с того света, он и руку твою вернет, будь уверен. – Укладывая её обратно, я украдкой ущипнул его за запястье – Кемисэ тотчас дёрнулся, словно от удара, и я невольно рассмеялся:

– Видишь, что-то твоя рука всё же чувствует.

– Словно иглой в плечо укололо, – недовольно отозвался он.

– Скоро ты этой рукой на цитре играть будешь, – пообещал я.

Потом он уснул – видать, действительно утомился от непривычно длинной беседы. Глядя на то, как мерно вздымается его спина, я украдкой погладил его по правой руке кончиками пальцев – он не шелохнулся, видать, на сей раз и вправду не почувствовал.

– Друг, – повторил я, удивлённо вслушиваясь в это слово. Разумеется, друзья у меня были и прежде, и немало, но применительно к Кемисэ это звучало как-то странно – то ли потому, что он был так недосягаемо высок, и по положению, и по талантам – одни его боевые навыки чего стоят – то ли оттого, что на поверку я почти ничего о нём не знал, ведь даже то, что можно было считать само собой разумеющимся для любого человека, для него вовсе не было столь очевидным. Загибая пальцы, я принялся перечислять то, что узнал сегодня:

– Родители умерли… Есть сестра… Сбежал из дома…

Иди речь о ком-нибудь вроде нас с Феньо, или хотя бы о господине Вистане, я мог хотя бы приблизительно представить себе, что значат эти слова, равно как и сопутствующие им чувства, мысли и надежды; когда же я пытался представить себе родичей Кемисэ, перед моим внутренним взором вставала лишь дымная мгла, сродни той, что застила взор в моём сне, где я блуждал по пещерам. Какие они – неотличимые от Кемисэ или совсем другие? Признал бы я в них хоть что-нибудь родное? От чего он бежал на самом деле, покидая свою Твердыню? Само собой, я не стал бы задавать ему подобных вопросов, ведь я и сам был не до конца откровенен.

Вздохнув, я понял, что окончательно запутался. Прежде даже в самых сложных ситуациях у меня не возникало трудностей с принятием решений: это было сродни погружению в бездну тёмных вод, откуда был один путь – наверх, к свету; теперь же я словно блуждал в гуще тумана, где любой предмет оказывается не тем, чем кажется, звуки, что раздаются прямо над ухом, словно доносятся издалека, а ровная земля превращается в скопище разнообразных ловушек. Одной из них оказалось то, с какой лёгкостью я предложил Кемисэ свою дружбу – и как он без колебаний её принял.

Если прежде зародившиеся чувства казались мне предательством, то теперь они и вовсе стали чем-то сродни святотатству – ведь преступить порог в этом случае значило не только обрушить нарождающееся доверие, но и растоптать саму святость этого возвышенного чувства в собственной душе. Сумею ли я в зародыше задушить то, что таит в себе опасность, или распаляющие разум помыслы окончательно отравят всё, что может быть между нами сердечного и тёплого, пусть этому и суждено продлиться не дольше пары месяцев?

Ясным в этом сумбуре оставалось одно: мне необходимо отвлечься, пока эти метания в четырёх стенах не сведут меня с ума. «Клин клином вышибают» – вспомнилась мне поговорка матушки, и я отправился на поиски этого самого клина, или хоть чего-то нового.


***

Пусть в первые дни жизни в доме талтоша я не особо обращал внимание на то, что творится вокруг, я всё же подметил, что две его незамужние дочки, которых мне довелось увидеть краем глаза, очень даже милые, вот только, видать, застенчивые – при моём появлении их тотчас как ветром сдувало. Но говорят, на ловца и зверь бежит, так что на сей раз мне улыбнулась удача: я застал старшую у печи – она возилась с лепёшками. Возможно, это не лучшее время заводить знакомство с девушкой – когда она по уши в муке – но другой шанс мне бы едва ли представился.

– Позволь подсобить тебе, красавица, – как ни в чём не бывало начал я, присаживаясь рядом.

– Не нуждаюсь в помощи, – не слишком-то любезно отозвалась она, но при этом невольно пригладила волосы, отчего одна из чёрных прядей подернулась белесой дымкой.

– Тогда хотя бы скрашу тебе работу беседой.

По тому, как она молча принялась месить тесто так, словно это был её злейший неприятель, я понял, что разговоры её тоже не прельщают.

– Позволь подарить тебе на счастье, – так и не дождавшись ответа, я достал из-за пазухи собственноручно вырезанную ложку и положил на лавку.

– Не нужно, – буркнула она. – Ступай лучше к своему дракону и гостинец свой забирай.

Наконец у меня в голове забрезжила догадка.

– Ты что-то имеешь против моего господина? – спросил я скорее удивлённо, чем возмущённо – я и впрямь не мог представить, чем это он ей так насолил, едва придя в чувство.

В ответ она лишь ожгла меня взглядом чёрных глаз, вновь замкнувшись в молчании, так что мне ничего не оставалось, кроме как забрать свой не пришедшийся ко двору дар и убираться восвояси.

Прогуливаясь по двору, я давался диву, как у такого замечательного человека как талтош Дару выросла такая неучтивая дочь – мало того, что нагрубила гостю, так ещё и походя оскорбила господина Нерацу, который ничего плохого ни единому человеку не сделал! Ну, не считая тех, конечно, кого он покрошил в гуляш, но те сполна этого заслужили. Конечно, мне и прежде доводилось сталкиваться с боязливым недоверием по отношению к тем, кто водит дела с твердынцами – я всегда связывал это с тем, что неизвестность пугает, тем паче, при более-менее продолжительном знакомстве настороженные сперва люди оказывались славными попутчиками, убедившись, что ничего жуткого и загадочного во мне и в помине нет.

В конце концов, другие жители деревни не имели ничего против того, чтобы водиться со мной, так что я, покинув двор, направился прямиком к кузнецу, которому задолжал красочный рассказ. Однако не успел я начать, как он меня остановил:

– Погоди, сейчас пошлю подмастерье, он оповестит соседей. Я им слово дал, что позову, они тоже хотят послушать.

Чтобы я не скучал в ожидании, мне подали всё того же замечательного пива и закуски к нему, которые сами по себе могли бы составить обильную трапезу, и я сам не заметил, как втянулся в беседу с кузнецом и его подмастерьем о том, что за люди проходили тут этим летом, что и куда везли.

Подносила мне дочь кузнеца – сама рослая, крепко сбитая девица, из тех, про которых говорят, что с ней не знаешь, с какого боку и подойти. В отличие от дочек хозяина, эта, похоже, не имела ничего против прислужников драконов – присев рядом, то и дело улыбалась, отчего её круглое лицо становилось похожим на как следует пропечённый каравай или пышущее в летний полдень солнце.

Когда её отец отвлёкся, затеяв жаркий спор с подмастерьем, что лучше уродилось в этом году, она украдкой коснулась моих волос, а когда я обернулся, поспешно закрыла рот ладонью, отдёрнув руку, и смущённо захихикала. Подобное было мне не в новинку – многие жаждали пощупать мои льняные пряди, желая знать, так ли они отличаются от привычных тёмных на ощупь, как и на вид, и потому в ответ я лишь улыбнулся ей, давая понять, что не возражаю против подобного проявления любопытства.

– Мехи толком держать не умеет, а всё туда же – рассуждать берётся, – выбранил кузнец своего бедового помощника напоследок и тотчас обратил недовольство на дочь: – А ты чего тут расселась, Хонга [1]? Скоро гости пожалуют, а стол не накрыт!

Она тотчас бросилась вон из кузницы к немалому моему сожалению: пусть разговор с ней не клеился, во многом из-за присутствия её отца, её общество доставляло мне немалое удовольствие.

Вопреки словам кузнеца, гости собирались весьма неспешно, так что, когда я смог толком начать свой рассказ, за окном уже смеркалось. Поглядывая на тёмную холстину, я с тревогой думал, что господин Нерацу, должно быть, уже проснулся и, может, нуждается в помощи, но не мог же я прервать повествование, едва начав, и тем самым разочаровать гостеприимного хозяина и его приятелей?

– …А меч в его руках так и летает, что не уследишь, – вещал я. – Кружится и падает, будто лист в бурю, и сила удара такая, что прорубит любой доспех – миг спустя тех четверых поминай как звали, и хоронить толком было нечего. – Рассказывая о первой стычке, я выпустил из вида, что сам всё это время валялся без сознания – воображение вкупе с виденным мной боем у моста нарисовало столь правдоподобную картину, что в тот момент я и сам верил, будто видел всё собственными глазами. – А потом стали судить-рядить, что будем делать дальше, ведь в случае погони далеко нам было не уйти. Я и предложил – давайте проведу вас тайной охотничьей тропой, так, что никакой неприятель не сыщет…

Пока моё повествование петляло по горам, сворачивая то к метели, то к медведю, то к переправе, на краю сознания крутилась тревожная мысль: как же я объясню им, что послужило причиной нападения, не раскрывая подлинной истории господина Леле? Конечно, можно было придерживаться изначальной версии – что Коппанем и его людьми двигала исключительно жажда наживы, побудившая решиться на похищение твердынца – но сваливать все на Кемисэ не хотелось, в особенности после того, как я успешно это делал на протяжении почти всего пути. Неожиданно решение отыскалось само собой – дойдя до предшествующего битве дня, я в порыве вдохновения изрёк:

– И тут-то господин Вистан поведал нам свою подлинную историю. У того отрока, наставником коего он был до того, как отправился в путь, была юная сестра – писаная красавица, которую прочили в жёны сыну соседа-ишпана. Однако какое-то время спустя девица прониклась чувствами к учителю брата, и… – Я многозначительно хлопнул в ладоши.

Мои слушатели недоумённо переглянулись.

– Господин Вистан? – узумлённо переспросил один из них. – Но он же…

– Горбун, – охотно подсказал я. – Да ещё хромой вдобавок. Однако женское сердце загадочно – подчас жалость в нём берет верх и над здравым смыслом, и над осторожностью… – Что греха таить, при этих словах я испытал злорадное удовлетворение, вложив в них всю досаду на то, что его – калеку и лжеца, поставившего под удар невинных людей, предпочли мне. – Как бы то ни было, – продолжил я, – пришлось ему, бросив свою зазнобу и тёплое место, срываться в путь, пока ишпан Коппань не проведал о том, что в обучении его дочери господин Вистан достиг гораздо бóльших успехов, чем с сыном…


***

Возвращаясь глубокой ночью, я от всей души надеялся, что господин Нерацу уже спит. Меня уже вовсю мучила совесть за то, что я, увлекшись рассказом, совсем забыл о времени – желание покрасоваться затмило и чувство долга, и даже стремление поскорее увидеться с Кемисэ. Разумеется, на дворе было темно – не светилось ни одного окна. Хорошо ещё, что здоровенные собаки талтоша уже признавали меня за своего, а то пришлось бы мне бесславно заночевать под забором.

Пробравшись в комнату, я с облегчением отметил, что тишину не нарушает ни малейший шорох. Однако стоило мне улечься на лавку, как в темноте раздался голос твердынца:

– Почему тебя так долго не было? Я думал, ты вернешься хотя бы к вечеру. – Голос звучал прохладно и отчётливо, без малейшего отголоска сна.

Невольно подскочив, я виновато отозвался:

– Я был у кузнеца, обещал ему ещё неделю назад, и, пожалуй, малость засиделся… – Поймав себя на том, что оправдываюсь, я невольно рассердился на самого себя, да и на него заодно: что же я ему, нянька, в самом деле? Мне уж и развлечься нельзя? Под воздействием этих мыслей я в сердцах ляпнул: – В следующий раз предупрежу, куда собираюсь, чтобы вы могли послать за мной в случае надобности. – Едва отзвучали эти слова, как я тотчас пожалел о них: он ведь тут совсем один, прикованный к постели, среди людей, которые его не понимают и опасаются, а я только и думаю о том, как отвлечься от своих праздных мыслей.

Продержавшись всего пару мгновений, я вновь нарушил повисшее молчание:

– Я больше не буду уходить так надолго, обещаю. Хочешь, вообще не буду – пока ты не встанешь на ноги.

Казалось, наступившая тишина резала мне уши, будто ножом, пока он наконец не заговорил:

– Я не хочу, чтобы ты тут томился со скуки из-за меня. Можешь возвращаться, когда захочешь – я больше не стану тебя упрекать. – Хоть его голос звучал по-прежнему суховато, в нём уже не было того пугающего холода, и это настолько воодушевило меня, что я брякнул, не подумав:

– Мне с тобой никогда не бывает скучно, даже если ты спишь! Напротив, я… – В этот момент я вовремя прикусил язык, чуть было не выложив, что, если я и пытаюсь развеяться, так только затем, чтобы не думать о нём круглые сутки. Надеясь, что он не обратит внимания на эту оговорку, я поспешно добавил: – Тебе чего-нибудь нужно? Конечно, сейчас все уже спят, но я уверен, что найду…

– Может, подбросишь немного дров в печь? – попросил он.

Только тут я сообразил, что в комнате вместо воцарилась лёгкая прохлада – мне-то с улицы показалось тепло, а он, должно быть, продрог так, что, будь человеком, стучал бы зубами от холода.

Его просьба заставила меня призадуматься не на шутку: в эту комнату выходил лишь бок глиняной печи, устье же было с другой стороны, там, где хозяева спали и готовили, так что, принявшись за растопку среди ночи, я рисковал перебудить весь дом. Поразмыслив, я бросил:

– Есть способ попроще, если, конечно, ты не станешь возражать… Может, я лягу к тебе и накрою нас обоих одеялом? – Мы с братьями всегда так спали по ночам под открытым небом, завернувшись в одну доху, так что ничего особенного в этом предложении не было, однако я порадовался тому, что здесь темно, чувствуя, как лицо заливает краска. Сказать по правде, я думал, что он откажется и мне таки придется устраивать тарарам – в конце концов, талтош и сам мог позаботиться об этом перед сном, так что пускай пожинает плоды нерадивости своих домашних – однако Кемисэ тихо отозвался:

– Да, так будет лучше.

Устроившись на краю полатей, я набросил одеяло на нас обоих, так что он оказался в коконе из двух одеял.

– Если я храпеть буду или крутиться, просто пихни меня в бок, хорошо? – Кемисэ кивнул, и я, помедлив, всё же пододвинулся поближе, опустив руку ему на плечи – так он наверняка согреется скорее.

Разморившись в новообретённом тепле, он быстро заснул, я же, несмотря на усталость и поздний час, некоторое время бодрствовал, прислушиваясь к тому, как от дыхания едва заметно колышется спина под моей рукой. «А ведь рассказать, что я спал с драконом – никто не поверит», – посетила меня шальная мысль, и, усмехнувшись, я наконец заснул.

Меня посетил весьма странный сон – я вновь танцевал рядом с костром в кругу зрителей, как на последнем привале перед Вёрёшваром, вот только вместо караванщиков мне хлопали кузнец, его подмастерье, дочь и гости, приговаривая:

– Танцуй, танцуй! – Я с готовностью кружился под весьма странную музыку, раздающуюся невесть откуда, с тревогой замечая, что от костра, за которым никто не следит, начала тлеть сухая трава; вот от костровища потянулись робкие язычки, и мне приходилось перепрыгивать их, глядя на то, как эти тонкие ручейки сливаются в огненные лужицы.

Удивительнее всего было то, что веселящиеся люди и не думали тушить пламя, которое постепенно подбиралось и к ним – лишь неистовее били в ладоши по мере того, как дым, поднимаясь от горящей травы, скрывал их из вида. Вскоре я перестал узнавать голоса, и музыку заглушил рёв пламени, стеной встающего до небес. С каким-то отстранённым любопытством я подметил, что загорелись полы моей одежды, и не прошло и пары мгновений, как полыхал уже я сам, не прекращая танца ни на миг.

Боли не было, хотя жар пламени, пожрав плоть, вместо крови побежал по жилам, заставляя руки простираться куда дальше привычного, шириться, подобно крыльям; вот огонь достиг сердца и, стиснув его раскалённым кулаком, в один миг обратил его в пепел – от этого я наконец проснулся, резко дёрнувшись, и уставился на свои руки, недоумевая, отчего обветренная кожа не перемазана пеплом.


Кемисэ

Проснувшись, я испытываю лёгкое разочарование, не увидев Ирчи рядом. Решив, что он вышел, я безропотно жду, предаваясь обычным занятиям – пытаюсь угадать, что за погода на улице по проникающим оттуда тусклым лучам, представить себе, каким будет наше дальнейшее путешествие, и о чём бы я хотел заговорить с Ирчи, когда он придёт – и уже не заговорю, потому что эти мысли скользкие и юркие, словно рыбки.

Какое-то время спустя заходит Дару и предлагает мне поесть – хоть я бы и не прочь подкрепиться, отвечаю, что подожду Ирчи. Стыдно признаться, но мне не по себе в обществе моего спасителя – меня не оставляет ощущение, что он вздохнёт с облегчением, когда я наконец покину его дом.

– Он ушёл. И неизвестно, когда вернётся. – Дару бросает на меня косой взгляд – отчего-то мне кажется, что он будто бы не решается посмотреть мне прямо в глаза, разглядывая меня лишь украдкой. На язык так и просится вопрос: отчего – но, по правде, я побаиваюсь его ответа. Дед тоже не желал смотреть на меня, тотчас отворачиваясь, и кривил губы, а мне оставалось лишь догадываться: быть может, за моим лицом он видит иное, ненавистное? Или там, где желал бы узреть родное лицо, перед ним предстаёт совершенно чужое?

– Он не задержится надолго, – отметаю его возражение я, усилием воли заставляя себя не отводить собственный взгляд.

– Как пожелаете, – соглашается талтош. – Я зайду попозже.

С этими словами он уходит, оставляя меня наедине со встревоженными мыслями. «Неизвестно, когда вернётся» – вертелось в голове: зачем он это сказал? Возможно, имел в виду, что Ирчи может вообще не возвратиться? «Нет, это невозможно», – убеждаю я себя, и вместо этого в голову лезет другое: быть может, не он не хочет возвращаться, намеренно тянет время вне этой тесной комнаты, ставшей мне клеткой – ему-то ничего не мешает из неё вылететь!

С уходом Дару время тянется ещё медленнее – тем паче, что я никак не могу оценить его хода, кроме как по приглушённым голосам за стеной, плеску воды, стуку ложек. Кажется, что там, за пределами комнаты, находится совершенно иной мир, от которого меня отделяет тонкая, будто волос, пелена – и всё же мне не прорвать её.

То, чего я прежде просто не замечал – неудобное ложе, сбившаяся подушка – теперь причиняет такое беспокойство, что это сродни помешательству. Пытаясь поправить подушку самостоятельно, я делаю только хуже, и вдобавок к тупой боли в груди принимается ныть плечо. Но самое скверное – это то, что я начинаю замерзать – то ли от неподвижности, то ли от того, что давно не пил и не ел горячего – но какое-то самому мне непонятное упрямство мешает мне позвать кого-нибудь, чтобы попросить подтопить печь.

Я пытаюсь заснуть, чтобы не мучиться ожиданием, но сон не идёт – видимо, за эти дни я выспался на долгое время вперёд. Вместе с растущим недовольством меня всё сильнее мучает досада – не столько на то, что Ирчи пропал на весь день, сколько на то, что он не удосужился предупредить меня хотя бы словом – просто не посчитал нужным.

Дару, как и обещал, пришёл, когда уже начинало смеркаться. На сей раз я безропотно принимаю из его рук и еду, и питьё, хотя и то и другое комом застревает в горле. Отчего-то мне кажется, что лекарь в глубине души доволен тем, что Ирчи так и не пришёл, хоть и не показывает этого – и, пусть я понимаю, что это чистой воды вымысел и, более того, чёрная неблагодарность по отношению к тому, кто заботится обо мне, я ничего не могу с собой поделать, невольно ища признаки злорадства.

Видимо, чувствуя моё угрюмое настроение, Дару и сам не говорит ни слова – лишь напоследок, стоя у двери в сгущающихся сумерках, он смеривает меня долгим взглядом, будто хочет что-то сказать, но затем разворачивается и уходит. И всё же мне долго мерещится его сухопарая фигура на пороге, укоризненный взгляд скрытых тенью глаз.


Примечания:

Венгерское название главы – Csomó (Чому) – в переводе означает «узел, клубок».

[1] Хонга (Hanga) – в пер. с венг. «вереск», произносится как что-то среднее между «Ханга» и «Хонга».


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 31. Разные пути – Különféle utak (Кюлёнфэйле утак)

Предыдущая глава

Ирчи

Вернувшись к дому старосты, я уселся на крыльце и принялся без всякой цели таращиться в сгущающиеся сумерки. Хоть с той битвы, что едва не унесла жизнь Кемисэ, минуло уже несколько дней, я лишь сейчас почувствовал, что напряжение действительно меня отпустило. Одновременно с этим меня охватила смутная тоска, словно с разделением нашей группы завершится какой-то важный этап моей жизни, и я стану… взрослее, что ли. Пусть я и прежде считал, что возмужал, едва покинув отчий дом, теперь мне казалось, будто всё, что мне довелось пережить доселе, на поверку было ребячеством, а настоящие тревоги и ответственность мне лишь предстоят.

Пройдя прямиком к господину Нерацу, я привычно поведал спящему, подбросив кошель с серебром:

– Вот теперь и я разжился деньгами на дальнейшую дорогу, так что бедствовать нам не придется.

читать дальшеТо ли его сон был некрепок, то ли на самом деле он лишь лежал с закрытыми глазами – его веки тотчас дрогнули, и он слабым голосом отозвался:

– У меня есть средства. Тебе не придется тратить своё. – Несмотря на то, что его по-прежнему было едва слышно, мне показалось, что тот самый страшный хрип, будто его кто-то держит за горло, уже пропал. Я тотчас опустился на корточки, чтобы ему не приходилось напрягать голос, и повинился:

– Простите, я просто дурачился – думал, что вы спите. Надеюсь, я вас не разбудил? – В глубине души я надеялся, что он вновь коснётся моих волос, протянув руку – хотя зачем бы ему это делать?

Он лишь качнул головой, и тогда я рискнул спросить:

– Как вы себя чувствуете?

– Всё болит, – признался он, и по этим скупым словам можно было догадаться, что при подобных страданиях невольно жалеешь, что вообще остался в живых. Меня тотчас охватил стыд за то, что я где-то болтался, пока он лежал тут в темноте, не в силах заснуть.

– Жаль, что здесь нет той настойки, которую вы давали Феньо, – посетовал я. – Но я пойду спрошу, может, у Дару найдется что-то похожее…

– Не стоит, – выдавил он. – Лучше что-нибудь расскажи.

– Как вам будет угодно, – обрадовался я, что могу хоть чем-то услужить.

Быстро перебрав в памяти истории, я выбрал ту, что подлиннее, о приключениях сбежавшего из дому пятнистого козлёнка – если она не поможет господину Нерацу заснуть, то хотя бы отвлечёт. В моём повествовании козлёнок скакал по горам, перепрыгивая одну речку за другой, пока ему не встретилась столь широкая, что он не мог её одолеть, пошёл по берегу, обхитрив сперва желающего съесть его медведя, затем охотника, и наконец набрёл на дом живущей в лесу доброй старушки…

Закончив, я обнаружил, что Кемисэ по-настоящему уснул – во всяком случае, на мои тихие оклики он уже не отзывался – тогда я и сам устроился на лавке. Мне приснилось, что я, подобно герою моей сказки, карабкался по скалам, пока наконец не нашёл пещеру – глубокую и тёмную. Как ни страшил меня её непроглядный мрак, я зачем-то заходил всё дальше, и эхо моих шагов гуляло повсюду, словно окружившее меня крадущееся воинство. Не видя ни зги, я вытянул руки, чтобы не натолкнуться головой на преграду, и в какой-то момент ладони и впрямь наткнулись на стену – но не холодную и влажную, как я ожидал, а сухую, шершавую, трепещущую жизнью.

Вздрогнув, я проснулся, едва не свалившись с лавки. За окном занимался рассвет, а из-за двери уже доносились голоса Вистана и Эгира. Как ни жалко было будить Кемисэ, я всё же опустился на пол перед лавкой и тихо окликнул:

– Господин Нерацу! Вы спите? Наши спутники пришли проститься.

Его глаза тотчас распахнулись, но их ещё туманил сон, так что мне пришлось повторить.

– Так скоро? – отозвался он с отголоском печали в голосе.

– Минула уже неделя, – словно оправдываясь за них, пояснил я. – А королевский суд…

От дальнейших пояснений меня спасло появление наших товарищей – уже в дорожной одежде, они стояли у двери, словно не решаясь приблизиться. Казалось, никто не знал, как начать, и в конце концов заговорил сам Кемисэ:

– Пусть в дороге вам сопутствует удача, – подозрительно сдавленным голосом произнёс он, – и пережитые опасности станут последними.

Не менее расстроенный Эгир отозвался:

– Я надеюсь, что нам ещё доведётся увидеться, господин Нерацу.

– И я всем сердцем уповаю на то же, – вторил ему Вистан.

– Боюсь, что этому едва ли суждено случиться, – выдавил Кемисэ. – Но это стало бы для меня величайшим счастьем.

– Как я ни жалею о том, что вы не можете ехать с нами, господин Нерацу, – произнёс Вистан, – меня хотя бы отчасти утешает то, что без нас вы будете в большей безопасности.

Я хотел было заметить, что, исходя из этих соображений, с ними не стоило пускаться в путь и Инанне, но промолчал – в конце концов, ей по пути с Вистаном и Эгиром, а нам – нет.

Я бы с радостью проводил их хотя бы до следующей деревни, но меня всё время тянуло назад осознание того, что Кемисэ, должно быть, после этого прощания чувствует себя особенно одиноким – во всяком случае, я бы именно так себя и ощущал – так что, дойдя до окраин деревни, я принялся за окончательное прощание. Когда мы обнялись напоследок, Вистан неожиданно бросил:

– То, что я говорил – не пустые слова: будь моя воля, я бы остался здесь навсегда. В этой деревне мы нашли передышку, которой нам так не доставало – жаль, что она оказалась слишком краткой.

Глядя вслед удаляющимся спутникам, я поневоле задумался о том, что мне всегда казалось, будто счастливы лишь уходящие, а на долю провожающих приходятся одни сожаления да тревоги; сегодня же я впервые ощутил, что и остающийся может быть счастлив, если его воля к странствиям ослабла – тем паче, когда есть, ради кого оставаться.


***

Вернувшись, я столкнулся с Дару – тот тащил новую лохань и связку бинтов. При виде меня он устало бросил:

– Что-то ты рано вернулся – я думал, не упустишь возможности прогуляться.

– Я решил, что здесь я нужнее, – обиженно возразил я. – А до крепости наши спутники и без меня доберутся.

– Твоё дело – отвести господина из твердыни куда ему угодно, когда он поправится, – отстранённо промолвил талтош. – А до той поры это не твоя забота.

В его словах мне почудился отголосок моих собственных, когда я бросил Эгиру: «Мне за это хотя бы заплатят», – и, словно устыдившись их, я взмолился:

– Я ведь правда могу помочь – просто подскажите мне, что делать!

Казалось, он заколебался, оглядывая меня испытующим взглядом. Наконец он спросил:

– Тебе раньше доводилось ходить за больными?

– Разве что за хворой скотиной, – признался я. – Ну и ещё, когда сестренка недужила, я матери помогал…

Казалось, Дару готов был махнуть на меня рукой, но все же милостиво дозволил:

– Если действительно хочешь помочь, то ступай за мной. Но учти, что это непростая задача, не каждому под силу.

В ответ я ограничился кратким:

– Постараюсь, – думая, что это едва ли может быть хуже, чем оказаться лицом к лицу с человеком, который собирается тебя убить.

Я тотчас понял, насколько сильно ошибался в этом, когда принялся помогать Дару менять повязки – от меня и требовалось-то всего, что только приподнимать твердынца, пока талтош отматывал полоски ткани, а потом отмачивать присохшие к ране бинты, но в итоге у меня по щекам текли слёзы, в то время как Кемисэ держался молодцом, хотя я-то чувствовал, как он вздрагивает всем телом при каждом движении, словно к коже прикладывают калёное железо, а не чистую льняную ткань. Стоило мне приподнять его, чтобы Дару мог наложить повязки, как Кемисэ неожиданно закашлялся, выплёвывая на простыню сгустки крови. По правде, мои руки не разжались лишь потому, что я обмер от ужаса, уставясь, словно зачарованный, на крохотные пятнышки, усеявшие и мой рукав. Вид у меня наверняка был тот ещё, потому как Кемисэ, бросив на меня воспалённый взгляд, прохрипел:

– Уйди!

Пусть у меня внутри всё и впрямь обмякло от этого зрелища, подчиняться этому велению я не собирался. Дару неожиданно поддержал меня, протянув мне тряпицу, и как ни в чем не бывало произнёс:

– Это хорошо – от крови в груди надо избавляться.

Кемисэ вновь закашлялся, но на сей раз я не растерялся – вытер окровавленные губы, смахнул сгустки с простыни и подстелил чистое полотенце.

Пусть помощи от меня было всего ничего, по окончании этой немудрёной процедуры руки у меня тряслись, будто я полдня карабкался по отвесным скалам, а в груди болело, будто это я заполучил стрелу заместо твердынца. Сам он, выпив какого-то сонного настоя Дару, благополучно почивал на чистой постели, но, хоть простыни и даже мою испачканную рубаху забрали в стирку, в комнате по-прежнему витал запах крови.

По правде, я уже и сам не знал, сожалею ли о том, что напросился лекарю в помощники, однако меня немало порадовало то, что он, вместо того, чтобы спрашивать, не собрался ли я на попятную, велел напоить твердынца отваром для отхаркивания оставшейся крови, когда тот проснётся: теперь я мог тешить себя иллюзией, будто и я принимаю хоть какое-то участие в его выздоровлении.

Можно было подумать, что все эти кровавые повязки и прочие тяжелые вещи отвлекут меня от всяких недостойных мыслей, но не тут-то было. Даже сейчас, когда я без сил сидел на своей лавке, глядя на его мирно почивающее измученное тело, больше всего мне хотелось вновь согреть его руки своим дыханием, одним касанием стереть отголоски боли с его лица, зарыться пальцами в волосы, которые я недавно заплетал – по правде, именно это я и отважился бы сделать, если бы не боялся его разбудить.


***

Первым, что он спросил, проснувшись поздним вечером, было:

– Эгир, Инанна и Вистан правда ушли? – Когда я кивнул, он добавил: – Я думал, что мне это приснилось…

– Это хорошо, – вырвалось у меня – в тот момент мне подумалось, что славно, если болезненная перевязка и раздирающий грудь кашель также показались ему не более чем сном. – Дару велел выпить это. – Я поднёс чашу к его губам, поражаясь тому, как поменялись наши роли – ведь прежде он врачевал, вливая в меня всякую бурду.

Как и предполагалось, вскоре он зашелся в приступе кашля. Готовый к этому, я прижал к его губам полотенце, которое тотчас окрасилось кровью, но на сей раз, к моему облегчению, её было куда меньше.

– Давайте-ка я помогу вам сесть, – предложил я. – Дару сказал, что уже можно…

– Не стоит тебе этого делать, – севшим голосом бросил он.

– Это ещё почему? – возмутился я. – Думаете, я вас не подниму? Ещё как смогу – вы как пушинка, особливо теперь, когда совсем с тела спали! Помнится, я и на спине вас таскал, и вы тогда не особо возражали! – С этими словами я решительно подхватил его под плечи привычным уже движением и, сперва повернув на бок, осторожно усадил, придерживая за спину. – Вот видите – мне это даётся не хуже Дару, – всё ещё сердито добавил я.

– Ты не понимаешь, – его голос дрогнул. – Дару – чужой человек, а ты… не хочу, чтобы ты всё это видел.

– Я видел, как вырезали куски из твоей спины, – вырвалось у меня, и я в свою очередь почувствовал, как предательски сдавило горло. – А это зрелище было куда как хуже. – Стиснув его плечи, пожалуй, сильнее, чем нужно, я прижался лбом к выбившимся из косы прядям. – Ты жив, и я хочу это делать именно потому, что ты мне не чужой.

– Лучше бы мне умереть, – всхлипнул он – теперь уже обливались слезами мы оба. – Я не чувствую правую руку – кому я теперь такой нужен?

– Мне нужен, – заверил я. – На мой заработок я вполне могу прокормить двоих, будем странствовать вместе… Если горы тебе уже осточертели, есть ведь и степи, и леса, и долины… – Я замолчал, осознав, что несу полную чушь – зачем ему, принцу, мои жалкие гроши? Даже останься он на всю жизнь калекой, едва ли ему придётся в чём-нибудь нуждаться. Однако, вместо того, чтобы меня окоротить, он шепнул лишь:

– Правда?

– Конечно, – отозвался я. – Поедем далеко-далеко, увидим столицу, навестим Вистана, Эгира и Инанну… Да и вообще, Дару сказал, что всё будет в порядке – и рука твоя заживёт, будешь к весне как новенький…

Сам не знаю, что за ерунду я плёл, расписывая все прелести грядущего путешествия, которое существовало единственно в моём воображении. Мои собственные мечты о небывалых странах выливались в причудливые формы, в которых недоставало лишь одного – героических битв, коих так жаждала моя детская душа: теперь сражениями я был сыт по горло, да и Кемисэ наверняка тоже.

В какой-то момент мне показалось, что он задремал, и я попытался осторожно уложить его на постель, но, видать, сделал что-то не то: Кемисэ застыл, скривившись от боли, и разразился тяжёлым, глухим кашлем. Но хоть моя неумелая возня не помогала делу, лишь причиняя Кемисэ лишние страдания, меня не оставляло чувство, что мои усилия не пропадают даром, так что, хоть я вновь изрядно вымотался, на душе было куда как легче. Когда я наконец вновь уложил Кемисэ на постель – его глаза уже слипались от новой порции сонного отвара – я попросил:

– Можно, я полежу рядом? Так, вроде, и теплее…

Он лишь едва различимо кивнул в ответ, но для меня не требовалось иного разрешения: примостившись на краешке полатей, как был, в одежде, поверх одеяла, я тотчас заснул, думая о том, что еще мне не доводилось засыпать столь счастливым – разве что давным-давно…


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 30. Рубеж – A határon (О хотарон)

Предыдущая глава

Ирчи

На сей раз я позаботился о том, чтобы под рукой был не только ковш с водой, но ещё и плошка с мясным отваром, рассудив, что для иной пищи пока рановато. Однако, вопреки моим надеждам, отвар успел остыть, да и вода стала совсем холодной – а он всё спал. Наконец за дверью послышались голоса – и я, наверно, впервые за всё время нашего знакомства подосадовал на то, что наши спутники явились слишком рано.

читать дальшеТем не менее, я сделал всё, силясь не показать этого – выйдя в сени, чтобы не разбудить раненого прежде времени, я сердечно поприветствовал новоприбывших, спросив, где побывали сегодня Инанна с Вистаном.

– Мы опять ходили к реке. – Инанна оглянулась на спутника с легкой улыбкой. – Наверно, это странно, будто она нас притягивает.

– Мост и вправду хорош, – поддержал её я. – Сказывают, его в стародавние времена построили ромеи, когда владели всеми этими землями. – Я и сам всякий раз им любуюсь, проходя по этому пути. – Я умолчал о том, что теперь при виде этого моста впервые задумался о том, сколько крови на нём на самом деле пролилось.

– Вам не следовало заходить так далеко, – недовольно заметил Эгир. – Знай я, куда вы собираетесь, отправился бы с вами.

– Обещаю, что впредь мы не будем такими беспечными, – пообещал ему Вистан.

– Верь вам теперь, – проворчал Эгир, но даже в этом упрёке мне послышалась улыбка. – Так мы можем видеть господина Нерацу?

– Он сейчас спит, но, если не шуметь, то полагаю, что можно, – ответил я. – Думаю, что он рад будет видеть всех вас, – тут я вновь малость покривил душой, про себя надеясь, что моё присутствие для него будет желаннее прочих – ну хоть на самую малую толику.

Рассадив гостей на своей лавке, я отправился к хозяйке, чтобы подогреть отвар.

– А чем угостить господ? – удержала она меня, когда я уже собрался уходить.

– Даже не знаю, – отговорился я. – Думаю, что после того, как мы с седмицу провели без какой-либо приличной пищи, всё будет вкусно.

– Неужто целую седмицу? – всплеснула руками хозяйка. – И под открытым небом – тут и ноги протянуть недолго!

– Тем более с такими помощниками, как господин Коппань, – вырвалось у меня.

– А ты знаешь, что к нам на двор он тоже заходил, – понизив голос, сообщила Хайнал. – Всё выспрашивал, какие тут есть тайные тропы и всё такое. Говорил, что уполномочен королевским указом изловить опасных преступников. Правда, ушёл он несолоно хлебавши, – при этих словах она даже приосанилась. – Мой муж сразу смекнул, что человек он дурной и дело его неправое. Выгнать-то со двора он его не мог, но сказал, что лучше бы ему с этим обратиться к ишпану Элеку – тот, мол, охотно окажет любое содействие вершителям королевской воли. Ясное дело, такой ответ ему пришелся не по нраву – его словно ветром сдуло. Вот только, скажу я тебе, – Хайнал вновь понизила голос до шёпота и ухватила меня за рукав, будто я собирался сбежать – что на тот момент было не так уж далеко от истины, – скверных людей в этом селении хватает, как и в любом другом, так что, сдаётся мне, он всё же нашел себе достаточно помощников да советчиков.

– Вы бы лучше рассказали об этом самому господину Вистану, – предложил я, осторожно высвобождая рукав. – А теперь, уж простите, мне надо поторопиться – господа ждут.

– Что ж, заходи, как будет надобность, – с лёгкой обидой в голосе отозвалась Хайнал.


***

Подходя к двери, я услышал за ней голоса. Меня охватила досада – сказал же я, что нельзя шуметь – а потом сердце и вовсе упало: пусть я и не мог слышать ответов того, к кому они обращались, я понял, что они беседуют с Кемисэ – и от души обругал и себя, и словоохотливую хозяйку: вот же, дал слово, и где оно теперь? Я осторожно приоткрыл дверь и проскользнул внутрь, стараясь оставаться незамеченным.

И всё же взгляд Кемисэ тотчас меня нашёл – когда я различил на его губах слабую улыбку, у меня немного отлегло от сердца.

– Хотите пить, господин Нерацу? – предложил я.

– Спасибо, Эгир дал мне воды, – просипел он, и моё минутное облегчение тотчас сменилось такой досадой, что мне до нестерпимости захотелось выкинуть что-нибудь ребяческое: уйти, хлопнув дверью, или бросить какую-нибудь резкость, о которой наверняка буду жалеть, вроде: «Меня, что ли, не могли дождаться?» Казалось, будто я упустил не просто возможность помочь твердынцу сделать пару глотков, а позволил всем упованиям и надеждам вылететь в трубу. Сдержавшись, я сумел натянуть в ответ улыбку и сообщил:

– Я принес мясной отвар – надеюсь, вы осилите хотя бы пару ложек.

Сделав движение головой, которое вполне можно было счесть за кивок, он вновь обратился к Эгиру:

– У вас серьёзная рана?

– Жить буду, – отшутился Эгир. – Зато теперь я могу следить за любым вверенным мне делом вполглаза – и никто не вправе меня в этом упрекнуть.

– Мне так жаль, – опечалился Кемисэ.

– Кто бы говорил, – невесело усмехнулся Эгир. Помедлив, он добавил: – Если бы один из вас погиб, не знаю, как я смог бы с этим жить.

При всей простоте этого признания ясно было, что оно исходит из самой глубины его сердца – подобную откровенность мужчина может позволить себе нечасто, тем паче перед другими людьми. Когда же я осознал подлинный смысл его слов, у меня внутри что-то дрогнуло: прежде я считал само собой разумеющимся, что вдали от дома моя жизнь дорога разве что мне самому. Судите сами: господин Нерацу – такая важная персона, Вистан – как выяснилось, тоже, жизнь Инанны священна хотя бы потому, что она – женщина, а Эгир – воин, а значит, принадлежит к благородному званию; только я один – бездомный мальчишка, о котором если походя и вспомнят, то разве чтобы подивиться, куда это я запропастился. Мы с Эгиром не всегда ладили – во всяком случае, мне так казалось, потому-то подобные речи и застали меня врасплох.

Пока я думал, что бы сказать в ответ – всё, что приходило в голову, не годилось для того, чтобы выразить мою благодарность – Кемисэ ответил:

– Если бы вы погибли, я бы всё равно что лишился отца.

В сравнении с этими словами всё, что я мог бы насочинять, прозвучало бы невнятным лепетом. Похоже, как бы хорошо я ни относился к Эгиру, сколь бы высоко не ставил его навыки, опыт и сдержанность – кому ещё удалось бы так долго прикидываться слугой, ничем не давая знать о своем истинном положении? – мои чувства не шли ни в какое сравнение с отношением Нерацу. С некоторой долей покровительственности я подумал, что Кемисэ вообще слишком уж легко привязывается к людям – хорошо, когда попадаются такие достойные люди, как Эгир, которые с лихвой отплатят тебе за добро, но если встретится тот, кто, изображая лишь видимость заботы, будет бесстыдно пользоваться его положением и талантами?

Глянув на твердынца, я спохватился, что и сам хорош: увлекшись этими размышлениями, и не заметил, что тот, должно быть утомился: шутка ли – худо-бедно поддерживать беседу, когда каждый вдох даётся с трудом? Поймав взгляд Эгира, я украдкой указал головой на дверь – тот меня понял, во всеуслышание заявив:

– Нам пора возвращаться, мы ещё зайдём попозже.

Казалось, твердынец заснул, стоило двери за ними закрыться – веки смежились, дыхание вновь стало ровным и спокойным.

Я уселся на лавку и, опустив голову на руки, повинился:

– Простите, что не сдержал обещания – вы очнулись, а меня не было рядом.

– Ничего, – шепнул он так тихо, что сперва я думал, что мне почудилось. Мгновение спустя он добавил: – Ведь сейчас ты здесь.

– Дайте мне знать, если вам захочется пить или ещё чего, – тотчас предложил я, но похоже, на сей раз он и впрямь провалился в сон.

После всего этого мне уже совершенно не хотелось покидать пределы комнаты – я так и сидел там, латая одежду, пока мне не принесли поесть сытной мясной похлебки. Зайдя проведать раненого с новой лоханью ароматного настоя, Дару посетовал, что его не было, когда твердынец просыпался:

– Мне надо бы с ним поговорить, чтобы оценить его состояние.

– Простите, что не позвал вас, – повинился я, но талтош лишь махнул рукой:

– Я бы всё равно не смог. Тот, что был ранен в живот, скончался.

При этих словах меня посетило двойственное чувство: с одной стороны я, вроде как, ощутил облегчение от того, что он погиб не от моей руки, а с другой стороны, осознание того, что это была рука Кемисэ, отчего-то было ничуть не лучше. Да и вообще от того, что, пока мы как ни в чём не бывало беседовали, где-то за стеной умирал неведомый человек, пробирала дрожь.

Похоже, старосте обсуждать это хотелось ничуть не больше моего, потому как он тотчас откланялся, и я вновь остался наедине со спящим и ворохом его продырявленной одежды. Работы всё ещё было предостаточно: покончив с верхним платьем, я перешел к нижним халатам, а их было аж три штуки.

– Это ж надо было столько на себя напялить, – пошутил я, разглядывая очередную из них – из светло-голубого льна, совершенно простую, если не считать нашитой по краю рукавов золотой тесьмы. – Наверно, когда на тебе столько всего надёвано, это сродни кожаному доспеху… Хотя не заметно, чтобы помогало от меча – вот от палки, может, и была бы какая-то защита…

Ближе к ночи Кемисэ вновь очнулся – на сей раз он даже сумел повернуться на бок без моей помощи, правда, лицо его при этом исказилось, словно внутри что-то треснуло.

– Эй-эй, полегче! – предостерёг его я. – И не пытайтесь опираться на раненую руку!

При этом, поддерживая его, я по случайности сам оказался под его рукой – и невольно зарделся, обнаружив себя в этом неуклюжем объятии, но пытаться высвободиться из-под него значило причинить боль Кемисэ, потому я просто дотянулся до печи, чтобы снять с неё плошку с ещё теплым отваром.

– Давайте-ка вы попробуете поесть, – предложил я, боясь дышать и отчаянно надеясь, что он не обратит внимания на мой румянец. Внутри я весь съёжился, раздираемый стремлением продлить прикосновение, прильнуть ещё теснее – и бежать от него, от щекотных волн жара, которые оно во мне порождало.

Осторожно придерживая его за спину и затылок одной рукой, другой я поднёс к его губам ложку с отваром, сосредоточившись на том, чтобы пальцы не тряслись – ему без того было непросто сделать первые глотки – это ясно было по тому, как содрогалось его тело: незаметно для глаза, но моя рука отчётливо ощущала эти краткие спазмы.

Одолев половину плошки, он с облегчением опустился на полати. Я нагнулся, чтобы выскользнуть из-под его руки, не тревожа её, но его ладонь неожиданно задержалась на моем затылке, и я так и замер в нелепой склонённой позе просителя, не решаясь разорвать это прикосновение.

– Откуда это? – шепнул он.

– Сущая ерунда, – как можно беспечнее отозвался я и осторожно приподнялся – при этом ладонь сместилась на лопатки, и я вновь застыл, вспоминая, как же давно никто не трогал мою спину таким вот жестом – одновременно покровительственным, нежным и собственническим. Под этими пальцами я ощутил себя луком, готовым выгибаться до отказа, покоряясь воле владельца – хоть сломаться, если его воля превозможет мою прочность. – Один из тех вояк Коппаня на меня напал – но ему повезло куда меньше моего. Из-за этого я и не смог помешать тем лучникам, что стреляли в вас, – закончил я севшим голосом.

– Я так хотел защитить тебя – и не сумел, – выдохнул он, спрятав лицо в подушку.

– Оставьте эти глупости, – велел я, стараясь подражать Эгиру. – Если бы не вы, то… – Я невольно содрогнулся, вновь представив себе того мужика с искаженным яростью лицом – как он приговаривал: «Ты ведь поможешь нам найти своих дружков, верно?» – Пойду-ка я позову Дару, – с этими словами я всё-таки поднялся с пола, бережно уложив его руку на полати. – Он сказал, что ему необходимо с вами поговорить.

Когда я нашел Дару, тот весьма бесцеремонно велел мне:

– Ступай-ка обожди в другом месте, я тебя потом позову.

– Я мог бы помочь, – без особой надежды бросил я, но в ответ получил лишь:

– Я справлюсь и сам.

Гадая, о чём же эдаком талтош хочет говорить с твердынцем с глазу на глаз, я отправился к общему столу, и там наткнулся эту парочку: безрукого и раненого в ногу. Похоже, они меня не узнали, несмотря на настороженный взгляд, которым я их наградил – видимо, приняли за одного из многочисленных челядинцев хозяина. Они казались подавленными, что и неудивительно, учитывая недавнюю смерть их товарища – и гибель в бою всех прочих, включая предводителя.

Первым моим побуждением было убраться подобру-поздорову, но, поразмыслив, я всё же решил присесть рядом и послушать, о чём они толкуют.

– Куда ж теперь податься после всего этого?.. – размышлял однорукий.

– Разве что обратиться к Онду, – бросил второй, раненный в ногу. На этом месте я насторожился: мне ли не понимать, что, если эти вояки и впрямь поведают Онду о всем случившемся, всем нам, включая Дару, не поздоровится. Но первый лишь покачал головой:

– Никак забыл, что говорил господин Коппань? За потерю пленника мелек с каждого из нас голову снимет, а уж после того, как нас застала врасплох кучка измождённых путников, тем паче лучше не показываться ему на глаза, особливо учитывая, что теперь мы единственные, кто может об этом рассказать – чуешь, чем тут пахнет?

Уловив намёк, второй угрюмо понурился, и всё же не преминул заметить:

– Скажешь тоже – измождённые путники; один этот дьявол, что нас изувечил, стоил полусотни.

– Да уж, такого никто из нас не ожидал, – признал первый. – Впрочем, могли бы и сами догадаться – я уже тогда, на перевале, говорил, что не мог всех положить тот вояка – он, сказывают, служил ещё отцу Дёзё.

Тут я всё-таки решился вмешаться в разговор, хоть и не ожидал, что достигну этим хоть чего-то путного:

– А вы не думали о том, чтобы послужить делу правды? Ведь теперь вам не грех задуматься о том, что ваши рассказы могут дорогого стоить.

Этим я добился лишь того, что они воззрились на меня с недоверием.

– Постой-ка, – прищурился однорукий, – так ты и есть тот мальчишка-лучник?

– А если бы и я? – отозвался я, невольно отодвигаясь.

– Неплохо стреляешь, – бросил он. – Я сам был в этом хорош, но теперь уж дело прошлое…

Тут меня к моему немалому облегчению отозвал Дару, сказав, что господин Нерацу спит, так что я могу быть свободен до вечера. Это время я решил употребить на то, чтобы вновь навестить гостевой дом.

Там полным ходом шли приготовления к отъезду – во дворе уже появилась добротно сбитая тележка с парой лохматых лошадок, а в ней – сложенная палатка: хоть дальнейший путь Вистана, Эгира и Инанны пролегал по селениям, похоже, на сей раз они решили подготовиться ко всему.

Вистана с Инанной я вновь не застал: по словам Эгира, они были заняты приобретением провизии у местных крестьян. На сей раз я не стал отказываться от пива, хоть, судя по его количеству в баклаге, старый воин успел основательно распробовать его в моё отсутствие.

– Ты ведь о нём позаботишься? – бросил Эгир после продолжительного молчания, на протяжении которого мы отдавали должное отменно сваренному напитку.

– Разумеется, – отозвался я, и не подумав спросить, о ком это он.

– Душа у меня болит, – признался Эгир, – оставлять вас одних, двух мальчишек.

– Скажете тоже, – оскорбился я: почитая себя вполне зрелым мужчиной, господина Нерацу я считал совсем взрослым – ведь он на несколько лет меня старше. – Разве вы так и не убедились, что на меня можно положиться? – Словно в подтверждение этого я сделал здоровенный глоток пива из кружки, и надо же было Эгиру бросить в этот самый момент:

– Можно, только уж больно легко ты поддаешься страстям.

Подавившись, я выплюнул почти все пиво на стол – я тотчас решил, будто он неведомым образом прочел всё мои потаённые желания, Эгир же невозмутимо докончил:

– Вот как тогда, на переправе – я ж говорил, плохая это затея, а тебе похвастать своей ловкостью да удалью захотелось, верно?

– Ну, не без этого, – признался я, с облегчением вытирая рот рукавом.

– Так вот, впредь не лезь на рожон ради похвальбы, – наставил меня старик. – Тем паче, если тем самым подвергаешь опасности не только себя самого.

– Не буду, – сухо отозвался я.

Вернувшиеся Вистан и Инанна не чинясь присоединились к нам за столом и принялись расспрашивать о здоровье твердынца. Я не без гордости поведал, что он уже может есть, но о том, чтобы пуститься в путь, само собой, речь пойдёт не скоро. Подхватив мою мысль, господин Вистан заметил:

– Ну а мы, увы, не можем больше медлить, но прежде, разумеется, хотим попрощаться с господином Нерацу.

При этих словах у меня невольно сжалось сердце: Кемисэ ведь и без того тяжело – каждый вдох причиняет боль, а когда поворачивается на бок, кажется, будто вся постель утыкана гвоздями, а тут ещё предстоит прощание со спутниками, с которыми, по его собственному признанию, он успел сродниться. Видимо, заметив печаль на моем лице, Эгир предусмотрительно заметил:

– Вам не следует торопиться – на твоём месте я бы подождал до весны, пока не потеплеет как следует, тогда-то господин Нерацу точно оправится.

– Дай-то Благословенная Матушка, – не задумываясь, отозвался я, невольно хмурясь. В этот момент я впервые осознал, что зимовать мне предстоит не в Гране, как я предполагал, а в этой затерянной в горах деревне, где и заняться-то толком нечем. Да и весной, когда я планировал воротиться, мне предстояло продолжить путь к Цитадели – ещё не известно, сколько это займёт времени. Даже удивительно, что я задумался об этом лишь сейчас – прежде чем мы отправились в путь, это было единственным, что меня занимало.

– Тебе обязательно нужно завернуть в Гран на обратной дороге, – вырвал меня из раздумий голос Инанны, – чтобы поведать, как дела у господина Нерацу.

– И узнать, что постановил королевский суд, – брякнул я, но по встретившему мои слова мрачному молчанию тотчас понял, что обсуждать эту тему не хочется никому. Словно тоже о чём-то вспомнив, господин Вистан обратился ко мне:

– Ирчи, мы должны поговорить об оплате.

– Вы можете расплатиться со мной в Гране, – великодушно предложил я, прикидывая, с какими незапланированными тратами им предстоит столкнуться – взять хотя бы новую повозку и лошадь.

– Я бы предпочёл не оставлять долгов, – мягко, но непреклонно возразил Вистан. Когда я прошёл следом за ним в уютную натопленную комнату по соседству, он не торопясь отсчитал серебряные денарии и, вложив их в мою ладонь, заверил: – Я не питаю иллюзий, будто то, что сделали для нас вы с господином Нерацу, можно оценить деньгами, и потому надеюсь, что смогу выразить свою признательность иначе. Помни об одном: если судьба будет ко мне милостива, двери моего дома для тебя всегда открыты.

Я поблагодарил его с тяжёлым сердцем, чуя в его словах предвестие беды, и на прощание бросил:

– Заходите, господин Нерацу теперь гораздо чаще приходит в себя, хоть по-прежнему много спит.



Кемисэ

Когда Ирчи выходит, я тотчас обращаюсь к старосте:

– Я обязан вам жизнью. – Говорить всё ещё трудно, так что, хотя мне хочется сказать много, много больше, приходится ограничиться этим.

Бросив на меня нечитаемый взгляд, он молвит:

– Я залечил ваши раны – это верно. Но к жизни вас вернул не я. – Помолчав, он продолжает: – Ирис кажется совершенно обычным парнем, верно ведь? Тем не менее, именно он был тем, кто вернул вас с того света.

Не понимая, о ком он говорит, я уставил на Дару удивлённый взгляд – заметив это, он поясняет:

– Ирис – это Ирчи, его полное имя, как цветок. Имя и для людей значит не меньше, чем для твердынцев… Когда я повстречался с ним в первый раз, то увидел, что за ним следят духи – я бы оставил его на обучение, но понял, что у него иной путь. Потому-то я ничего не стал ему говорить – он по-прежнему пребывает в неведении.

Я не в силах удержаться от вопроса:

– Что это за путь?

– Путь человека – тайна для него самого, – бросает Дару. – Могу сказать лишь, что ваша с ним встреча была предопределена.

Сам того не зная, он задевает в моей душе струну, звучание которой будоражит сердце с невиданной силой, но Дару продолжает, гася зародившуюся было надежду:

– Но он ни о чём не ведает, и, быть может, это ему на благо, ведь знание – своего рода принуждение. – Помедлив, он добавляет: – Кажется, что слова легки как воздух, но каждое из них может связать крепче любых пут.

– Я должен быть благодарен судьбе за встречу с ним, – шепчу я, чувствуя, как рассудок вновь обволакивает дремотная тяжесть. – Сколько бы она ни продлилась…


Примечание:

Венгерское название этой главы – A határon (О хотарон) – переводится как "На границе", "На грани" или "На рубеже".


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 29. Шей – Varrj (Варрьй)

Предыдущая глава

Ирчи

Разумеется, проснувшись, я прежде всего ощутил жуткую ломоту во всем теле и тупую боль в затылке. Открыв глаза, я обнаружил, что так и провел всю ночь, сидя на коленях и уложив локти на полати, разбудил же меня стук отворяемой двери и недовольный голос Эгира:

– Я-то думал, куда это ты подевался?

– Видимо, так устал, что нечаянно уснул, – признался я.

– И как господин Нерацу?

– Всё так же, – горестно покачал головой я. – Я вот думаю, что, если Верек с хозяином Анте обнаружат его в таком состоянии, то точно мне голову оторвут.

читать дальше– Им скажут, что ты защищал его ценой своей жизни, – возразил Эгир.

– То-то я жив-здоров, а на нём живого места нет, – с досадой бросил я. Помедлив, я спросил: – Каковы же теперь ваши намерения? Отправитесь в столицу?

– Нужно поспеть на королевский суд, – кивнул Эгир. – Староста пообещал, что договорится, чтобы нам предоставили повозку и лошадей, но прежде мы хотели бы убедиться, что с господином Нерацу всё в порядке. Ну а ты? – спросил он.

– А у меня выбора нет – я останусь, пока он не оправится, – развел я руками. – Я же обещал быть при нем неотлучно, а обещаний на ветер я не бросаю.

На это Эгир лишь вздохнул:

– Хотел бы я, чтобы мы все могли остаться, но долг превыше всего.


***

День потянулся невыносимо долго: при утреннем осмотре твердынца Дару заодно перебинтовал мне голову, после этого я направился к своим спутникам. Эгир с Вистаном беседовали со старшим сыном старосты о том, как лучше выбрать дорогу к столице, не привлекая к себе внимания, и в то же время избегая совсем уж глухих углов. Умом я понимал, что им и впрямь не помешает как следует подготовиться, но всё же мне показалось своего рода предательством то, что их мысли уже заняты предстоящим путешествием.

Решив развеяться, я заглянул в кузницу – как и все мальчишки, я всегда обожал наблюдать за работой кузнеца, и мои странствия отнюдь не отбили к этому охоту. Однако на этот раз от ритмичных ударов у меня мигом разболелась голова, так что я отправился восвояси, едва перекинувшись с кузнецом парой слов – тому было любопытно, что же на самом деле стряслось с нашим потрёпанным отрядом, но я пообещал, что расскажу в другой раз.

После этого, поболтавшись по деревне и нигде не найдя достойного занятия, позволяющего убить время, я вернулся на двор старосты и застал там его жену Хайнал [1] – дородную женщину с полным красивым лицом и густыми чёрными волосами, в которые закралось всего несколько серебряных нитей. Завязав с ней разговор, я проследовал за дом, где она принялась снимать сушившуюся там одежду.

– Вот это ткань, – не без зависти произнесла она, поглаживая шёлк нижней рубашки, в которой недавно щеголяла Инанна. – И какая работа – никогда не видывала ничего подобного. Но мне стоило немалого труда вывести пятна от крови и земли – это платье предназначено для богатых палат [2], а не для того, чтобы бегать в нем по лесам, – на сей раз в её голосе послышался оттенок неодобрения, и я поспешил заступиться за Инанну:

– Господин из твердыни сам настоял, чтобы госпожа Инанна надела это платье, так что ему и поделом, если его наряд окажется испорчен.

– Так это одеяние драконов? – Хайнал испуганно отпрянула на полдюжины шагов. С суеверным ужасом глядя на развевающуюся ткань, она поведала: – Знай я, так и не притронулась бы. Муж не велел нам касаться ленты в его волосах – как знать, может, это верно и для этого платья!

Я чуть не заявил, что всё это – не более чем дурацкие суеверия, ведь ничего, кроме хорошего, знакомство с твердынцем нам покамест не приносило, но почёл за нужное не оскорблять её чувства, вместо этого предложив:

– Дайте я сам сниму, тогда вам не придётся.

Хозяйка благодарно согласилась, и я помимо струящихся шёлковых одежд снял постиранное платье Инанны, Вистана и Эгира.

– Тебе тоже надо подыскать чистое, – заботливо заметила Хайнал. – Да только тебя поди найди – все время где-то пропадаешь. А вот это наверняка придется выбросить, – добавила она, глядя на то, как я снимаю синий халат твердынца. – Всё в дырах, что твоё сито.

– Это ещё зачем? – возразил я, встряхивая одежду. – Ткань добротная, так что зашить не составит труда.

– Дольше провозишься, чем если бы новое шил, – с усмешкой бросила хозяйка.

– Вот уж чего-чего, а времени у меня сейчас предостаточно, – вздохнул я.


***

Поев вместе со спутниками, я вытащил из сумы мотки нитей и костяную игольницу – их я всегда таскаю с собой: места занимают немного, а пригодиться могут в любой момент. Когда Инанна спросила, куда это я собрался с кипой одежды, я небрежно бросил:

– Да вот, пойду подлатаю. Вам ничего зашить не надо?

– Давай я тебе помогу, – тотчас вызвалась она. – Я и так чувствую себя виноватой, что одеяние господина Нерацу выстирали без меня, так хоть с шитьём подсоблю!

– Да нет, я сам управлюсь, всё равно заняться нечем, – пробормотал я и поспешил скрыться, опасаясь, что она продолжит настаивать.

Расположившись на лавке в комнатке раненого, я принялся рассматривать халат в тусклом свете от окошка.

– Да уж, знатно вас искромсали, господин Нерацу, – поделился я с неподвижной фигурой твердынца. – Вот если бы я мог так же ловко зашить вас – стали бы как новенький.

Начал я с прорех в рукавах – кое-где они и впрямь держались на узких полосках, но работа продвигалась споро, хоть света едва хватало, чтобы видеть иглу.

Некоторое время спустя зашёл Дару – я думал, что он выгонит меня с моим шитьем восвояси, но он лишь одобрительно кивнул и, скинув одеяло, принялся осматривать повязки. Я невольно засмотрелся на спину твердынца – цепочку позвонков на пояснице, невредимое плечо – и представил себе, насколько прекраснее они стали бы в движении – хотя бы лёгком колыхании при дыхании спящего тела… Очнулся я от этих мыслей, хорошенько уколов себя в палец.

Когда талтош собрался выйти, я поднялся:

– Наверно, мне тоже лучше уйти – от меня тут только духота одна, толку никакого, – виновато предположил я.

Однако Дару лишь покачал головой:

– Ты всё делаешь правильно. Если хочешь, можешь спать тут же, на лавке.

Обрадованный этим предложением – ещё бы, спать на лавке куда лучше, чем наполовину на полу, как я провел прошлую ночь – я отправился к спутникам, чтобы сказать им, что ждать меня не стоит.

Я застал их за сборами и растерянно замер на пороге: неужто они уже готовы пуститься в путь?

– Мы перебираемся в гостевой дом, – пояснил Вистан при виде моей изумлённой физиономии. – Всё равно он сейчас пустует, а сыновья хозяина уже натопили печь.

– Захватить твои вещи? – предложил Эгир.

– Не надо, мне дозволили спать на лавке подле господина Нерацу, – сообщил я. – А завтра зайду вас навестить!

– Скорее уж мы тебя, – улыбнулся Эгир. – Нам здоровье господина Нерацу тоже небезразлично.


***

Вернувшись, я обнаружил, что уже слишком стемнело, чтобы шить, а зажигать лучину я не стал. Вместо этого я сидел, не сводя неподвижного взгляда с одеяла, а в памяти один за другим вставали непрошеные образы: белая кожа спины под бинтами, рука, от которой он, стиснув зубы отдирал присохшую к ране ткань рукава – мог ли я в тот момент даже помыслить, что много дней спустя это воспоминание будет будить у меня подобные чувства?

Меня вновь охватило неизбежное чувство вины: имел ли я право находиться в этой комнате, глядя подобными глазами на того, кто так пострадал по моей вине? Это настолько походило на двойное предательство, что я ощутил необоримое желание хоть чем-то загладить свое невольное прегрешение. Вновь опустившись на колени, я взял его за руку, пообещав:

– Я больше не стану так поступать – пока вы без сознания, это бесчестно; вот когда вы очнётесь, то можете хоть зарубить меня, если я позволю себе то, что вам не по нраву. – Сказав это, я запечатлел поцелуй на его руке – один-единственный, после чего улегся на свою лавку, гадая, что за сны посетят меня этой ночью после всего этого.

Я не мог не задумываться о том, что послужило причиной подобных чувств – пережитая опасность, возбуждение от которой ещё не улеглось в крови, или излишек свободного времени, из-за которого мысли бродят неведомыми тропами, забредая в запретные дебри? Я искренне полагал, что всё это в прошлом, а меня ждет жизнь, исполненная здравых, простых радостей.

Теперь же, когда это незваное влечение вновь поднимало голову, подобно твари из сумрачных глубин, чтобы пожрать всё, чего мне удалось достичь, я мог быть уверен лишь в одном – что с ним придётся считаться.


***

Утром я первым делом уселся за шитьё, не дожидаясь, когда мне предложат поесть. Чтобы скрасить монотонную работу, я вновь завел разговор с безответным твердынцем:

– Вот мы с вами тут и остались одни, господин Нерацу. Инанна, Вистан и Эгир отправились жить в гостевой дом, и я, кажется, понимаю, почему. На их месте я бы и сам не стал терять время, что и говорить. Не могу привыкнуть, что на самом деле его надо называть господин Леле – видимо, так и буду по привычке прозывать Вистаном. – Я в задумчивости почесал висок иглой. – В любом случае, для меня это слишком странно.

Закончив с рукавом, я приступил к штопанью дыр от стрел – с ними возни намечалось куда меньше.

– Хотел бы я знать, что вы собираетесь делать, когда доберётесь до своей твердыни – помимо того, чтобы отдать мне плату за работу, разумеется, – усмехнулся я. – Вы, вроде, обещали мне какую-то необычайную награду… – Мне взгрустнулось при мысли о том, какой награды мне бы сейчас хотелось, и которая была для меня совершенно недосягаема. – Пожалуй, я похож на шелудивого пса, который воет на луну, – в задумчивости бросил я. – Ему так же, как и мне, кажется, что она совсем близко – такая светлая, сияющая и чистая – настолько, что он в состоянии до неё дотянуться, и тогда его жизнь стала бы такой же прекрасной, да только не пускает привязь. Даже странно, что мы столько дней провели бок о бок, а я этого не замечал. Впрочем, может, это и к лучшему – ведь тогда мне надлежало думать лишь о том, как нам выжить, пробираясь по горам.

Я прикрыл глаза, откинувшись на стену – затылок тут же прошила боль, так что пришлось принять прежнее положение, вновь занявшись прорехой.

– Наверно, здорово, что я могу говорить вам всё это без утайки, не опасаясь, что вы об этом подумаете; и всё же мне хотелось бы, чтобы вы знали. Может, я скажу это в последний день, на прощание – и будь что будет… – Я затянул нить, перекусив её, и принялся было выискивать, нет ли ещё где незамеченных прежде дыр, как вдруг уголком глаза заметил, что твердынец, вроде как, шевельнулся.

Я тотчас бросился на колени перед полатями – так и есть, его веки действительно подрагивали, словно у человека, видящего беспокойный сон.

– Кемисэ, – прошептал я. – Господин Нерацу!

– Ирчи, – натужно просипел он, – где я?

– В деревне, – ответил я, и добавил: – В безопасности. Что вы помните последним?

– Можно мне попить? – выдавил Кемисэ. – В горле пересохло.

– Сейчас принесу, – пообещал я и, пристыженный тем, что не подумал об этом раньше, вылетел из комнаты с криками: – Воды! Быстро дайте воды! И позовите Дару!

Ко мне подбежала перепуганная дочка старосты, протягивая мне ковш с таким видом, словно решила, что начался пожар. Выхватив его, я поспешил обратно.

Я помог Кемисэ приподняться и сделать пару глотков, после этого, опустившись на полати, он ответил столь же хрипло – не похоже было, чтобы вода пошла ему впрок:

– Помню, что я умирал… Думал, что умираю.

– Талтош Дару спас вам жизнь, – поведал я. – Он удалил стрелу, пробившую грудь, но вам всё ещё нельзя переворачиваться – рана может открыться.

– Я и не смогу, – еле слышно отозвался он. – Кажется, сейчас опять усну.

– Сон не повредит, – заверил его я.

– А я не хочу засыпать, – шепнул он. – Пообещай, что будешь тут, когда я проснусь.

Его веки уже смежились, когда вошел Дару.

– Он пришёл в себя! – задыхаясь от восторга, поведал я. – И я дал ему попить, но, кажется, он тут же заснул снова…

Пощупав лоб и шею твердынца, Дару изрёк:

– Это добрый здоровый сон, теперь он продлится не долго.


Кемисэ

Эта агония – когда захлёбываешься собственной кровью – не в неё ли я погрузил тех двух дозорных на мосту, которые вернулись, чтобы мстить мне? В предсмертных муках мне кажется, что они вливают мне в горло кипящее зелье – кувшин за кувшином – а я не в силах даже взмолиться, чтобы они прекратили. Я чувствую, что весь пропитался кровью – мои волосы, одежда, она коркой застыла на лице, хлещет из ран – кожа словно перестала сдерживать её, и вскоре я попросту расплывусь, утеку грязным потоком…

Я силюсь удержать перед глазами лицо Ирчи – кажется, он плачет – и в затухающем сознании бьётся: неужели обо мне? Это помогает мне справиться с паническим страхом, наполняя удивительной по силе уверенностью, но удержаться на этом краю у меня не выходит – меня уже куда-то уносит, словно затягивая в тёмную пещеру, стены которой скрывают и свет, и звуки…

И вот мне кажется, будто я стою на коленях на каменном полу, а вокруг бродят смутно светящиеся силуэты – неужто это и есть духи предков, к которым я обращал свои моления? Теперь я стану одним из них, и для меня не будет иного дела, иных забот, кроме как наблюдать за моими потомками…

В этот миг меня прошивает осознание: потомков-то у меня нет и теперь уже не будет – мой род захирел, я не сумел исполнить свой долг перед ним – и это наполняет меня такой горечью, что я падаю вперёд, опираясь на руки – они тоже светятся, будто сплошь покрыты блестящей чешуёй, хоть кожа на вид кажется гладкой, неповреждённой. Опустив глаза, я вижу, что лучи света исходят из моей груди, из плеча и руки – в тех местах, где я был ранен, но уже не могу вспомнить, как и когда это случилось.

Вопреки тому, что я думал, те двое, что обращаются ко мне – живые.

Когда одна из теней вплотную приближается ко мне, я слышу гневный голос деда:

– Как ты мог так подвести всех нас! На тебя одного возлагались все мои надежды, а ты разрушил их из одного глупого упрямства!

Эти речи погружают меня в тревожное смятение, и я хочу ответить, что не понимаю, о чём он говорит – я бы сумел объяснить ему всё, рассказать, что на самом деле желал лишь одного – любить и чтобы меня любили, но не могу оправдаться, потому что не помню, что совершил…

В печальном голосе другой тени я тотчас узнаю Рэу:

– Зачем ты покинул нас? Ты ведь мог остаться, чтобы бороться вместе с нами, но вместо этого сбежал от своей судьбы!

– Я пытался, – беспомощно отвечаю я. – Я помню, что я бился… И я победил, но победа не всегда дарует жизнь.

– Твои заблуждения погубят весь род! – Голос деда гремит на всю пещеру, сотрясая стены. – Самонадеянность – главное твоё прегрешение, но вместо того, чтобы вырвать её с корнем, ты лишь потворствуешь ей! Думаешь, что право рождения позволяет тебе распоряжаться чужими жизнями?

Дрожа, я приподнимаюсь на одно колено – во всём теле ощущается странная лёгкость и боли совсем нет, но каждое движение даётся с большим трудом – мне будто стоит огромных усилий не рассыпаться на кусочки.

– Я же знаю, что ты хочешь от меня не этого, – выдавливаю я. – Ты хочешь… хочешь, чтобы я был тем, кем не являюсь.

Голову наполняет странный, мучительный звон – кажется, что она вот-вот расколется, разлетится на осколки, её одновременно словно бы сдавливает и распирает изнутри. Я обеими руками вцепляюсь в меч, только тут обнаружив, что опираюсь на него.

В тот момент, когда мне кажется, что я больше не выдержу, звон внезапно отсекает тёплая, непроницаемая стена, и голос приёмной матери шепчет мне в ухо из-за спины:

– Ты – именно тот, кем должен быть. Всё, чтобы ты ни делал, несёт на себе благословение богов.

Я хочу обнять её, но вместо Лину меня обхватывают иные руки – и всё же в их крепости я обретаю утешение. Голос, которого я никогда не слышал, сколько бы ни звал его, заверяет:

– Ты ничего не терял. Послушай.

– Я погубил свой род, – шепчу я, чувствуя, как к горлу поступают рыдания, которые принесут с собой новые волны того невыносимого звона. – Мне так жаль…

– Послушай, – настаивает он с умиротворяющей уверенностью.

Я пытаюсь последовать его воле, и мне кажется, что где-то далеко, за гранью слышимости, будто с другого конца света кто-то зовёт меня по имени.

И я напрягаю все силы, вслушиваясь в этот зов, забывая обо всём, что вокруг меня, забываю о себе самом, о том, каких усилий, какой боли мне стоит не рассыпаться на блики света, растворяясь и обретая новую форму – чистого луча, что несётся куда-то ввысь…

Сомкнутых век касается тёплое свечение – и я задыхаюсь от боли: та полузабытая мука вернулась, стиснув грудь и горло, но вернулся и встревоженный взгляд карих глаз. Веки тяжелеют с каждым мгновением, но я из последних сил держу их открытыми – так я боюсь не увидеть его снова…


Ирчи

Некоторое время я сидел, прислушиваясь к его спокойному дыханию – теперь-то я видел, как мерно вздымается одеяло, а по развёрнутому в мою сторону лицу пробегает тень то страдания, то улыбки.

– Хотел бы я знать, что вам видится во сне, – шепнул я. – Вот было бы забавно, если я – тогда получилось бы, будто мы ходим в гости друг к другу. – С этими словами я поднялся на ноги и вышел, осторожно прикрыв дверь, чтобы тотчас сорваться на бег. Я так торопился, что на выходе столкнулся с одним из сыновей хозяина – в спешке я не рассмотрел даже, с которым именно – и вслед мне понеслось:

– Ты что, ошпарился? Куда несёшься?

Я так и мчался до самого гостевого дома, будто за мной бесы гонятся, не обращая внимания на застивший глаза красноватый туман. Ворвавшись в дом, я закричал на пределе моего всё ещё хрипловатого голоса:

– Инанна! Эгир! Господин Вистан! Господин Нерацу очнулся!

Ко мне тотчас вышел Эгир.

– Присядь-ка, а то ты совсем запыхался, – предложил он, глядя на то, как я хватаюсь за колени в попытке отдышаться. – Господин Леле с госпожой Инанной вышли прогуляться, но скоро должны вернуться. Я тут разжился добрым пивом – снимем пробу?

– Не могу, – мотнул головой я. – Мне надо обратно.

Видя мою решимость, он не стал настаивать:

– Спасибо, что первым делом дал знать нам, – от души поблагодарил он. – Да не забывай смотреть под ноги, – напутствовал он меня, когда я уже мчался вверх по улице, – не хватало ещё, чтобы ты покалечился!

Рядом с твердынцем я вновь застал Дару – тот принес лохань, исходящую пахучим паром, которую задвинул под полати.

– Позови меня, как только он очнётся, – велел талтош, уходя.

– Непременно, – тотчас согласился я, а про себя подумал: вреда ведь не будет, если я малость с этим потяну? Отчего-то слова Кемисэ о том, что он хотел бы видеть меня при пробуждении, запали мне в душу; быть может, он всего-навсего имел в виду, что не хочет просыпаться один, а уж кто там будет – я или любой другой – не имеет значения, но я всё равно не хотел делить эти драгоценные мгновения с кем-то ещё, пользуясь его просьбой для самооправдания.


Примечания:

[1] Хáйнал – Hajnal – венгерское имя, означающее «рассвет».

[2] Палаты – любопытно, что современное венгерское слово «дворец» – palota – происходит от славянского «палата».


Следующая глава
Страницы: 1 2 3 4 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)