Ad Dracones5 читателей тэги

Автор: Psoj_i_Sysoj

Альтернативная история Средневековой Валахии и Паннонии, X век. Семь человек в преддверии зимы идут через перевал. У каждого из них разные цели, но объединяет их одно – желание выжить...

 

Предупреждение: присутствуют отношения между героями одного пола.

 

Рейтинг: NC-17 (есть лайт-версия с рейтингом R по адресу: https://ficbook.net/readfic/7890426 )

 

Наш прекрасный корректор: Екатерина

Ad Dracones. Оглавление

Немного о названии

Часть 1

Глава 1. Благословенные – Áldottak

Глава 2. Столкновение – Ütközés

Глава 3. Начало пути – Az utazás kezdete

Глава 4. Драконьи зубы – Sárkány foga

Глава 5. Танец – Tánc

Глава 6. Вёрёшвар – Vörösvár

Глава 7. Происшествие – Baleset

Глава 8. На распутье – Útkereszteződésben

Глава 9. Беда не приходит одна – A baj nem jár egyedül

Глава 10. Красный снег – Vörös hó

Глава 11. Метель – Hóvihor

Глава 12. Шаг навстречу – Lépés felé

Глава 13. Тепло – Melegség

Глава 14. Руки целителя – Gyógyító keze

Глава 15. Сказки – Mesék

Глава 16. Горечь – Keserűség

Глава 17. Потеря – Veszteség

Глава 18. Голод – Éhség

Глава 19. Сотворение мира – Teremtés

Глава 20. Горячие камни – Meleg kövek

Глава 21. Тот, кто приходит во сне – Álomban járó

Глава 22. Капкан – Csapda

Глава 23. Беглец – Szökevény

Глава 24. Прости – Bocsánat

Глава 25. Колокольчики – Harangok

Глава 26. Железные перья – Vastoll

Глава 27. Имя – Név

Глава 28. Желание – Vágy

Глава 29. Шей – Varrj

Глава 30. Рубеж – A határon

Глава 31. Разные пути – Különféle utak

Глава 32. Узел – Csomó

Глава 33. Игла – Tű

Глава 34. Притяжение – Vonzalom

Глава 35. Трепет – Borzongás

Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe

Глава 37. Обещание – Fogadalom

Глава 38. О голоде и золоте – Aranyról és éhségről

Часть 2

Глава 39. Горбун – Púpos

Глава 40. Разворошить осиное гнездо – Bolygatni a darázsfészket

Глава 41. Как песок сквозь пальцы – Mint a homok az ujjain

Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya

Глава 43. Тень птицы – Madár árnyéke

 

Экстра 1. Огонёк – Tűz

Экстра 2. Самая лучшая сказка — A legjóbb mese

Ad Dracones. Экстра 2. Самая лучшая сказка — A legjóbb mese (О легйобб меше)

Кемисэ

Прижимаясь грудью к спине Ирчи, а подбородком — к плечу, я вспоминаю, как давным-давно впервые заснул рядом с ним под одной дохой, спасаясь от ледяной ночной стужи. Уже тогда помимо стыда за собственную беспомощность меня мучило невольное любопытство: каково это — соприкасаться с этим обжигающим теплом обнажённой кожей, утопая в нём, будто в потоках лавы? Разумеется, тогда я об этом и мечтать не смел — мне стоило немалого труда даже просто заговорить с Ирчи, мог ли я подумать, что когда-то смогу получить над ним полную власть, слившись воедино — пусть и совсем ненадолго? От этой мысли мне почему-то становится легко и весело, будто голову кружит какое-то необычайно хмельное, но не дурманящее вино, и, не в силах сдержаться, я тихо окликаю:

— Ирчи.

— М-м, — сонно отзывается он, слегка разворачивая ко мне голову, так что я вижу его профиль и упавшую на лоб растрёпанную прядь.

читать дальше— Ты знаешь столько историй и делишься ими, не скупясь — а будешь ли ты рассказывать обо мне?

Я чувствую, как слегка напрягаются его плечи, и куда более ясный голос отвечает:

— По правде, не знаю, можно ли — я как-то не задумывался об этом. Из Верека с Анте вон слова не вытянешь, даже когда это бы весьма пригодилось.

— А если представить, что можно?

— Так значит, всё же нельзя, — бросает он. — А если было бы можно… — Он разворачивается полностью, обхватывая меня, и его ладонь ползёт по моей спине, порождая щекотные волны тепла. — Скажу, что как-то раз нашёл в горах алебастровую статуэтку — беленькую, гладенькую, да такую прекрасную, что я сразу вознамерился отвезти её кенде — ведь где же такой ещё место, как не в королевских покоях? Но по пути не смог удержаться — то и дело гладил её, пусть и понимал, что моим мужицким рукам её касаться не подобает; а она возьми да оживи от моих прикосновений, и давай просить, чтобы не отдавал я её кенде, а вернул в горы — но назад путь был далёкий, так что я отвёз её в родимые Татры, а уж по дороге она вволю меня отблагодарила, да так, что я ни на миг не пожалел о потерянном вознаграждении.

— А потом что же? — спрашиваю я, еле сдерживая смех.

— А что потом — как водится, меня по всему свету мотает, так что и в Татры волею судьбы нет-нет да занесёт — остаётся надеяться, что моя статуэтка будет мне рада.

— Ужасно пошлая у тебя вышла сказка, — выношу я вердикт, легонько шлёпая его по плечу. — Надеюсь, что она никогда не достигнет посторонних ушей.

— Ну вот, как я и говорил, сплошные запреты, — ворчит Ирчи, нарочито надувшись, так что уже я принимаюсь тормошить его, пока, приподнявшись, не нависаю над ним.

— А что насчёт того, что статуэтка твоя вся в трещинах? — бросаю я, пытаясь сохранять насмешливый тон, но чувствую, что в голосе появляется предательская дрожь. — Да так, что чуть не разваливается?

— Уж я этого не допущу, — отзывается Ирчи так, что даже в темноте я чувствую его улыбку. — Буду холить её и лелеять, пылинки с неё сдувать. А если никому, кроме меня, она не будет нужна — так заберу себе. — С силой притянув меня к себе, так, что жар захлёстывает с головой, он тут же отпускает меня:

— Давай спать. А если тебе так уж не понравилась та сказка, расскажу тебе другую.

Чувствуя, как в теле постепенно стихают обжигающие волны, я слушаю в темноте этот подобный лучам солнца голос, и мне кажется, что так и начинался мир: в холодной пустоте и тьме зазвучали слова, которых ещё никто не слышал и не понимал, однако он пробудил к жизни то, что может слышать.

— Давным-давно повстречалась на дороге соха с мечом… Соха в прежнем доме дала слабину, а потому, хоть хозяин её и не выбрасывал, ушла сама, чтобы найти такой дом, где сможет послужить на славу; ну а там, где был выкован меч, он никому не пришёлся по руке, так что решил он отправиться туда, где живут славные воины — там-то ему наверняка встретится достойный владелец. Долго ли, коротко ли, сошлись они на одной дороге, и, раз уж им было по пути, решили дальше идти вместе.

Да вот только, в то время как меч был молчалив и вынослив, соха нет-нет да попрекнёт его: мол, и толку от тебя никакого, и нос ты уж очень задираешь, и людям не служишь — лишь кровь льёшь. Терпел меч, ни слова не говоря сохе в ответ, ведь она порой землю вспашет, и хворост сгребёт да огонь высечет, а он знай себе полёживал в ножнах.

Но однажды повстречались наши путники на дороге с лихими людьми, которые решили соху украсть да сломать, а то и в костре сжечь; что ей было делать — проста она была да груба, только и оставалось ей, что примириться со своей долей. Но меч как выскочит из ножен — и давай негодяев охаживать, да так, что ни один живым не ушёл.

Тут бы впору сохе похвалить его, но она, неблагодарная, знай только бранится: «Такой ты сякой, говорила я, что ты злое создание — вон сколько крови пролил почём зря! Ведь как знать, может, и не причинили бы они мне вреда — ведь я добрая соха, присмотрелись бы ко мне как следует и решили бы, что лучше землю пахать, чем по дорогам разбойничать — а ты их всех погубил! Да и не позарились бы они на меня, старую да неказистую — по всему видать, ты их приманил, за тебя-то вон сколько денег выручить можно!

И вновь смолчал меч, бредёт себе позади, будто и впрямь вину чувствует, а сохе и это не по душе: «Что ты там едва плетёшься — тащи тебя за собой! Пошто мне такой спутник, уж лучше повстречала бы кого-то более резвого да работящего себе под стать!»

Долго ли, коротко ли странствовали они, уж зима настала, и вот как-то зашли они в дремучий лес, где не ко времени потревожили медведя. Рассвирепел босоногий, как встанет на задние лапы да заревёт! У сохи от страха душа ухнула в пятки, но меч и тут не растерялся: оттолкнул соху и прогнал медведя.

Что бы вы думали — соха и тут недовольна! Принялась сетовать, что не дал ей меч расправиться с медведем, а то было бы и мясо, и шкура, да ещё толкнул так, что она чуть не развалилась — мол, только мешается, сразу видать, что грубиян!

Снова смолчал меч, пошли они дальше, и тут на пути у них разлилась горная река. Что делать, как перебраться? Решила соха, что сможет по верёвочному мосту перейти, да вот незадача — старый был мост, лопнули верёвки, рухнула она в реку с высоты, так и унесло бы её водой, разбило бы о камни, если бы не меч: храбро прыгнул он в воду и поймал её, воткнувшись в дно, так что смогла соха кое-как выбраться наружу — вот только меч-то от этого совсем покорёжился.

Как увидела это соха, мигом подхватила его и бегом к кузнецу, а сама так и плачет-заливается: возьми, мол, кузнец, моё железо, но только верни ему прежний вид. Кузнец без лишних слов взялся за работу, долго трудился не покладая рук — не один день и не два, но стал меч таким же ровным, блестящим и звонким, как прежде, а уж остёр — солнечный луч надвое разрежет! Что до сохи, и над ней постарался кузнец: стала она как новая.

Поблагодарили друзья кузнеца и решили впредь не расставаться — вместе странствовать, покуда не найдут такого человека, которому по руке равно и меч, и орало придутся, да так, сказывают, по свету до сих пор и бродят…

Закончилась сказка — повисла тонкая, как паутинка, тишина.

— Спишь, Кесе? — тихо окликает меня Ирчи, и мне кажется, что его голос шуршит, будто крылья ночного мотылька.

Я не отзываюсь, делая вид, что в самом деле сплю; правда в том, что от этой истории повеяло такой бескрайней добротой, что мне не хотелось возвышать голос, чтобы сказать, что в ней всё не так.

Впрочем, Ирчи, как мне кажется, вполне доволен и тем, что ему удалось наконец убаюкать меня своими побасенками — он осторожно укладывается рядом, накрывая меня поплотнее, и, по привычке обхватив рукой поверх одеяла, замирает.

Когда его дыхание превращается в ровное сопение, я наконец открываю глаза. Мне всегда нравилось вглядываться в темноту: лишённый света мир становится будто хрустальным, обретает глубину и тонкость очертаний, коей никогда не достигнуть при дневном свете. Я тянусь к руке Ирчи, но останавливаюсь, не решаясь коснуться его пальцев, и осторожно шепчу начало собственной сказки:

— …Когда-то жила под горой серая ящерица, никогда не ведавшая, что творится снаружи, довольствуясь теснотой, холодом и скудной пищей. Стены пещеры, где она жила, то и дело осыпались, так что несколько раз ей едва удалось избежать смерти, однако она как ни в чём не бывало продолжала ползать по тем же проходам, не зная, что бывает на свете другая жизнь. Но вот как-то однажды гора содрогнулась, и стены пещеры в одночасье обвалились, так что пришлось ящерице спасаться бегством, а когда она наконец осмелилась остановиться и оглянуться, то поняла, что путь назад отрезан: её пещера наглухо завалена, а сама она очутилась под открытым небом, но, поскольку стояла глухая ночь, поначалу она не заметила разницы.

Ящерице ничего не оставалось, кроме как карабкаться на гору в поисках другой пещеры. Постепенно рассвело, мир озарился яркими красками и сиянием росы, и ящерица поневоле замедлила бег, принявшись оглядываться по сторонам. Начало припекать солнце, и она впервые поняла, насколько озябшим с самого рождения было её тело.

Внезапно перед ней открылась бескрайняя даль — она достигла вершины горы. Растерянно оглядываясь, она по-прежнему не видела вокруг ничего, похожего на пещеру, хоть сама уже неясно помнила, зачем ей туда нужно. Наконец её взгляд упал на растущий на вершине цветок — совершенно несвойственный этим местам, он неведомо как вырос на самой каменистой вершине, угнездившись в скальной расщелине, и доверчиво тянул свои лепестки к солнцу, словно вопрошая, как это его занесло так далеко от собратьев.

Поднявшись на задние лапки, ящерица вдохнула его сладкий аромат и долго не могла оторваться от нежных лепестков. Несмотря на притягательный запах и мясистый стебель, у неё ни на миг не возникло мысли полакомиться цветком — напротив, она, мигом позабыв и укромную пещеру, и всю свою прошлую жизнь, решила остаться на вершине, чтобы греться на солнышке, любоваться красотой цветка и защищать его от любых опасностей — будь то букашки, мыши, птицы или даже кто пострашнее.

Ясное дело, силы ящерицы ничтожны, а срок жизни цветка мимолётен, так что одному небу известно, был ли толк от этой клятвы — но тем вечером, когда садилось солнце, маленькой ящерице казалось, будто открывшийся перед ней мир наделил её великой силой, а цветок — бессмертием…

Я умолкаю, на сей раз честно собираясь уснуть, но тут над ухом раздаётся сонный голос Ирчи:

— Эта история мне нравится куда больше, чем та, что ты рассказывал в прошлый раз.

— Ничего ты не понимаешь, — с усмешкой отвечаю я. — То было родовое предание, а это — просто глупые выдумки под стать твоим.

— Я всегда считал, что добрая выдумка куда лучше худой правды, — столь же сонно отвечает он. — Я могу рассказать тебе что-нибудь ещё…

— Нет уж, хватит, — обрываю его я, ведь понимаю, что его-то, в отличие от меня, немилосердно клонит в сон. — Дай мне отдохнуть в тишине и покое.

— Как скажете, господин Нерацу, — с зевком бросает он, и вскоре его дыхание вновь становится размеренным и мягким. И я дорожу этими мгновениями как никакими другими.

Ad Dracones. Глава 43. Тень птицы – Madár árnyéke (Модар арнейке)

Предыдущая глава

Элек

Заслышав о новоприбывших, я тотчас поспешил к посланцам короля, пусть весть о подобных гостях наполнила душу дурным предчувствием.

Первым я заметил того, что помоложе, с буйными смоляными кудрями. Разоблачившись от верхней одежды, он остался в кафтане из яркой узорчатой парчи и красных сафьяновых сапогах – сразу видать весёлого молодого дворянина. Когда же я увидел второго, то терзавшая меня тревога немного отпустила при взгляде на знакомое лицо:

– Акош, вот уж не думал, что встречу тебя в этой глуши!

читать дальше– Что и говори, давненько не виделись, – ухмыльнулся мой знакомец – крепко сбитый смуглый мужчина с проседью в косах, еле виднеющихся между меховой шапкой и высоким воротом. – Пожалуй, с тех пор, как вместе на ромеев ходили… Рад, что при случае удалось к тебе завернуть.

– И я рад, – поспешил заверить его я. – Вот только время сейчас… – оборвав себя, я повернулся ко второму: – А это, надо думать, твой сын?

Я сразу понял, что ошибся в этом предположении, по насмешливому взгляду прищуренных чёрных глаз, который он бросил в мою сторону, и Акош тут же подтвердил это:

– Какое там, мой едва на лошадь сел. Это – Цинеге, Хромого Боньхи сын, он вместе со мной служит у корхи.

– И какое же дело привело сюда господ служащих королевского суда? – тут же спохватился я, вспомнив о высоком статусе своих гостей.

Вместо ответа Акош, уставив на меня цепкий взгляд, спросил:

– А почему ты сказал, что мы явились не ко времени?

Я на мгновение задумался, в какие обстоятельства стоит посвящать королевских посланцев, если они прибыли по совсем другому делу, но потом рассудил, что мне всё равно придётся уведомить кенде о гибели одного из его ишпанов, а потому, может, и хорошо, что я сумею рассказать это, не ломая голову над тем, как бы поскладнее изложить это на письме.

– Недалеко, у соседнего селения, случилась сеча, а местное дурачьё мало того, что знать не знает, кто это был, так ещё рассказали об этом почти месяц спустя, закопав тела.

– Почти месяц назад? – переспросил Акош, перекинувшись быстрым взглядом со своим молодым спутником.

– Прямо-таки сеча? – недоверчиво спросил тот. – Тут со времён нашествия кунов, пожалуй, и драки-то толковой не было…

– Шестнадцать убитых, – мрачно ответил я. – Столько павших не во всякой битве бывает. Я только что вернулся оттуда, тела скоро должны доставить в крепость – по правде, не знаю, что с ними делать дальше, так что, может, и хорошо, что вы, господа, приехали именно сегодня. Всё бы ещё ничего, если бы одним из убитых не был ишпан Коппань – а остальные, скорее всего, его люди.

На сей раз изумление на лицах моих гостей было подлинным, младший даже переспросил:

– Точно Коппань? Можешь за это поручиться?

– Насколько это возможно для тела, пролежавшего в земле столько времени, – угрюмо добавил я. – Ишпан Коппань не раз бывал здесь проездом – последний раз месяца три назад, так что я хорошо знаю его в лицо.

Я полагал, что гостей заинтересуют подробности сражения, но вместо этого Акош спросил:

– Куда он ехал?

Вопрос был столь неожиданным, что я переспросил:

– Когда?

– В последний раз, когда здесь был.

– К себе, вестимо, – растерянно ответил я, – в Эрдей, из столицы – за пару седмиц до этого ехал туда, я думал, что он там задержится, но, видимо, быстро обернулся… – Тут я хотел спросить, почему Акоша вдруг так заинтересовали дела Коппаня, но он тотчас озадачил меня новым вопросом:

– И зачем же он ездил в Гран?

– К дяде своему, надо думать – впрочем, не поручусь, он тогда мрачный был, будто туча, от силы на пару слов расщедрился… – поморщившись, я припомнил: – У него ж крепость разрушили соседи, считай, без дома остался, так что немудрено, что он был такой смурной – я-то думал, он в Гране задержится, будет плакаться дяде на причинённую обиду, а он назад метнулся, да так торопился, будто за ним по пятам эрдёг гонится, только и завернул, чтобы лошади передохнули – и дальше…

– И что же, в этот раз, выходит, он тоже ехал к Вароду со своими людьми, – рассудил Акош, – но не добрался?

– Да то-то и оно… – я не на шутку задумался, ведь я и сам не знал, как это объяснить, – …что Коппань, по словам людей из ближней деревни, в этом самом лесу, где голову сложил, просидел с дюжину дней, будто кого-то поджидал. Само собой, он нашёл бы у меня и приют, и помощь, но отчего-то не посчитал нужным дать о себе знать…

– А крестьяне? – нетерпеливо спросил младший, Цинеге. – Почему они не сообщили в крепость? Столько вооружённых людей на чужой земле – неужто они совсем страха не ведают?

Я задумчиво пожевал губами, припоминая всё, что услышал от старосты, и наконец ограничился кратким:

– Говорю же, дурачьё.

– А не может быть, чтобы они… – задумчиво начал Акош.

– Шестнадцать славных воинов? – парировал я. – Прежде эти селяне только и знали, что бросаться врассыпную по лесам да горам, стоит им завидеть врага.

Мои слова погрузили гостей в глубокую задумчивость. Наконец, не выдержав, я первым нарушил эту странную напряжённую тишину, кое-как придав голосу бодрость, которой на самом деле не ощущал:

– А вас-то каким ветром сюда занесло? Вот только не говорите, что собрались в Эрдей – вам туда сейчас не добраться…

– Сказывают, тут дичи в любое время хватает, – весело бросил Цинеге. – Отчего бы не поохотиться зимой?

– Так-то оно так, – удивлённо отозвался я, – тогда вам не помешают опытные провожатые, а то тут вон какие дела творятся…

– Да не затем мы здесь, – понизив голос, ответил Акош. – Вот скажи-ка, друг, помимо Коппаня с его людьми, проходил ли кто-нибудь через Подкову месяц назад?

– Уж будь уверен, я всех перетряс, пытаясь вызнать, кто это учинил, – ответил я, начиная думать, что моим гостям об этом происшествии известно куда больше моего. – Все твердят одно и то же: не было здесь никого… – тут в памяти поневоле всплыли слова Дару: «олень – попутный ветер в рогах». – Одним словом, чертовщина какая-то, – подытожил я.

– Если б чертовщина… – вздохнул Акош и, придвинувшись на лавке поближе, поведал: – Скажу тебе без утайки, как старому другу – странные дела нынче творятся в столице. Как ни повернётся, всяко полетят головы, и уж лучше бы повинные.

Сказать, что эти речи растревожили меня до глубины души, значило вовсе ничего не сказать – по мне, так сама по себе смерть племянника мелека предвещала недоброе, но в словах моего давнего знакомца таился намёк на куда более дурные вести.

– Потому-то мы и явились сюда на охоту, но иного рода. Мудрый наш господин, корха Кешё, послал нас с поручением – но, положа руку на сердце, подобных вестей мы не ожидали.

Его слова повергли меня в то двойственное состояние, какое бывает, когда слышишь далёкий стук копыт несметного неприятельского войска. Казалось бы, тень грозовой тучи нависла над твоей головой, чтобы поразить молнией и тебя, и твоих людей, и в то же время на тебя нисходит чувство облегчения – вот-вот грядёт битва, больше не надо мучиться ожиданием и терзаниями.

– Разумеется, господа посланники королевского судьи, – отозвался я плохо слушающимся языком. – Все мои люди и я сам в вашем распоряжении…

– Это лишнее, – всё так же тихо заверил меня Акош. – Для нас будет довольно крова – ведь мы прибыли сюда как гости, чтобы вволю поохотиться в горах.

Тут же сообразив, куда он клонит, я поспешил заверить его:

– Ни единое слово не покинет этого зала. – При этом мне едва удалось скрыть облегчение: ведь если посланцы короля покуда не желают заявить о своих полномочиях, значит, и возмездие откладывается – хотя бы на время. – Друзья всегда найдут здесь хороший приём, а мои люди при необходимости проведут по горам – прошу не пренебрегать их услугами, ведь нынче там небезопасно.

– Я был бы рад, если бы ты сам выбрался на охоту вместе с нами, – непринуждённо бросил Акош, будто не было этого разговора, нависшего над моей головой, словно тяжёлый меч. – Пусть мы прибыли сюда и не по этому делу, но постараемся разобраться. Ты говорил, что тела должны привезти сюда? Мы хотели бы взглянуть на них, когда они прибудут.

– Хорошо. Тогда позвольте мне оказать вам подобающий приём, – предложил я. – Отдохните и подкрепитесь с дороги, а там я дам вам знать, когда тела привезут…


***

Долго ждать не пришлось – мы едва успели закончить нашу небогатую трапезу, когда один из моих воинов, нагнувшись ко мне, вполголоса поведал о том, что подводы прибыли. Я тотчас уведомил об этом гостей, и мы все вместе отправились во внутренний двор, а оттуда, взяв по смолистому факелу, двинулись в холодный сарай, где на расстеленной рогоже разложили в ряд тела.

Сам я остался у входа, не питая никакого желания рассматривать не первой свежести трупы после обильной трапезы; похоже, мои чувства разделял и Цинеге, который также старался держаться близ входа, пока Акош не подозвал его к себе.

– Глянь-ка, ничего не находишь необычным?

Вглядевшись в лицо мёртвого воина, рядом с которым остановился старший товарищ, Цинеге признал:

– Безусловно, это Коппань.

– И кто, по-твоему, мог бы лишить его жизни? – пытливо спросил Акош.

– Да кто угодно, хоть бы мы с вами, – бросил Цинеге, жестом обведя всех присутствующих.

– А этого? – кивнул королевский посланник в сторону лежавшего неподалёку воина.

Склонившись над телом, его младший товарищ так долго в него вглядывался, что с факела успела капнуть не одна капля смолы.

– Кто-то, очень лихо орудующий мечом, – наконец бросил он товарищу, который тем временем успел осмотреть остальных. – Первый раз вижу подобные раны, что на живых, что на мёртвых.

– То ты, – с усмешкой отозвался тот. – Подобных и мне видеть не доводилось – а это о чём-то да говорит. По всему видно, что тот, кто зарубил его, бился не на жизнь, а насмерть. А вот этот, глянь-ка, с простреленным горлом.

– Ну, этому-то удивляться не приходится, – отозвался Цинеге.

– Да, я бы, скорее, удивлялся тому, что ран от стрел так мало, – рассудил Акош. – Едва ли у них было больше одного лучника.

– Или остальных убили в самом начале, – отрубил молодой посланец судьи. – Где, кстати, тела нападавших? Надо думать, их забрали – или похоронили в другом месте?

– Поутру я велю своим людям, чтобы хорошенько прошлись по окрестностям, – пообещал я Акошу.

– Это непременно надо сделать, – кивнул тот, не поднимая взгляда от тел. – Ну а наши покойнички явно служили одному господину.

– Хотя иные не успели толком облачиться, – заметил Цинеге. – Выходит, на них напали ночью?

При этом предположении я невольно поёжился: в памяти вновь всплыло: «Эрдёг их забрал».

– Утро вечера мудренее, – подытожил старший из посланцев, хлопнув по рукояти меча. – Отведёшь нас с утра пораньше туда, где приключилось это побоище?


Цинеге

Когда хозяин крепости наконец оставил нас наедине в отведённых для гостей покоях, узкое забранное решёткой окно которых выходило на поблескивающий в свете факелов ров, за которым высилась непроглядная громада леса, Акош первым делом спросил:

– Что думаешь насчёт всего этого?

– Если бы не прочие обстоятельства, я решил бы, что это сделал сам ишпан Элек, – ответил я, выглядывая из окна, в то время как мой спутник устало опустился на широкую кровать. – Уж больно всё это подозрительно – появляющиеся и исчезающие, будто туман, враги, крестьяне, не осмеливающиеся проронить ни слова… Кому как не ишпану Элеку под силу так их запугать?

– Ишпан Коппань нажил себе немало врагов, – задумчиво отозвался Акош. – И всё же мне с трудом верится, что Элек заодно с теми, кто плетёт заговор против Онда – а может, как знать, и Кешё… К тому же, зачем бы ему тогда рассказывать нам о смерти Коппаня? Сделай он вид, что ни о чём не ведает, то и мы едва ли узнали бы об этом до весны…

– Но ведь мелек послал племяннику письмо с голубем, – не преминул возразить я, силясь различить во тьме очертания гор. – Не получив ответа, он наверняка забеспокоился бы…

– И всё же у него нет причин думать, что его племянник может оказаться по эту сторону гор. – Акош со вздохом обернулся к двери. – А ведь по всему выходит, что теми, кто должен доставить королю Коппаня, окажемся мы – вот уж непредвиденный поворот…

– Особенно учитывая, в каком он прибудет состоянии, – невесело усмехнулся я, подкручивая ус. От окна тянуло промозглой сыростью, но я не двигался с места, жадно втягивая холодный воздух.

Мой спутник, по-видимому, не на шутку задумался о том, как бы так устроить с отправкой тел, чтобы это раньше времени не наделало большого шума – судя по всему, ни одному из нас уехать отсюда до полного выяснения обстоятельств не получится. В конце концов, когда мне наскучило его молчание, я заговорил сам:

– И что же, выходит, этот самозванец своими словами хотел сам навести нас на могилу ишпана Коппаня? Ведь что ему стоило назвать другой путь – и мы без толку рыскали бы там…

– Выходит, что хотел. – Порой Акош бывал на удивление немногословен, в особенности когда он раздумывал над каким-то непростым вопросом, так что пришлось мне продолжать разговор самостоятельно.

– Что и говорить, доказательств своей правоты у него немного… Но что удивительно – так это то, что о смерти Коппаня ишпан Элек узнал аккурат накануне нашего приезда – бывают ли такие совпадения?

– Пожалуй, что нет… – вновь ограничился парой слов Акош, принимаясь стягивать сапоги.

– Это что же выходит – никто не знал о нашем появлении, а крестьяне знали? Неужто этот самозванец с ними сговорился? – не дождавшись ответа старшего спутника, который, похоже, окончательно ушёл в себя, я принялся рассуждать: – Не так уж трудно рассчитать время, которое потребно на то, чтобы добраться отсюда в Гран… Равно как и предвидеть, что после королевского суда будут немедленно высланы люди корхи… И всё же не понятно, к чему подобное промедление, если самозванец мог повернуть это в свою пользу на суде – разве что за это время его сообщники должны были что-то провернуть? К тому же… – я нахмурился, подсчитывая, но тут ход моих мыслей неожиданно прервал Акош:

– А как ты думаешь, сколько времени потребуется мелеку, чтобы узнать о гибели племянника?

Если прежде я мог догадаться, о чём он раздумывает, то этот вопрос застал меня врасплох.

– Полагаю, когда об этом сообщим ему мы – но, как я понимаю, пока делать этого не стоит?

– Верно понимаешь, – задумчиво потирая бритый подбородок, бросил Акош. – А ты успел приметить, кто служит ишпану Элеку?

– А это-то зачем? – уязвлённо отозвался я, чувствуя, что на сей раз он меня обставил.

– Тот, который нас встретил, не могу вспомнить имя… только прозвище – Борно [1]… так вот, его свояк служит Онду, не последний человек…

Тут мне оставалось лишь признать его превосходство: само собой, участвуя во множестве странствий [2] бок о бок со всеми дворянами нашего королевства, Акош успел узнать в лицо не только всю старую знать, но и их людей – у меня же подобной возможности не было.

– Так полагаешь, он уже отправил весть Онду?

– Может, отправил, а может, и нет… – рассудил Акош. – Вот только мелек – могущественный человек, немного найдётся таких, кто не захочет при случае ему услужить…

В последний раз попытавшись угадать, что скрывается за чернильной тьмой окна, я бросил эту затею, опустившись на кровать рядом с Акошем и, подперев подбородок ладонью, заметил:

– Пожалуй, узнай мелек об этом раньше… Самозванцу не добраться бы до Грана.

– То-то и оно, – признал мой спутник и принялся, покряхтывая, укладываться на постель. – Согласно словам Элека, Коппань кого-то здесь дожидался… И я буду не я, если окажется, что это не тот самый горбун – вот только мелек об этом не ведал…

– А я буду не я, если мелеку понравится то, что мы здесь узнали, – заметил я и повторил: – Коппань кого-то ждал… но, видать, это было как с той самой кошкой, которая стерегла у норы крысу, а дождалась лису…

– Шестнадцать человек, – покачал головой Акош. – Конечно, те, что их перебили, могли быть и поменьше числом, но чтобы явиться и исчезнуть незамеченными… Да ещё со своими убитыми и ранеными…

– Если они шли через Подкову, то должны были зайти через Вёрёшвар, – подсказал я.

– Чёртова зима, – выругался Акош. – Если бы мы могли достучаться до Тархачи, наверняка он мигом разрешил бы эту загадку…

– И всё же, чьи это были люди? – продолжал задаваться вопросом я.

– Кто бы это ни был, он желает смуты в королевстве, – отрубил Акош. – Чтобы стравить мелека с корхой, большого ума не надо, но чтобы сделать это так, что в итоге падут оба… Давай-ка на боковую, – раздражённо тряхнул головой он. – А то одним переливанием из пустого в порожнее дела не решишь.

В этом я мог бы с ним поспорить – по мне, так нам ещё многое можно было обсудить, пока рядом нет посторонних ушей, да и в сон меня совсем не клонило. Однако нужно было отдать должное возрасту моего спутника, который, должно быть, и впрямь утомился не на шутку: сперва долгая дорога из Грана, а здесь – вместо долгожданного отдыха неожиданные известия, способные поставить в тупик кого угодно.

Хоть я и думал, что не засну: взбудораженный рассудок так и кипел, отдаваясь жаждой действия во всех мускулах, стоило мне улечься на мягкую медвежью шкуру, как меня поглотил сон без сновидений, непроглядный, словно ночь за окном.


Леле

Дни моего заточения тянулись нескончаемой чередой, пока однажды вместо привычных звуков пробуждающегося замка до меня не донеслись суматошные крики и топот. Поначалу я не заподозрил в этом ничего необычного: подобный переполох нередко возникал, когда возвращался Коппань, так что всё, о чём мне подумалось – пожелает ли он на сей раз вытащить меня на свет или же благополучно не вспомнит?

Положа руку на сердце, я почти боялся последнего – ведь, если вначале заточения я более всего страшился этого столкновения с моим извечным недругом, против которого был беззащитен, то постепенно страх словно бы выцвел, истёрся, как мои некогда богатые одежды, и я сам не заметил, как начал невольно подумывать: когда же? Откроется ли на сей раз дверь, доведётся ли мне, понукаемому стражниками, кое-как спуститься с лестницы – а по пути хотя бы на краткие мгновения выглянуть в окна, чтобы убедиться, осень сейчас или весна? Будни мои были столь унылы и беспросветны, что даже брань и побои сделались отрадными хотя бы тем, что вносили в них хоть какое-то разнообразие – и порой я испытывал что-то вроде разочарования, если Коппань, едва взглянув на меня, тотчас отсылал обратно, будучи не в настроении осыпать меня насмешками.

Кроме того, вскоре я подметил крохотные, но от этого не менее заметные перемены – в моём положении они были сродни эпохальным событиям: после какой-то из подобных «аудиенций» мне сменили тюфяк и дали новое одеяло; после иной – однообразная еда сделалась малость получше; перед тем, как представить меня господину, меня мыли – и тогда вдобавок к тому, что я наконец избавлялся от слоя грязи, нараставшего подобно коре, мне удавалось хоть ненадолго покинуть ненавистные стены. Интересно, что сказал бы Коппань, узнай он, с каким нетерпением я подчас дожидался подобных встреч – для того, чтобы предстать перед ним всё с тем же выражением угрюмого безразличия на лице?

Однако же в тот раз растревоживший меня шум не стихал, и спустя какое-то время до меня добрался запах дыма, а после я различил треск горящего дерева. Пусть до этого я не особенно дорожил своей жизнью, тут-то я перепугался не на шутку: даже смертнику не хочется сгореть заживо в своей камере!

Приникнув к двери, я принялся колотить в неё, крича что было сил: «Выпустите меня! Я здесь!» – уповая на то, что присматривавший за мной стражник вспомнит обо мне – о побеге я тогда и не помышлял, думая лишь о том, как спастись от пожара. Хватая едкий воздух ртом, я закашлялся, более не в силах кричать.

Казалось, мучительно долгое время спустя, в течение которого я то пытался звать на помощь, то сгибался под напором рвущего грудь кашля, снизу послышались голоса – сплошь незнакомые, а ведь за проведённое здесь время я выучил наперечёт почти всех стражников – да и вели себя эти люди странно: вместо того, чтобы тушить пожар, они явно что-то искали. Как бы то ни было, мне их появление несло надежду, так что я возобновил свой зов:

– Выпустите меня! Я здесь! Я не преступник!

Голоса поднимались по лестнице – и я решил, что мне почудилось, ведь среди них я различил тот, что не слышал со времён детства – но с губ само собой сорвалось:

– Дядька Эгир!

– Кто там? – прозвучал столь знакомый голос совсем близко – из-за двери.

Более всего на свете боясь, что эта иллюзия сейчас растает – что это сон, или морок, навеянный угаром, помрачившим мой рассудок – я в исступлении закричал:

– Это я, Леле, вытащите меня отсюда!

Другой голос отрывисто велел:

– Отойди от двери!

В ужасе решив, что они сейчас уйдут, отмахнувшись от меня, я по-прежнему прижимался к двери, пока она не содрогнулась, натужно затрещав – тогда-то я наконец отполз от неё. Далее застучали топорики, и вскоре люди ворвались в камеру, выломав петли замка.

Слезящимися от дыма глазами я отыскал Эгира – в моей памяти он был почти таким же, разве что седых волос прибавилось – и устремился к нему, думая, что он тоже узнает меня, но на его выдубленном годами лице застыло лишь непонимание, смешанное с ужасом; я уж думал, что он оттолкнёт меня, когда с его губ сорвалось тихое:

– Господин Леле? Да что ж с вами стало?

– Нет времени, – оборвал его другой, по-видимому, предводитель. – Выведи… господина, – велел он, бросив на меня мимолётный взгляд.

Убедившись, что здесь никого нет, кроме моей персоны, он вместе со своими людьми исчез внизу. Я собрался было последовать за ними, кое-как цепляясь за стены, но Эгир, оценив моё состояние, мигом подхватил меня на руки – я даже удивился, насколько легко ему это удалось – а я всё вглядывался в его лицо, не умолкая ни на мгновение, хоть мне едва хватало голоса, а горло драло так, словно я наелся камней:

– Эгир, ты ведь отвезёшь меня домой? Как там сейчас, разлилась ли река? Увижу ли я матушку? Жив ли ещё мой конь, мой Репюлеш? – но он вместо ответов лишь приговаривал:

– Потерпите, господин, потерпите, я вам потом всё расскажу.

Попав во двор, я понял, что замок захвачен: деревянные стены пылали, а безоружные воины Коппаня сбились угрюмой кучкой в углу двора, охраняемые чужими, среди которых были как господа, так и простые бойцы, и даже крестьяне.

Эгир опустил меня на телегу и тут же ушёл. Там уже сидело несколько бедолаг, по-видимому, только что вытащенных из темницы: судя по их виду, немногие из них могли бы подняться на ноги, а некоторые были откровенно безумны – один катался по телеге, крича, что свет режет ему глаза, и требуя, чтобы его немедля вернули обратно; другой, цепляясь за силящегося утихомирить его мужчину – по-видимому, родича – уверял его, что они должны поторопиться к предкам, пока тропа к их дому ещё не скрылась из глаз.

Возможно, я и сам выглядел не лучше них: глядя словно заворожённый на то, как языки пламени поглощают замок, я не заметил, как из груди исторгся смех – сперва он лишь беззвучно сотрясал плечи, болезненно отдаваясь в спине, но затем достиг горла – и раскатами полился наружу, заглушая треск дерева и доносящиеся откуда-то крики.

– Я не вернусь туда, слышите? – выкрикнул я куда-то ввысь, туда, где из окон башни исторгалось пламя. – Моя темница сгорела – некуда больше возвращаться! – сгибаясь в три погибели, хватаясь за борт телеги, я продолжал хохотать с такой силой, что какой-то сердобольный старичок принялся приговаривать:

– Полно тебе, полно – ты себе навредишь!

Грохот рушащихся перекрытий был самым отрадным, что мне доводилось слышать в жизни, а языки огня казались краше любого золота, милее переливов драгоценных камней и взметающихся в танце платьев.

Когда от замка осталась лишь выжженная скорлупа, а все его обитатели были либо согнаны в один угол двора, либо сложены в другом, либо, как я, рассажены на телеги, во дворе вновь появился предводитель со своими людьми – в их числе и Эгир, основательно перемазанные сажей и задыхающиеся от дыма.

Видно было, что уничтожение замка подходит к концу: победители собирались группами, устало переговариваясь, кто-то из них двинулся к нашей кучке, к своим родичам и знакомцам, уверяя их, что они скоро будут дома. Предводитель же обратился к пленённым защитникам разорённого замка, сообщив им, что они могут идти на все четыре стороны, когда их отпустят – но пускай имеют в виду, что впредь им не спустят с рук бесчинств их господина. Я, как ни старался, не мог разглядеть в их числе Коппаня – и решил, что, должно быть, он погиб при осаде.

Закончив с ними, предводитель подошёл ко мне бок о бок с Эгиром – лихорадочное возбуждение, охватившее меня при виде горящего замка, уже отпустило, и в глубине моей души зародилась тревога: чего-то мне ждать от этих людей, из которых я знаю разве что Эгира, да и тот, судя по его реакции, едва меня помнит.

– Стало быть, ты сын ишпана Дёзё? – без предисловий бросил плечистый предводитель с бритой головой, на затылке которой виднелись три смоляные косы, и густыми черными усами, из-под которых блестели крупные белые зубы. – Я, ишпан Зомбор, рад предложить тебе свой кров, прошу уважить моё приглашение.

Я медлил, не зная, что ответить этому мужчине, сложением напоминающему богатырей древности – некогда ишпан Коппань тоже предложил мне гостеприимство, и чем это для меня кончилось? И могу ли я отказаться, если уж на то пошло?

– Я бы предпочёл вернуться в свои владения, если господин поможет мне с этим, – наконец ответил я.

– Помочь-то, само собой, помогу, – удручённо хохотнул он. – Вот только…

– Господину Леле прежде надо отдохнуть, – прервал его Эгир. – А после он, без сомнения, примет верное решение.

Отлично сознавая, что без посторонней помощи я сейчас едва ли куда-то доберусь, я покорился на волю дружинника своего отца, который разместил меня возке с парой раненых сотоварищей, после чего мы двинулись в путь, сопровождаемые целой кавалькадой конных воинов.


Примечания:

[1] Борно – венг. Barna – в пер. с венг. «коричневый» или «загорелый».

[2] Странствия – венг. kalandozások – колондозашок – в букв. пер. с венг. «скитания» – так именуются венгерские военные походы в Европе (IX – середина X вв.) в направлении Византии, Италии – вплоть до Франции. О размахе, который принимали «странствия», можно судить по распространённой в первой половине X века католической молитве “De furore normannorum libera nos, Domine, de sagittis hungarorum libera nos, Domine” «От меча норманна и стрелы мадьяра упаси нас, господи!»

Ad Dracones. Экстра 1. Огонёк – Tűz (Тюз)

Посреди написания непростой части нам захотелось немного флаффа, и поэтому вместо очередной главы о расследовании в Гране мы выкладываем небольшой эпизод из путешествия Ирчи и Кемисэ.
В дальнейшем этот эпизод "переедет" в третью часть, где и должен помещаться.
Надеемся, что наши добрые читатели простят нас за эту вольность! :-)

Ирчи

В этот день разгулялась лютая метель, которая не утихала до вечера – хлопья снега били в лицо, слепя глаза, лошадка еле переставляла ноги, так что я впервые с самого начала поездки не мог дождаться, когда же мы доберёмся до ближайшей деревни. Как бы ни замёрз я сам, куда больше я тревожился за Кемисэ – судя по ознобу, ползущему по спине, жаровня в возке потухла. Остановившись, я окликнул его – мол, как ты там? – и, не получив ответа, ещё сильнее встревожился. Однако я отлично понимал, если попытаюсь отогреть его сейчас, то едва ли преуспею, а нас, чего доброго, засыпет вместе с лошадью, так что лучше уж отложить это на потом.

читать дальшеСолнце село, и всё вокруг погрузилось в серый сумрак, из которого по временам выплывали тёмные деревья. Больше всего я боялся сбиться с пути, так что то и дело оглядывался, понукая лошадь, и пытался угадать по смутной тьме, что там вдали. Наконец показался первый огонь, тусклый и еле различимый – искра в ночи – но я тотчас ощутил небывалую лёгкость в груди. По счастью, я помнил, где в этом селении помещается большая корчма, так что мне не надо было никого расспрашивать, чтобы найти её.

Там я первым делом принялся колотить в ворота, пока не вышел недовольный слуга.

– Кого там эрдёг принёс? – проворчал он.

– Позаботься-ка о лошади, – утомлённо бросил я, – и поставь повозку под навес.

– Что, большой господин, что сам не можешь? – буркнул слуга – я без слов сунул ему мелкую монетку, после чего он стал куда сговорчивее.

Мы вместе завезли повозку во двор, и, пока он выпрягал лошадку, я залез внутрь.

– Кесе, – тихо окликнул я. Не получив ответа, я нащупал на медвежьей шкуре свёрток и, обхватив руками, поднатужившись, поднял его вместе с одеялами.

Слуга проводил меня удивлённым взглядом, но мне недосуг было что-либо ему объяснять.

Внутри я сразу бросил подошедшему хозяину, которого хорошо помнил по предыдущим ночёвкам в его корчме:

– Лучшую комнату. Плачу серебром.

– У вас там больной? – опасливо бросил тот.

Я лишь мотнул головой.

– Подсобить? – предложил хозяин, впрочем, не спеша бросаться мне на помощь. Я вновь мотнул головой, уходя вместе с ним вбок, под лестницу.

Там я наконец смог опустить Кемисэ на застеленную кровать, судорожно вздохнув:

– Ох и тяжёл ты, Кесе – а ведь, казалось бы, тощий какой!

С этими словами я сам лёг рядом, не в силах пошевелиться.

Веки Кемисэ тотчас затрепетали, и он неуклюже привалился ко мне.

– Так и знал, что ты только прикидываешься, – с усмешкой бросил я, закидывая руку ему на плечи. – А мне тебя таскай…

Тут за дверью послышался шум, и я поспешил подняться, оставив Кемисэ отлёживаться.

В комнату вошёл хозяин. Я сразу извлёк кошель, отдав ему динарий – ведь мой вид явно не вызывал у него доверия.

– А ведь я тебя помню, – воззрился на меня мужчина, шевеля усами. – Ты не раз тут проезжал – и всякий раз ночевал на сене, миски похлёбки было с тебя достаточно.

– На сей раз я сопровождаю важную персону, – заявил я.

– Это кого же? – хозяин воззрился через моё плечо на закутанного в одеяла, будто в кокон, Кемисэ.

– Неужто от этого серебро станет звончее? – ухмыльнулся я, сжимая пальцы хозяина вокруг монеты.

Судя по его виду, я только распалил его любопытство, но он почёл за нужное не встревать не в своё дело, молча удалившись.

После этого я велел, чтобы господину не мешали, и вернулся к Кемисэ.

– Что ты делаешь? Холодно, – пожаловался он, когда я принялся выпутывать его из одеял, а затем – стаскивать одежду. – Дай мне согреться, – бросил он и, всё ещё не выйдя из полубессознательного состояния, попытался вновь запахнуть полы.

– Дам, – пообещал я. – Только не мешай.

Его движения всё ещё были вялыми и слабыми, так что мне удалось без особых препятствий освободить его от одежды, оставив только нижний халат, а после я и сам скинул верхнее платье – я знал, что это самый верный способ согреться – и набросил одеяло на нас обоих.

Кемисэ издал слабый стон – но он показался мне скорее удовлетворённым, задеревеневшие от озноба мышцы быстро расслаблялись под моими руками.

Я думал, что он так и уснёт, разморившись в тепле, как не раз бывало прежде, но вскоре Кемисэ обнял меня в ответ, и, казалось, обдавшей меня при этом волны жара хватило бы, чтобы растопить ледяную статую. Мне удалось побороть порыв, призывающий позабыть обо всём на свете, кроме этого отзывчивого тёплого тела, и вместо этого я осторожно высвободил руки, принявшись перебирать его волосы.

– Ты что делаешь? – поморщился Кемисэ – видимо, я случайно дёрнул.

– Раз ты всё равно не спишь, садись, я тебя расчешу – а то ты растрепался, пока я тебя таскал.

Я давно заметил, что, пусть он всякий раз довольно странно реагирует, когда я принимаюсь возиться с его волосами – так, что можно подумать, будто он против – при этом твердынец будто нарочно перестал причёсываться и заплетаться сам, хоть его рука уже позволяла ему это.

Кемисэ не заставил просить дважды – только что он лежал, расслабившись в истоме, и вот уже сидит на коленях, подобравшись, будто на каком-то торжестве. Меня всегда завораживала его стремительная гибкость, так что я и на сей раз невольно залюбовался этой непринуждённой грацией. К тому же, полоска кожи под сдвинувшимся воротом невольно притягивала внимание, но я усилием воли оторвал от неё взгляд, пристроившись за его спиной, чтобы заплести волосы. Я уже научился плести точно такие косички, какие делал себе он сам, с идеально ровной лентой поперёк пробора, но на сей раз мне для разнообразия захотелось заплести одну косу, как в первый раз, переплетая пряди лентой таким образом, что они походили на ровный спелый колос. Кемисэ, казалось, только рад был давать мне такую возможность предаваться детским воспоминаниям, да и убранные таким образом волосы долго не растреплются и не будут мешать.

– Будь сейчас весна, вплёл бы тебе цветок в волосы, – заметил я. – А то тебе не хватает ярких красок.

– Ирис, например? – столь же шутливо отозвался он, после чего ненадолго повисла тишина.

– Дару разболтал, да? – суховато заметил я наконец.

– А ты против? – Кемисэ развернулся так стремительно, что чуть не разрушил плоды моих усилий – не говоря о том, что я при этом довольно сильно дёрнул его за волосы – но он и не поморщился, уставясь мне прямо в лицо – от столь пристального взгляда мне до сих пор становилось не по себе, так что щёки защекотал румянец.

– Да нет, просто моё имя… – Я пожал плечами, не зная, что и добавить. – Видишь ли, у склави ирис – вроде как, мужской цветок, а тут его всерьёз не воспринимают, так что я никому его не называю – а то ещё засмеют…

Вновь отвернувшись, Кемисэ откинул голову, чтобы мне было удобнее заплетать его – подобная покорность тоже вызывала невольную дрожь.

– Мне не раз доводилось собирать листья, семена и корневища ириса – это известное целебное средство… – поведал он.

– Ну а твоё имя что значит? – спросил я, отчасти для того, чтобы отвлечь от своего.

– Западный ветер, – ответил он отчего-то погрустневшим голосом.

– Западный ветер несёт перемены – так мне говорили в детстве, – с улыбкой отозвался я.

– И у нас говорят так же, – бросил Кемисэ столь же печальным голосом. Повисла пауза, которую я не решался нарушить, не зная, стоит ли спрашивать его о причинах подобной грусти, а затем он ответил на незаданный вопрос: – Имя – это всё, что осталось мне от отца. Он дал мне его перед смертью.

Не зная, что сказать на это, я перехватил его поперёк груди, силясь передать хотя бы капельку своего тепла. Положив руки поверх моих, Кемисэ попросил:

– Расскажи о своей семье…

– Мы живём в горах, как и ты, – начал я. – Но не в пещерах, а на бескрайних заросших травой просторах, в лесах, полях и ущельях. Никакая беда туда не доходит… – одно воспоминание заставило голос дрогнуть, и я тихо прибавил: – …почти. У меня шесть старших братьев, представляешь? – бодрее продолжил я. – И всего одна младшая сестра.

– Не представляю, – с улыбкой в голосе покачал головой Кемисэ. – Наверно, расти с ними было очень весело?

– По большей части да, – согласился я со смехом. – Хоть порой они задавали мне жару. Мы вместе рыбачили, ходили по грибы, по ягоды, на охоту… А потом вместе пасли коз… Я долго был в семье любимцем, потому что был младшим, а потом родилась сестрёнка.

– Тебе было обидно? – на моё удивлённое молчание Кемисэ пояснил: – Что она заняла твоё место?

– Да что ты, – отозвался я, – мы же все так её ждали! Матушка говорила, что это я благословил её на рождение дочки…

– Благословил? – удивлённо переспросил Кемисэ.

– В шутку, конечно. Матушка сказывала, что перед моим рождением ей явился сон, в котором она гуляет по полю ирисов – вот она и подумала, что родится девочка. Говорили, что моя бабка, её мать, нередко видела вещие сны, так что, пожалуй, и матери передалась часть её таланта, только вот тут вышла осечка – родился я. Пожалуй, все были не очень-то этому рады, но от этого любили меня не меньше. Ну а потом, поскольку я был младшим, когда родилась сестрёнка, Вираг [1], она была у меня чем-то вроде куколки – визгливой, капризной и не дающей ни минуты покоя, но ведь при желании я всегда мог сбежать от неё в лес или на реку – правда, когда она подросла, то стала повсюду таскаться за мной, аки репей…

– Ты был счастлив? – глухим голосом спросил меня Кемисэ, когда я замолчал.

Я кивнул – поскольку я обнимал его, он должен был почувствовать это движение.

– Почему же ты ушёл? – вновь задал он тот же вопрос, на который я уже отвечал, но на сей раз мне почему-то не хотелось отделываться отговорками, как в прошлый раз.

– Иногда случается такое… – растерянно бросил я, – после чего ты не можешь остаться.

Говоря это, я сам не знал, что за чёрт дёрнул меня за язык – вдруг он примется допытываться о том, что я только что брякнул, и что же я отвечу – опять придётся врать? Но вместо этого Кемисэ крепче стиснул мои руки:

– Да, я знаю, – и по тому, как он это сказал, я понял, что и у него есть та самая тёмная тайна, о которой не решишься поведать и самому близкому человеку – даже не потому, что не доверяешь ему, боишься, что он тебя таким не примет, а потому что, будучи раскрытой, она набросит тень и на самое солнечное чувство.

Я медленно потянул вниз его ворот, обнажая основание шеи и нижнюю часть спины – до сероватого шрама, уже успевшего покрыться той самой странной сероватой кожицей, чем-то похожей на чешую, и принялся целовать, невольно морщась от волос, щекочущих лицо.

Да, у нас обоих есть то, что мы никогда не откроем друг другу, но разве это главное? Мне хотелось сказать ему: «Ты можешь доверять мне, я сохраню твою тайну», но вместо этого я прошептал:

– Не стоит печалиться о прошлом и будущем – так упустишь все радости нынешнего дня.

– Ты прав, – только и отозвался он, но в его голосе мне послышалась печаль.


***

Утром мне стоило немалого труда выпутаться из одеяла и сонных объятий, которые мигом стали цепкими, как только я попытался встать.

– Куда ты? Ещё так рано… – пробормотал Кемисэ.

– Уже солнце встало, – прошептал ему я. – А то как кто-нибудь войдёт?

Тогда он с недовольным стоном всё-таки разомкнул руки и сам принялся вылезать из одеяла с таким видом, будто сдирает собственную кожу.

– А ты полежи, – велел ему я. – Я принесу поесть, а ты пока можешь ещё поспать, если хочешь.

– Без тебя не хочу, – бросил в ответ Кемисэ и обхватил меня за талию, вновь упав на постель.

– Так не честно! – рассмеялся я. – Прежде тебе это прекрасно удавалось, а теперь, видите ли, не хочешь!

– Разве я для того нашёл тебя, чтобы спать в одиночестве? – в тон мне ответил он.

– Ну, это был отнюдь не ты, – я шутливо поворошил его волосы. – Если бы я тогда не поцеловал тебя, ты бы и вовсе ни на что не решился.

При этом Кемисэ смущённо потупился, и я воспользовался этим, чтобы наконец встать и одеться. Он также принялся завязывать свои халаты, заявив:

– Я с тобой!

– Я хотел сперва на конюшню зайти, посмотреть, как там наша лошадь, – принялся уверять его я, надеясь, что он всё же передумает и останется – по правде, мне до сих пор было не по себе, когда Кемисэ появлялся на людях – я словно сам ощущал направленные на него взгляды, невольно прислушиваясь к любому шепотку, любому приглушённому разговору – я будто сопровождал королевича, которому важно остаться неузнанным, а то его тут же заберут у меня.

Сам же Кемисэ, напротив, и в ус не дул – куда делась его прежняя робость, когда он смотрел на любого незнакомого человека, будто на вставшего на задние лапы медведя? Вертя головой, он то и дело спрашивал меня то об этом, то о том, и охотно ел из нашей общей миски, только нахваливая еду.

– Сейчас привыкнешь, чем потом в Цитадели питаться будешь? – пошутил я и, видя, что Кемисэ мигом помрачнел, поспешил добавить, легонько пихнув его в бок: – А может, поваром меня возьмёшь? Я ж ведь не только это, я много чего ещё умею…

– А ты правда хочешь? – поднял он на меня удивлённый взгляд, но тут ко мне подошёл хозяин корчмы.

– Так господин ваш – иноземец? – кивнул он в сторону твердынца. – Уж я-то много людей со всего света повидал, обычно могу слёту сказать, кто откуда, а с ним только диву даюсь. Разве что точно могу сказать, что с севера – иначе откуда такая белая кожа?

Меня так задело, что он говорит о Кемисэ, будто того здесь нет, что я чуть было не брякнул: «А вам какое дело?», но, сдержавшись, ответил:

– Нет, господин – из Эрдея, с Карпатских гор.

– А, ну туда много странного люда забредает, – рассудил хозяин, меряя твердынца озадаченным взглядом.

– Они там жили ещё до того, как наши предки пришли, – не слишком-то дружелюбно буркнул я в ответ.

– Кто ж спорит, – вскинул брови хозяин и отошёл, явно задетый моей резкостью – однако гостю, который платит серебром, перечить не приходится.

– Ты слишком быстро говоришь, – тотчас пожаловался Кемисэ. – Ничего не разобрать.

– Да ничего такого, что стоило бы слушать, – отозвался я, всё ещё не отойдя.

– Тебе не нравится появляться со мной на людях? – тихо спросил Кемисэ, заглядывая мне в лицо.

Я не сразу сумел ответить на этот вопрос – скажешь: да, мол, не нравится – так обидится, ведь я сам бы обиделся; скажешь: тебе показалось, почует, что говорю неправду.

– Не хочу, чтобы на тебя смотрел кто-то другой – и что, я неправ? – наконец беспомощно бросил я, понимая, что тем самым ничуть не помогаю делу – однако на лице Кемисэ расцвела мимолётная улыбка, которую он тут же скрыл, вновь приняв серьёзный вид.

– Я тоже не хочу, чтобы ты уходил куда-то без меня, – добавил он, – но я-то с этим ничего не могу поделать.

– Ну на меня-то в отличие от тебя никто второй раз и не взглянет, – удовлетворённо отозвался я, вновь принимаясь за еду. – Это ты у нас диковина.

– А в Цитадели диковиной был бы ты, – словно между прочим бросил Кемисэ, не поднимая глаз.

– Как медведь на цепи? – рассмеялся я. Кемисэ на это лишь пожал плечами, а я шёпотом добавил: – Лучшей цепи, чем ты, быть не может.


***

Метель за ночь утихла, но мы не спешили трогаться в путь: дорогу завалило снегом, и я хотел подождать, пока его хоть немного утопчут, чтобы можно было ехать, не опасаясь, что колесо угодит в выбоину. Обычно я коротал время в общем зале, травя байки и слушая других – там нет-нет да и перепадёт кружка пива с краюхой хлеба, да и куда как уютнее сидеть у печки впритирку с весёлой компанией, когда за стеной лютует зима. Но сейчас я куда охотнее отправился бы обратно в нашу комнатку, где мог бы занять время какой-нибудь немудрёной работой да ленивой беседой с Кемисэ – однако тот, вернувшись, тут же принялся натягивать тёплую одежду.

– Куда это ты собрался? – бросил ему я, уже расположившись на кровати.

Однако он лишь мотнул головой:

– Выйду во двор.

Сам я после еды предпочёл бы подремать, коли делать всё равно особо нечего, но не мог же я отпустить его одного?

– Эх, Кесе, – кряхтел я, одеваясь, – то тебя из постели не вытащишь, а то навострился не пойми куда и, что главное, зачем…

Прежде всего твердынец обошёл двор, отыскав уголок поукромнее, у забора за конюшней, а затем вытащил из ножен меч, который в холодном зимнем свете сверкал подобно тонкой корке льда на поверхности озера. Взяв клинок в правую руку, Кемисэ принялся орудовать им. Мне, как человеку, видавшему его подлинное мастерство, в движениях виделась очевидная скованность, но другой, пожалуй, решил, что твердынец управляется с мечом очень даже ловко. Впрочем, недостаточно восстановившаяся рука быстро утомилась, опустившись под тяжестью оружия – я успел заметить промелькнувшую на лице Кемисэ досаду – впрочем, он тотчас переложил меч в другую руку, и его лезвие принялось выписывать блестящие кренделя с такой скоростью и сноровкой, что сложно было понять, где заканчиваются движения сильного гибкого тела и начинается меч.

Я так засмотрелся, что заметил появление других зрителей лишь по приглушённым голосам – за забором стояли две женщины, понизив голос до шёпота, видимо, боясь прервать этот затейливый зимний танец, в сравнении с которым сказания о танцующих в вихрях снега сэйпассонь [2] казались бледными и невыразительными. Как это ни глупо, я обрадовался тому, что они появились именно сейчас, когда меч запорхал в левой руке – и в глубине души пообещал себе, что однажды правая рука Кемисэ вновь станет столь же ловкой и быстрой.

Потом появились люди и за моей спиной – их я заметил сразу, поглаживая усы, хозяин стоял рядом с двумя постояльцами и работником – видимо, тот его и подозвал, чтобы не пропустил необычайное зрелище.

– К королевскому двору, что ли, едет этот чудесник? – спросил хозяин, когда Кемисэ остановился и убрал меч в ножны, невозмутимо, будто вовсе не замечал глазеющих на него людей.

– К королевскому, – весело отозвался я, на сей раз нимало не раздосадованный неуместным вопросом – ведь любой двор, куда прибывал Кемисэ, сей же миг становился королевским.

Несмотря на его обычную плавность движений, я заметил, что он замёрз, по тому, как Кемисэ прятал пальцы в рукава в тщетных поисках задержавшихся там крох тепла и втягивал голову в ворот. Мне стоило немалого труда удержаться от того, чтобы прямо там обнять его, согревая своим теплом – всё же мы изрядно избаловались за последнее время.

Когда мы наконец вернулись в нашу комнату, я наконец смог обнять Кемисэ:

– Ты холодный, будто снеговик! Вот зачем было столько времени выделываться перед всем честным народом?

– Не здесь же мне это делать – тут толком и не размахнуться, ещё, чего доброго, разнесу что-нибудь, – принялся оправдываться он.

Я вместо ответа расцеловал его в обе щеки.

– А ты знаешь, Дару говорил мне, – прошептал я ему в ухо, будто боясь, что талтош может услышать, – что ты наверняка потеряешь руку. – Кемисэ от неожиданности отпрянул, но я притянул его обратно. – А я сказал ему тогда – ничего подобного, не потеряет! И кто прав оказался, а?

– Спасибо, что был рядом, когда мне было тяжелее всего, – отозвался Кемисэ.

– Я и сейчас рядом, – усмехнулся я. Чувствуя, что его тело начинает отогреваться, я усадил его на кровать и опустился рядом на колени. Стащив с него сапоги, я задрал подол своей рубахи и приложил его босую ступню прямо к животу – кожу будто обожгло холодом.

– Ты что делаешь? – удивлённо отозвался Кемисэ, пытаясь отдёрнуть ногу. – Это же жутко неприятно!

– В следующий раз подумаешь, как ноги превращать в ледышки! – пожурил его я, удерживая ступню на месте. – Неужто не боишься отморозить пальцы?

Взяв вторую ступню, я подул на неё, обхватив ладонями, и приложил к животу рядом с первой. Поначалу я и впрямь невольно морщился от стылого прикосновения к самой нежной части тела, но, представляя себе, что, должно быть, чувствует он – будто погружаешь ноги в горячую воду, мягкая кожа под замёрзшими пальцами так и пышет жаром – я и сам будто отогревался.

Когда я поставил его босые ноги на пол, Кемисэ воодушевлённо отозвался:

– Теперь, когда я согрелся, можно продолжить упражнения!

– Ну уж нет, – со смехом отозвался я, хоть в глубине души думал, что был бы вовсе не прочь повторять это до бесконечности – любоваться танцем меча и отогревать его замёрзшего владельца. – Хватит уже на сегодня, а то полдеревни на тебя поглазеть соберётся. – С этими словами я начал было подниматься с пола, но Кемисэ дёрнул меня за ворот, притянув к себе.

– Что ты там говорил про свои умения помимо готовки? – с непривычно игривой улыбкой бросил он. – Может, продемонстрируешь их прямо сейчас?

Примечания:

[1] Вираг – Virág – в пер. с венг. имя означает «цветок», так что младшее поколение Ирчи – сплошная клумба :-)

[2] Сэйпассонь (szépasszony) – в букв. пер. с венг. «прекрасная госпожа» – дева, что танцует в вихре метели, персонаж венгерской мифологии, демон в обличии длинноволосой девы в белом платье, что кружит в вихре метели и соблазняет молодых мужчин.

Ad Dracones. Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya (Эрдёг арманьо)

Предыдущая глава

Леле

Пусть здешняя камера, в противоположность прошлой, достаточно просторна, чтобы стоять во весь рост и расхаживать взад-вперёд – от угла до угла добрая дюжина шагов – в заточении пропадает желание что-либо делать, даже шевелиться. Я сижу, сгорбившись, на койке и гляжу в окно, в котором быстро гаснет свет зимнего дня – и чем тусклее становятся краски, тем ярче встают перед глазами воспоминания.

Даже те, что я почитал давно утерянными, погребёнными под спудом страданий, вновь являются мне, и не бледными тенями, а настолько ясными и живыми образами, что порой я едва не принимаю их за реальность.

читать дальшеЭто когда-то объяснял мне наставник Мануил:

– Причина кроется в том, что твоё представление о прошлом, которое ты зовёшь воспоминаниями, основывается на эйдосах [1], Леле – а они, существуя в идеальном мире, никогда не стареют, не выцветают.

– Отчего же люди забывают? – спрашивал я, силясь представить себе эти самые эйдосы, что парят где-то в эфире, словно снежинки в ледяном зимнем воздухе или льдинки в замерзающей воде. Это безжизненное царство составляло столь яркий контраст с задувающим в окно весенним воздухом, что я никак не мог сосредоточиться. – Быть может, эйдосы попросту вылетают из головы, так что потребно усилие, чтобы удержать их?

– Люди теряют не эйдосы, – наставительно возразил наставник, – а путь к ним. Идеи хранятся в разуме вечно, но неорганизованный разум подобен сундуку, набитому всякой всячиной так, что самому владельцу неведомо, что в нём содержится…

Должно быть, у моего учителя были все причины выбранить меня за то, что я, поддавшись обстоятельствам, позволил тьме отчаяния и безумия затопить свой разум – я полагал, что их мутный поток стёр всё, что предшествовало заточению, однако теперь, в тишине и покое, воспоминания понемногу возвращались.

– Вот тебе подарок на прощание.

Хоть я давно знал, что мой учитель не поедет с нами в Эрдей – почтенный возраст не располагал к подобного рода странствиям – я не мог совладать с грустью, когда настала пора прощаться; но даже горечь расставания на мгновение померкла, уступив место любопытству – что же достанется мне от учителя, счастливого обладателя стольких ценных и диковинных вещиц?

Мануил протянул мне камышовое перо – собственноручно изготовленное, ведь никто не умел делать их столь чисто, что на вид они казались сделанными из слоновой кости – и свиток. Развернув его, я с удивлением увидел, что его белая гладкая поверхность пуста.

– Он девственно чист, как и твоя судьба, – с улыбкой поведал учитель. – Так что тебе решать, чем его заполнить: битвами, великими свершениями или тихими радостями мирной жизни.

Само собой, так думал и я сам, искренне веря, что грядущее зависит лишь от меня самого, а значит, мне суждена не менее громкая слава, чем та, коей было покрыто имя отца.

…Когда мы отправились в путь, моё сердце полнилось радужными надеждами. Этому способствовала и погода – на редкость тёплая и солнечная для середины осени. Мне было трудно степенно следовать подле крытой повозки матушки – я то и дело уносился вперёд, радуясь бьющему в лицо ветру, от которого туго заплетённые косы так и хлестали по плечам.

Мне казалось, что золото, усыпавшее склоны гор, принадлежит мне одному – и я с гиканьем пришпоривал своего верного Репюлеша [2], представляя, как веду свой отряд в бой.

Разумеется, я не мог не восхищаться сопровождавшим нас ишпаном Коппанем – бывалым воином, который участвовал в стольких походах на далёкие страны, сколько мне и годов не было. Испытывая перед ним опасливое почтение, я наконец решился обратиться к рослому воину, которому моя макушка едва доставала до плеча.

– А правду ли сказывают, что ты бывал в земле франков?

– Правду, – улыбнулся он в рыжеватые усы.

– Много ли привезли добычи?

– Да уж немало, – приосанился он. – Одной серебряной да золотой утвари – комнату набить, а работа такая, что впору одному кенде – лучшее я ему и преподнёс.

– А вот я умею по-германски говорить, – расхрабрился я. – И по-ромейски складно говорю и пишу – чай, пригожусь в следующем походе?

– Это-то там без надобности, – ухмыльнулся он. – Вот этого языка хватает. – С этими словами он похлопал по рукояти тяжёлой сабли, висевшей у его бока.

Смутившись, я не решился поддерживать беседу, вернувшись к повозке матери, но продолжал не без зависти поглядывать, как Коппань пересмеивается с воинами, пускает по кругу чарку на привале, властно отдаёт распоряжения – и про себя думал: уж я-то точно своего не упущу, будет поход – уйду в первый же, что бы там ни думала моя матушка.

Она и впрямь едва ли одобрила бы подобную прыть: казалось, ей в последнее время всё было не по сердцу. Сперва я думал, что это всколыхнулось горе по смерти батюшки, и пытался утешить её посулами:

– Мы же новые места увидим, новых людей – и позабудешь ты свои слёзы!

– Мне старые были милее, – вздыхала она. – Моя бы воля, никуда бы мы и не уехали.

– Так что ж, сидели бы там одни? – поддразнил её я. – Ты да я, за прядением да шитьём, пока не превратимся в двух старушек? Рать отца вся разъехалась, слуги разошлись – пришлось бы мне самому за соху встать!

– Уж в родных местах родные души… – ещё больше кручинилась матушка.

– Зато в новых местах раздолье, – обещал я. – Буду каждый день тебе по кунице приносить да по соболю! Зверья там – что пескарей в озере!

– То-то и оно, что места там дикие, незнакомые… – хмурилась она.

– Так и что с того, что дикие, коли есть у тебя защитник? – приосанивался я под стать Коппаню, бросая гордый взгляд по сторонам. – Не только от зверя, но и от человека, и от злого духа оборонит!

– Эх, лелкем [3], что правда, то правда – один ты у меня остался, душенька… – шептала мать, и я, уверенный в том, что причин для тревог и впрямь нет, вновь мчал вперёд, не обращая внимания на собирающиеся над горами тучи.

…Помню, как хлестал проливной дождь, когда мы пересекали старый римский мост через Шебеш-Кёрёш [4] – остановившись, я засмотрелся на плывущие по течению листья, не обращая внимания на бьющие по капюшону струи ливня. Кружение красных кленовых листьев так заворожило меня, что я никак не мог отвести от них взгляд, и лишь нетерпеливый окрик замыкающего вывел меня из этого транса.

Я неторопливо покинул мост, вслушиваясь в шум разбивающейся об опоры воды и шелест опадающих листьев под дождём.

Когда я подъехал к повозке матушки, то застал там ишпана Коппаня – склонившись к ней, он спрашивал, не сыро ли, не холодно ли госпоже. При виде меня мать принялась зазывать меня в повозку, под навес. В обычное время я бы отказался – что ж я, ребёнок, чтобы ехать в повозке с женщинами и скарбом? – однако на сей раз в голосе матери мне послышалась такая мольба, что я решил уважить её.

– Дожди будут лить ещё долго, – ухмыльнувшись в густые усы, продолжал Коппань, щурясь на будто прокопчённый небосвод. – Пока не пересечём Бихор, а там, авось, распогодится… Думаю, этой осенью ещё будут погожие деньки, как считает госпожа Илдико [5]?

– Да, да, – тихо отозвалась мать, туго кутаясь в шаль, и её голос подрагивал от озноба.

– Пожалуй, надо бы распорядиться о привале, – забеспокоился я, видя, как озябла мать.

– Нет-нет, ни к чему, посиди лучше со мной, – принялась возражать она.

Капли колотили в плотный промасленный тент, и внезапно меня обуяло тёплое, уютное чувство – как в юрте, когда мать с отцом оба сидели у очага, жалуясь на то, что дождь никак не прекратится и войлок совсем отсырел…

Устремив на неё пристальный взгляд тёмных глаз, Коппань бросил ещё пару фраз, на которые получил столь же краткие ответы, наконец убедившись, что госпожа замёрзла, утомилась и потому не расположена к беседе – он пообещал, что поскорее подыщет хорошее место для отдыха, с чем нас и оставил, а я так и продолжал сидеть бок о бок с матушкой, в кои-то веки не стыдясь того, что как ребёнок радуюсь её близости…


***

Как ни странно, я очень смутно помню тот день, когда умерла мать, а меня заточили – эти два события долгое время никак не могли связаться у меня в сознании, нависая надо мной двумя зловещими пиками, между которыми покоился провал моей жизни.

Всё, что я помню – как стражники просто схватили меня в моих покоях и поволокли в одну из башен – вечно пустующую, так что прежде я там ни разу не бывал – заперли там и удалились восвояси, так и не ответив ни на один из моих вопросов. Поначалу я думал, что попросту чем-то прогневил хозяина, вот он и решил преподать мне урок, но дни шли за днями, и до меня начала доходить страшная правда: меня и впрямь заперли здесь на веки вечные без какой-либо причины, а значит, и вызволения мне не видать.

Я уже успел потерять счёт дням, когда меня вытащили из камеры, представив пред очи Коппаня.

– Почему меня заперли? И где моя мать? – тут же бросил я ему в лицо, поскольку, разумеется, беспокоился о ней с того самого мгновения, как меня заточили.

– Если бы она проявила благоразумие, то ты не оказался бы в подобном положении, – угрюмо бросил Коппань. – Увы, похоже, она не дорожила ни своей жизнью, ни твоей.

– Что ты имеешь в виду? – выкрикнул я, обуреваемый дурными предчувствиями.

– Твоя мать удавилась, – бросил он, тотчас велев стражникам: – Уведите его.

Тут на меня нашёл приступ безудержного гнева, смешанного с отчаянием – я принялся вырываться из державших меня рук с силой, которой и сам в себе не подозревал – к сожалению, этого оказалось недостаточно, ведь на подмогу к тем стражникам пришли другие.

– Твоя мать сама виновата в случившемся! – это было последнее, что я услышал от Коппаня в тот день.


***

Несмотря на то, что моя камера была выгорожена на самом верху башни, в ней было всего одно окно под потолком, да и то узкое, будто бойница. Хоть оно было на уровне глаз, из-за толстой – в руку – стены из него, как ни пытайся, ничего невозможно было разглядеть: лишь крохотный кусочек неба, да изредка – силуэт парящей в нём птицы. К тому же, окно забрали решёткой, так что я был не в силах даже высунуть ладонь наружу, чтобы узнать, идёт ли дождь, и поймать солнечные лучи хотя бы кончиками пальцев.

Потолок же был такой низкий, что я даже в начале своего заточения не мог выпрямиться в полный рост, не задевая о него затылком, а в дальнейшем мне приходилось наклоняться всё ниже и ниже, так что я по большей части сидел прямо на деревянном полу или на высокой лежанке, на которой тоже приходилось сгибаться – или сидеть полулёжа, а когда расхаживал по камере, то не поднимал взгляда от пола.

Сказать по правде, я вообще не могу судить, для чего изначально предназначалось это крохотное – от силы четыре нормальных шага в длину – помещение на самом верху башни: если для дозорных – так как ни старайся, отсюда ничего не разглядишь; жилья – уж больно тесное, даже если убрать гнетущий меня потолок; как ни посмотри, оно годилось разве что для хранения каких-то припасов, но зачем тогда понадобилось разгораживать эту плоскую, словно блин, клетушку стеной из обтесанных брёвен с окованной железом дверью – это уж выше моего понимания.

Против всякого разумения, порой этот вопрос настолько меня занимает, что я, пожалуй, спросил бы об этом Коппаня – да вот только едва ли мне представится такая возможность, ведь нам с ним не по дороге даже в загробном мире.


***

Конечно же, за годы заточения мне не раз приходила в голову мысль покончить с этим тягостным, бессмысленным существованием – ведь если поначалу я ещё надеялся, что правда, быть может, всплывёт наружу, меня выпустят, а Коппань получит справедливое наказание, то позже я перестал на это уповать. В какой-то миг меня осенила мысль, страшная в своей простоте: никому, кроме меня самого, до моего существования и дела нет, так что, раз я сам помочь себе не в силах, то неоткуда и взяться подмоге.

Я отчётливо помню это мгновение: перед этим я мерил своё узилище шагами – но тут сел прямо на пол, у стены, и притих, притянув колени к груди. Что если я так и состарюсь, и умру в этой самой камере – удостоюсь ли я хотя бы приличного погребения, или мои останки просто выкинут во двор, чтобы их обглодали собаки, и моя душа-лел [6] так и будет бродить по этой угрюмой темнице, пока не разрушатся её стены? Стоит ли покоряться столь тягостной участи, подобной тлеющей головёшке сырой промозглой ночью?

Подняв руки, я уставился на них: бледные, бессильные, иссохшие – неужто я и сам превращусь в такую вот тень, развеявший которую, пожалуй, совершит благодеяние? Глядя в пробитое под потолком окошко, рассеянного света от которого едва хватало, чтобы разглядеть стены – но без него я бы, пожалуй, ещё и ослеп – я стал всерьёз думать о том, как погасить упрямую искру жизни, что теплилась у меня внутри.

Это крохотное пятнышко света начало незаметно шириться, распадаясь подобно просвету в облаках, сквозь который парящая в небесах птица видит весь мир – и он открылся передо мной со всеми его горами, реками, долами и морями – и многими тысячами людей, которые живут, торгуют, воюют, женятся и умирают. Умру я, и что же – разве что-нибудь изменится в этом мире? Смахни пылинку – останется след, а по мне и того не будет… Будто не жил в этом мире ни я, ни моя мать, ни мой отец… Как пергамент, который выскабливают начисто, чтобы написать на нём что-то иное – какую-то другую историю человека, живущего на освобождённом мною месте.

Продолжая созерцать внутренним взором кипение жизни, более мне недоступной, я понял, что пока не в силах так вот одним махом стереть историю моего рода – во всяком случае, сейчас.


Элек

Зима всегда была тихим временем, когда можно всласть предаться отдыху, безделью и скуке – последнюю развеивала лишь охота, на которую я мог сорваться в любое время: ведь никаких гостей в такое время ждать не приходится, и уж тем паче, ожидать, что кто-то объявится со стороны Бихора, стражем коего я был поставлен. Однако для доброй охоты требуется, чтобы лёг снег, на котором хорошо отпечатаются следы, а пока он истаивал на второй же день, так что пришлось бы забираться далеко в горы, и я предпочитал выждать до холодов. Тут-то ко мне и пожаловал староста ближней деревни – талтош Дару.

Сказать по правде, он изрядно удивил меня своим появлением: хоть он и прежде не раз являлся нежданным в неурочное время, когда в замке кто-то захворает – при этом столь быстро, что я только диву давался, когда это успели за ним послать – однако сейчас, насколько я знал, все были здоровы, ни одна женщина не готовилась к разрешению от бремени.

– Неужто пришёл порадовать зимней добычей? – бросил я вместо приветствия, улыбаясь в усы. – Или с вестью от духов?

Вопреки обыкновению, староста не сразу решился заговорить, поглядывая то в забранное решеткой окно, то на очаг, где тлели поленья.

– О добыче духов пришёл поведать, – наконец ответил он.

– Что стряслось? – насторожился я. – Неужто в деревне поветрие? Или пожар? – хотя случись последнее, дым донесло бы и до замка – так близко находилось селение.

– Дай-ка я расскажу всё сначала, варнодь [7], – неохотно начал Дару.

– Уж изволь. – Я кивнул на лавку напротив меня, с другой стороны стола, предвидя, что рассказ будет не из коротких, а также кликнул отрока, чтобы принёс пива и лепёшек.

– Какое-то время назад появились в наших краях лихие люди, – повёл речь талтош.

– Разбойники? – тотчас распалился я. – Как давно они появились? Что ж ты меня сразу не известил, старый ты дурень?

– Не очень-то они походили на обычных разбойников, – уклончиво ответил староста.

– Кто ж тогда? – Я так и замер, сдвинув брови. – Куны? Но уж эти-то точно не прошли бы незамеченными…

– Неведомо мне, кто эти люди, но трогать они нашу деревню не стали, а вместо этого засели в лесу. Те, кто к нам заходили, расспросить и за едой, были нашего племени.

– Может, то были простые охотники? – предположил я, чувствуя, как закипает раздражение.

– Вот и мы поначалу так же подумали. – При этих словах Дару вновь устремил взгляд в окно. – Всё выспрашивали про охотничьи тропы…

– Так с чего ж ты взял, будто это лихие люди? – не выдержав, перебил его я.

Будто не замечая моих слов, Дару продолжил:

– …А потом однажды на рассвете один из моих односельчан, услышав шум боя, прибежал ко мне – поспешил я туда, да не поспел – все уж мёртвые лежали.

– Что? – воскликнул я.

– Все порубленные лежали. Мы, ясное дело, похоронили их.

– Что же, хочешь сказать, сами они друг друга перебили?

– Эрдёг их забрал, – невозмутимо заявил талтош.

– И когда ж это было?

– Месяц тому.

– Иштэнэм [8]! – бросил я, не в силах прийти в себя от изумления. – Ты бы ещё позже пришёл, пень ты эдакий! Или духи не велели?

– Страшное может выйти, если им перечить, – кивнул талтош.

– Чертовщина какая-то, – выругался я. – Месяц назад по моей земле шатались какие-то люди, рубились не пойми с кем, а вы их под тихую просто закопали? Видать, духов ты боишься, а суда – нет?

– Есть на свете вещи пострашнее человеческого суда, – ответил Дару.

– Это кто же, эрдёг? – выругался я, хотя обычно старался не поминать злого духа вслух. – Что ж, пусть духи за тебя перед кенде и заступаются, – выплюнул я. – Веди меня туда, где это всё случилось. – И сколько же их было – этих лихих людей?

– Несколько, – уклончиво отозвался Дару.

Чувствуя, что меня так и распирает гнев, я лишь подозвал своего подручного, велев ему собирать людей.


***

Я-то думал, что речь идёт о паре-тройке каких-то незнакомцев, как можно было понять со слов Дару – но когда моим глазам предстал длинный ряд засыпанных могил, то я поначалу потерял дар речи: не говоря о том, что эдакому отряду ничего не стоило бы стереть с лица земли деревню Керитешфалу, да что там, чтобы учинить набег на все окрестные земли!

– Как-как ты сказал, несколько? – еле сдерживаясь, обратился я к Дару.

– Больше двух, – пожал плечами тот, давая понять, что дальше он считать затрудняется.

Пары моих подручных было явно недостаточно, так что пришлось нагнать стражников из крепости, чтобы копаться в мёрзлой земле. Как назло, повалил мокрый снег, переходящий в дождь, и вид у моих людей был такой, что я уж думал, что придётся гнать их кнутом. О том, чтобы привлечь крестьян, нечего было и думать – талтош умудрился так запугать их, что они скорее согласились бы лечь под мою саблю, чем подойти к этому проклятому месту хотя бы на сотню шагов. Мало того, что толку от таких работничков было бы чуть, так они и на моих людей нагнали бы такой жути, что те, чего доброго, начали бы бояться собственной тени.

Разумеется, Дару я не отпустил – отчасти надеясь вытянуть из него хоть что-нибудь под воздействием страха. Однако сам талтош не выказывал ни малейший признаков боязни. К немалому моему удивлению, он сам вызвался показать места, где стояли палатки, где были старательно засыпанные землёй костровища – само собой, толку от этого было немного.

– Уж лучше бы духи сказали тебе, на какое такое зверьё они здесь охотились, – досадливо бросил я, не особенно надеясь на ответ.

– На такое, на которое человеку поднимать руку не след, – только ответил Дару.

– Что же, ты скажешь, то были духи или демоны? – не удержался я от ехидного вопроса, наблюдая за неохотно тычущими лопатами в землю людьми. – Или, может, это был тот самый олень, который вёл Хунора и Магора [9]?

– Олень – попутный ветер в рогах, – задумчиво отозвался Дару. – И заведёт он наш народ ещё далее, чем бывало прежде…

Я плюнул себе под ноги и отошёл – пусть я ничего не понял в словах талтоша, от них меня почему-то пробрала жуть, как бывало, когда я забирался на вершину скалы над рекой и переводил взор с невиданных далей вниз.

Сперва бывший помехой дождь вскоре стал подмогой – земля немного размякла, так что работа пошла спорее. Вскоре мои люди начали натыкаться на не так уж глубоко закопанные тела, выволакивая их наружу.

Я подошёл и, стараясь не морщиться, принялся разглядывать почерневшие тела. Несомненно было одно: это отнюдь не простые грабители. Да и на чужестранцев, которых едва ли кто хватится, они тоже не походили – судя по оружию и броне, это, несомненно, были мои соотечественники, причём не последнего звания.

Мучимый дурным предчувствием, я перешёл к очередному откопанному – моё внимание сразу привлекла его броня и некогда яркие ткани одежды. Присев на корточки, я принялся разглядывать его пояс – и мой взгляд упал на таршой [10], серебряная пластина которого была украшена не затейливым растительным орнаментом, как у большинства, а узором, в котором без труда можно было признать раскинувшего крылья орла.

– Ми о фэне [11]! – воскликнул я, подскочив.

Такой узор на таршое я прежде видел лишь у одного человека – этой осенью он останавливался у меня, сперва – по пути в Гран, затем – оттуда в Эрдей, и всякий раз в большой спешке.

Снова склонившись над трупом, я внимательнее присмотрелся к отливающим рыжиной усам, более тёмным косам, окружающим бритую макушку, к искажённым смертью чертам лица.

Оглянувшись, я сурово вопросил у Дару:

– И ты по-прежнему будешь уверять меня, будто не знаешь, кто это такой?

– Вашей милости виднее, – покорно отозвался талтош, отводя взгляд, и звучащее в его голосе безразличие к собственной участи ещё пуще распалило мой гнев.

Ухватив старосту за ворот тулупа, я подтащил его к телу, швырнув на колени перед разрытой могилой:

– Это – ишпан Коппань, племянник самого мелека. Так я тебя в последний раз спрашиваю – кто его убил?

– Никто из нашей деревни к этому непричастен, – столь же невозмутимо отозвался Дару. – Будете искать виноватых – лишь покараете невинных.

– И что, по-твоему, я должен сказать мелеку, когда он пожелает казнить виновного? – рыкнул я. – Прикажешь и свою голову сложить в довесок к твоей деревне?

– А если не пожелает? – ответил Дару. Когда я воззрился на него в удивлении, он добавил: – Господин говорит – где найти виновника? А что если его уже и в живых-то нет?

При этих словах мы не сговариваясь опустили взгляд на перемазанное в грязи тело в роскошных одеяниях.

Наконец я поднял глаза, сердито бросив:

– Я сыт по горло твоими отговорками. Лучше бы тебе придумать что-нибудь потолковее, прежде чем сюда заявятся люди мелека.

Снедаемый тревогой, на обратном пути я ломал голову: стоит ли немедленно послать к кенде гонца с вестью о случившемся или же разумнее обождать до завтрашнего утра, чтобы как следует всё обдумать?

Мог ли я знать, что, вернувшись в замок, найду там двух гостей – причём не кого иного, как людей верховного судьи…


Примечания:

[1] Эйдос – др.-греч. εἶδος — в пер. означает «вид, облик, образ», в античной философии получило значение «конкретная явленность абстрактного», «вещественная данность в мышлении». Позволяет вещи существовать (восприниматься как образ). В древнегреческой философии практически эквивалентно понятию «идеи».

У Платона – главная суть явления или вещи, её уникальность, формирующий нематериальный мир идей. В результате общения (койнойи) между эйдосом объекта и душой субъекта на душе появляется отпечаток эйдоса – ноэма.

В традиции неоплатоников эйдос интерпретируется как архетипическая основа вещей – их прообраз в мышлении Божьем.

В раннем Средневековье были сильно распространены идеи неоплатонизма, основанные на понятии эйдоса.

[2] Репюлеш – венг. Repülés – в пер. означает «полёт».

[3] Лелкем – венг. Lelkem – в пер. «моя душа».

[4] Шебеш-Кёрёш – венг. Sebes-Körös, рум. Crișul Repede (Кришул-Репеде), нем. Schnelle Kreisch – в пер. означает «Быстрый Кёрёш/Криш» – та самая река, через которую никак не могли переправиться наши путешественники.

[5] Илдико – венг. Ildikó – так звали последнюю жену Аттилы.

[6] Душа-лел – согласно традиционным представлениям хантов и манси, у человека есть две составляющих духа: душа-тень – илт – которая уходит в загробный мир, и душа-лел, которая отлетает в момент смерти с макушки – воины снимали скальпы с врагов, чтобы не дать ей улететь, а чтобы облегчить ей путь, родственники подвешивали тело в люльке на дереве (берёзе).

Заслуживает внимания сходство венгерского слова lélek – душа – со словом «лел» и élet – жить – со словом «илт».

[7] Варнодь – венг. Várnagy – «управляющий замком».

[8] Иштэнэм! – венг. Istenem – эмоциональное восклицание «О мой Иштен» – как вы помните, верховное божество венгерского пантеона, сейчас переводится как «О господи!»

[9] Хунор (венг. Hunor) и Магор (венг. Magor) – братья или сыновья библейского Менрота (венг. Ménrót) (Нимрода), построившего Вавилонскую башню. Охотясь в степи, они увидели чудесного оленя и, погнавшись за ним, вышли к плодородной равнине, на которую переселились со своими людьми. В дальнейшем Гунор и Магор стали прародителями гуннов и венгров соответственно.

[10] Таршой – венг. társoly – плоская кожаная сумочка, часто украшенная серебряной пластиной с узором, в которой лежало огниво и другие мелкие предметы. Являлся знаком высокого положения владельца.

Позднее с распространением гусарства этот элемент снаряжения также распространился по Европе, в частности, в России, под названием «ташка» (от венг. táska – сумка); в частности, от этого слова происходит «ягдташ» – охотничья сумка.

[11] Ми о фэне – венг. Mi a fene – в букв. пер. с венг. «Что за фэне?», то бишь, «Какого чёрта?»
Fene – дух, насылающий болезни, а также «пекло» (см. комментарий к предыдущей главе).

Ad Dracones. Глава 41. Как песок сквозь пальцы – Mint a homok az ujjain (Минт о хомок оз уййоин)

Предыдущая глава

Леле

Меня самого порой поражает, как мало я помню из своего детства – казалось бы, мне было уже немало лет, и я не забыл ничего из того, чему успел научиться, но вот события, лица, места – все стёрлось, расплылось, словно в помутневшем зеркале. Я вовсе не помню лица отца, и совсем смутно – матери; когда я пытаюсь его воскресить, перед глазами вместо этого встает её силуэт у входа в летнюю юрту в платье с широкими рукавами, а за ней виднеется бескрайнее зелёное поле, залитое солнцем. Я не могу поручиться, что это – моя мать; даже в том, что это не плод моей фантазии, я не уверен. За годы сидения в застенках всё так причудливо перемешалось в моей голове, что порой я начинал всерьёз сомневаться, кто же я такой – быть может, вовсе не сын ишпана Дёзё, а какой-нибудь полоумный тать, который вбил себе в голову, будто за всю свою жизнь не сделал ничего, достойного наказания. Возможно, со временем я окончательно утвердился бы в этой мысли, если бы не тихий голос, окликающий меня из темноты раз в столетие – или в месяц – а может, и по нескольку раз в день – как я мог судить?

– Господин Леле, – вещал он. – Господин Леле!

читать дальшеЯ цеплялся за этот голос, поспешно засыпая его вопросами, словно проплывающий мимо пустынного берега странник в лодке без весел и кормила:

– Кто ты? Который сейчас год? Кто сейчас правит? За что меня здесь держат?

Я не очень-то рассчитывал на ответы – а их поначалу и не было – для меня куда важнее было слышать звук собственного голоса, осознавая, что я ещё не потерял способность изъясняться человеческим языком – а порой мне так и казалось, когда, открывая рот, я не мог извлечь из него ни звука, лишь тонкий хрип, подобный зову летучей мыши. Порой я обращался к нему на других языках – ромейском или языке склави – не знаю уж, что он думал на этот счет, возможно, считал, что я, окончательно рехнувшись, перехожу на бессвязный лепет. То, что пищу мне тогда приносил один и тот же тюремщик, я знал по тому, что никто другой не обратился бы ко мне так – «господин Леле». Коппань так и вовсе именовал меня не церемонясь: «пёсье семя». Выгоняя меня на свет, он потешался:

– Не иначе, твоя мать спуталась с бесом – а то откуда бы взяться столь уродливому потомству? – За волосы подтаскивая меня к бронзовому зеркалу, он тыкал меня в него лицом, повторяя: – Полюбуйся на себя – с такой статью ты был бы первым парнем у карликов в пещерах! А быть может, они к тебе и наведываются, чтобы повеселиться – то-то у тебя такой усталый вид!

Я старался сносить всё молча, потому как знал: стоит мне издать хоть звук, хоть на мгновение перемениться в лице, и издевательства затянутся надолго. А так ему быстро наскучивало моё общество – разочарованно бросив:

– Уберите, не желаю больше видеть эту образину, – он, казалось, забывал о моём существовании на месяцы, если не на годы. Так всё это и тянулось – яркий свет, боль от побоев, а затем – темнота и сырость, да время от времени зов: «Господин Леле!»

Еда была скудной, но отнюдь не столь ужасной, каковая обычно достается узникам – заплесневелый хлеб я видел крайне редко, да и вода всегда была свежей, а порой, по праздникам, перепадала горячая лепёшка с мясом – только так я и мог судить о ходе времени. Однако чаще всего это была обыкновенная мясная похлебка или каша с лепёшками – я проглатывал всё, не успевая даже распробовать пищу. По крайней мере, это освобождало меня от необходимости охотиться на крыс, которые шуршали и пищали по углам, словно возмущаясь моей скупостью.

Отчего-то именно после еды, когда, казалось бы, человек должен испытывать довольство, на меня накатывали приступы беспричинного отчаяния – стискивая миску в одной руке и ложку – в другой, я принимался сперва поскуливать, а затем выть в голос, то прижимаясь лбом к коленям, то запрокидывая голову к потолку. Давясь гневом и болью, я бесчисленное количество раз повторял: «Матушка, матушка…» или «отец, отец…», сам не зная, что вкладываю в эти слова – жалобы на судьбу, призыв вступиться за меня там, в загробном мире, или же это был просто зов, подобный плачу грудного младенца – чтобы хоть кто-нибудь, небезразличный к моей судьбе, явился и избавил меня от этой тягостной доли.

Как-то раз, когда я вновь предавался этим бессмысленным причитаниям, из темноты донеслось повторное: «Господин Леле!» Я тотчас притих, прислушиваясь, и почти уверился, что чувства меня обманывают, когда к этому прибавилось: «Не кручиньтесь так!»

– Кто ты? – принялся я за свои обычные расспросы, кинувшись к двери, но в ответ услышал лишь:

– Ишпан Коппань не велел, – и шаги, на сей раз окончательно затихающие в глубине подземелья.

Я прижался к двери, против всех разумных соображений ожидая, что он, быть может, вернется – но время шло, и до меня не доносилось ничего, кроме приглушённых звуков, которые только мой обострившийся слух и мог разобрать: где-то хлопали двери, слышался топот ног по каменному полу, еле слышное ржание, кто-то причитал; казалось бы, люди жили совсем рядом – только руку протяни, но на поверку я мог кричать хоть до хрипоты – никто так ни разу и не отозвался, чтобы хотя бы велеть мне заткнуться. И всё же, несмотря на то, что моё одиночество ничуть не умалилось, отчего-то сдавливавшие горло тиски отчаяния ослабли, чёрная тоска словно бы впиталась в земляной пол, и без неё дышать стало куда легче.

В следующий раз, когда тюремщик окликнул меня, я вместо обычных вопросов, однообразных, словно осенний дождь, бросил:

– Обо мне справлялся кто-нибудь из родни? Хоть кто-то вспоминает обо мне?

– Да вы ж сам знаете, нет у вас никого на свете, – с явной неохотой отвечал тюремщик. – Живёте на иждивении ишпана Коппаня – радуйтесь и этому.

Я знал, что это не может быть правдой – оставался дядя отца Онд, по милости которого мы с матерью были сосланы сюда, и дядя Кешё – младший брат отца, которого я помнил лишь по тому, как когда-то безмерно давно он подсаживал меня на лошадь – мои ноги тогда ещё не то что не доставали до стремян, но еле могли обхватить её бока. Были и более отдалённые родственники, но сейчас суть была отнюдь не в этом, и потому я вместо того, чтобы взять миску с похлёбкой, ударил кулаком по двери:

– Зачем ты лжёшь! Они ведь думают, что я мёртв, так ведь?

– Как знаете, – равнодушно отозвался он, удаляясь, а я ещё долго колотил по стенам, повторяя: «Неправда! Неправда!», пока не вымотался вконец – руки саднило не на шутку, но на душе, как ни странно, вновь полегчало.

Так и пошло, что помимо «господина Леле» мне всякий раз удавалось вырвать у стражника хотя бы несколько слов – пусть даже это было бесстрастное «как знаете»; порой, вопреки запрету, он даже обменивался со мной парой фраз, вроде: «Может, весна, а может, и лето; вам-то какая разница?», и тогда я чувствовал ничем не обоснованную гордость, словно рыбак, вытащивший из воды особенно крупную рыбину. Против воли я начал дожидаться этих кратких, словно вспышка молнии, бесед, словно цветы – первых лучей солнца; едва ли когда-нибудь влюблённый ждал свою избранницу с тем же нетерпением, с которым я – этого еле слышного: «Господин Леле!», способного вырвать меня из самого глубокого сна.


***

На следующий день я проснулся от скрежета засова на двери. Не соображая со сна, что происходит, я поднялся с лежанки, осоловело глядя на двух вошедших в камеру мужчин. Один из них, с факелом, приблизился вплотную ко мне, так что я вынужден был заслонить глаза, по которым резанул свет; второй же застыл посреди камеры, оставаясь тёмным силуэтом. Поскольку они безмолвствовали, я тоже молчал, хоть сердце невольно сжималось от мысли, что стало целью этого визита: меня сейчас будут допрашивать, пытать, а быть может, и вовсе прикончат, избавляясь тем самым от докучливой проблемы? Наконец тот, что остановился поодаль, заговорил, и по голосу я узнал корху Кешё:

– Как ты оказался здесь?

– Крепость Ших разрушили соседи ишпана Коппаня, – ответил я, решив, что рано или поздно это всё равно станет известно. – И мне при этом удалось бежать.

– Как ты добирался сюда из Эрдея? – уточнил он, отходя к светящемуся дымным слюдяным светом окошку.

– Через Бихор, мимо Варода [1]. Мне удалось преодолеть перевал Подкова до холодов.

– Кто тебя сопровождал?

– Я присоединился к группе странников, направлявшихся в Гран.

Какое-то время Кешё молчал, затем приблизился ко мне, забрав факел у сопровождающего – тот отступил на пару шагов, застыв безмолвной тенью.

Отсветы огня легли на смуглое лицо с тёмными усами и тяжёлыми веками, обрамлённое выбившимися из кос кудрявыми прядями.

– Как я могу тебе верить, если ты утаиваешь от меня правду? – тихо спросил он.

– А я могу вам верить? – переспросил я, выдержав его взгляд.

Установив факел в кольцо на стене, он сделал несколько кругов по камере, после чего спросил:

– Почему по прибытии в Гран ты сразу не отправился ко мне? Тем самым ты избавил бы и себя, и меня от многих затруднений.

– Так вы всё-таки верите мне? – невозмутимо переспросил я.

Вместо ответа он бросил:

– Сколько бы я ни размышлял, я так и не нашёл ни единой причины, по которой подобный тебе самозванец мог бы попытаться выдать себя за сына Дёзё – ведь очевидно, что ему никто не поверит. Окажись на твоём месте кто-то здоровый и хотя бы отдалённо похожий на Леле – вот тут у меня были бы причины для подозрений.

Я молчал, понимая, что тем самым он бросил мне в лицо, что в пользу моей правоты свидетельствует лишь вопиющее безумие моей затеи.

– Во всяком случае, тебе стоило позаботиться о доказательствах, прежде чем заявляться на королевский суд, – с немалой долей раздражения добавил Кешё. – Теперь же мне не остаётся ничего другого, как ждать, что по приезде дюлы Онд спляшет на твоих костях мне назло. Ты ведь не мог не понимать, что навлёк на свою голову недовольство кенде тем, что явился прилюдно, даровав всем отличный повод для пересудов?

– Мы с матушкой прежде доверились милости одного родича, – начал я, отлично сознавая, что он может воспринять это как оскорбление. – Однако оказалось, что родственные узы – не чета личной выгоде. Можно ли винить меня в том, что я не слишком доверяю им нынче?

– Ты прав, не мне тебя судить, – после продолжительной паузы заключил Кешё, тряхнув кудрями. – В конце концов, ставка в этой игре – твоя жизнь, а не моя. – Направившись к двери, он остановился: – И всё же, если ты решишь, что готов что-то мне поведать – немедля дай мне знать, будь это полдень или полночь.


Иллё

Разумеется, до меня тотчас дошли слухи о том, что случилось на королевском суде: сплетников меж нашими во все времена хватало, а тех, кто желает под это дело пожаловаться на свои недуги, надеясь, что я сотворю чудо, посоветовав какое-нибудь чудодейственное средство – и того пуще. Вот и сейчас – едва стемнело, прибежал ко мне вприпрыжку мой сосед, почтенный Хуба, даром что жалуется на ноющие колени, и принялся взахлёб вещать с таким видом, что я уж было подумал, что он сам подавал прошение на суде. Однако едва заслышав, о чём там шла речь, я пропустил мимо ушей всё остальное, под конец бездумно велев ему делать припарки и пить молоко кобылицы как укрепляющее.

Хуба давно ушёл, а я всё продолжал раздумывать над его рассказом. По правде, мне давненько не приходила на ум та моя поездка, слишком много с тех пор случилось куда более значительных и грозных событий.

Как сейчас помню: в тот день я порядком утомился в пути, ведь уже тогда года давали о себе знать, а с поручением самого кенде медлить нельзя, так что до того я почти сутки не слезал с седла. По счастью, меня ждал тёплый приём: ишпан Коппань, будто только меня и поджидал, тотчас устроил знатный пир, на котором не было недостатка ни в угощениях, ни в выпивке, что было весьма кстати для моих озябших костей.

По правде, мне хотелось поскорее покончить с этим делом, поэтому я опасался, что ишпан станет тянуть, уговаривая меня остаться хотя бы на неделю – мне ли не знать этих обосновавшихся в диких местах господ, которые на всё готовы, лишь бы залучить к себе гостя, тем паче лекаря – однако же тот, услышав, что я тороплюсь, предложил мне немедля осмотреть хворого молодого господина, чтобы вскорости я мог пуститься в обратный путь, и, немного отяжелев от угощения, я последовал за ним.

Ишпан Коппань предложил мне пока оставаться за резной ширмой, предупредив, что на молодого господина порой находят приступы буйства. Однако, когда я увидел его воочию, он показался мне апатичным и отупевшим – стоял, свесив голову, будто не понимая, где находится. Но больше всего меня поразило, как изъела его болезнь: совсем молодой парень – тогда ему едва сравнялось семнадцать – выглядел дряхлым стариком. Ссутулив спину, он едва держался на немощных ногах и, казалось, у него нет сил даже поднять голову. Из-за царивших в зале сумерек я не сразу понял, что его подстриженные волосы полностью седы. Хоть одежда на нём была чистая и опрятная, меня не оставляло ощущение, будто нищего нарядили в обновки по случаю праздника – а ведь передо мной был один из знатнейших молодых господ нашей страны.

Ишпан Коппань тихо обратился к нему с каким-то вопросом – как мне показалось, он и не надеялся услышать ответ, делая это скорее для меня. Вместо того, чтобы ответить, молодой господин внезапно вскинулся, уставив на него сверкнувшие дикой злобой глаза, и заорал:

– Чтоб твои кости обглодали демоны нижнего мира! Чтоб твоё потомство изъела чума, а душа твоя не нашла покоя, блудливый пёс! – при этом, если бы его не удержали воины ишпана, он наверняка бросился бы на родственника. Коппань кинул в мою сторону мимолётный извиняющийся взгляд: мол, насчёт этого я вас и предостерегал – и громко велел стражникам:

– Вы же видите – молодой господин утомился, уведите его в палаты.

И впрямь более похожий на какое-то исчадье дьявола, чем на человека, Леле вырывался, изрыгая проклятия как на нашем языке, так и на латыни и вовсе непонятном наречии – видимо, то, что нашёптывали ему злые духи.

Иных подтверждений мне не требовалось, да и подходить ближе я не видел нужды: когда в человека вселяется злой дух, лишая его рассудка, тут надобен не лекарь, а талтош. К нему я и посоветовал обратиться молодому ишпану, однако, судя по тому, как он скривил губы в ответ на мои слова, он едва ли последовал моему совету.

Вернувшись, я уведомил мелека Онда и кенде, что молодой господин Леле и впрямь сошёл с ума.

И вот теперь, как охотно поведал мне сосед, объявился какой-то проходимец, который выдаёт себя за Леле – страшный, будто бубуш [2], и горбатый в придачу – куда уж ему сойти за молодого красавца, коим должен быть сын славного ишпана Дёзё! Пусть я не прерывал его, в голове билось одно: видел бы ты своими глазами этого ясна сокола, как я пару лет назад! Горбатый и седой… Тогда я не слишком распространялся об увиденном, не желая отягощать слух молодого кенде – всю правду о горестном состоянии, в коем пребывает его племянник, я рассказал лишь мелеку. Выходит, что тот, кто выдаёт себя за него, должен обладать сведениями, которые возможно добыть лишь от окружения ишпана Коппаня – в противном случае, безусловно, очам кенде предстал бы складный парень в полном расцвете сил с прямой как молодой ясень спиной и смоляными волосами. Вот только мог ли это быть сам Леле? У меня не было ответа – ведь мне доводилось слышать о случаях, когда одержимые и безумцы внезапно исцелялись – порой такое происходило при обращении к христианским святыням, порой им помогали шаманы и волхвы, а иной раз это случалось само собой – злой дух попросту выходил из их тела, будто в поисках иного убежища.

Качая головой, я встал, чтобы затеплить свечу, когда в дверь постучали. Досадуя на то, что, похоже, мне вновь предстоит бессонная ночь – право, в моём возрасте пора бы переложить эту ношу на сына, когда тот закончит обучение – я двинулся к двери, бормоча под нос: «Кого там ещё эрдёг принёс?»

– Да, сударь! – с благостной улыбкой, бросил я, открывая дверь, однако стоявший за ней слуга, вместо того, чтобы тотчас тащить меня к своему господину или госпоже, лишь с поклоном протянул мне свёрнутую льняную тряпицу, после чего удалился, не дожидаясь ответа – будто немой, право слово.

Недоумевая, что могло быть внутри, я развернул тряпицу – и обнаружил, что она испещрена палочками и полукружиями. Хмыкнув, я зажёг свечу и расстелил её на столе – давненько мне не доводилось получать написанное секейскими рунами [3], которые более подходят для того, чтобы тесать их на камне или вырезать на дереве, чем для таких вот посланий.

«Брат мой Иллё, твоя невестка совсем плоха. Приезжай в Кэйкфалу, на тебя одна надежда».

Вот и всё – всего-то несколько слов, будто разбросанные по тряпице паучьи лапки. В Кэйкфалу, в Татре [4], проживал с семьёй мой младший брат Боньха, но, сказать по правде, я так давно не получал от него вестей, что уж и не знал, жив ли он. Я немало удивился тому, что он решил обратиться ко мне – видать, дело и впрямь серьёзное.

Охая и кряхтя, я двинулся в соседнюю комнату, чтобы разбудить жену: будучи куда моложе, она в отличие от меня могла похвастаться отменно крепким сном.

– Семейные дела требуют моего отъезда, – поведал я ей.

– Какие семейные дела? С сыном что? – спросила она, испуганно хлопая со сна глазами. Я лишь махнул рукой: – Да брат мой, Боньха – пишет, что жена занемогла, совсем плоха. Если не помогу – так хоть поддержу в трудную минуту.

– Какой ещё брат? – ещё не до конца проснувшись, тотчас возмутилась жена. – Я его в глаза-то не видала – а ты когда его видел в последний раз?

– Ладно тебе, – примирительно бросил я, махая на неё рукой, – всё ж родная кровь… Как знать, может, в последний раз его увижу…

– А то что я, быть может, тоже в последний раз тебя вижу – это ничего? – усевшись на постели, жена сердито упёрла руки в боки. – Чего удумал – в ночь к чёрту на рога! Да по льду! Если уж себя не жалко, пожалей хотя бы меня!

Не слушая её причитания, я пошёл будить слугу – однако жена не отстала и тут: одеваясь на ходу, продолжала честить то меня, то моего несчастного брата, то Могоша [5] – который, проснувшись среди ночи, был и сам изрядно сбит этим с толку, так что пользы от него было немного. По счастью, жена за бранью весьма сноровисто собрала всё потребное в дороге – ничего не забыла, тут я мог быть уверен.

– Кто спросит – скажи, что вернусь через пару дней, – велел я ей напоследок. – А задержусь – пришлю весточку.

Прихватив с собой, помимо целебных снадобий, кошель с деньгами – не приедешь же к брату, которого пару десятков лет не видел, совсем без гостинцев – я вместе со слугой выехал за ворота в ночь, как не раз делал за годы службы при королевском дворе.

Мы быстро достигли реки, лёд которой в это время был достаточно крепок, чтобы ехать по нему без опаски, и всё же мы со слугой спешились: не стоит недооценивать коварства речных духов. Мы успели миновать середину, когда слева, из-за изгиба реки, послышался приглушённый зов:

– Помогите! Помогите!

Вглядываясь во тьму, я бросил:

– Слышишь, кто-то кричит?

– Небось кто-то под лёд провалился, – опасливо предположил Могош. – Течение там у излучины коварное, слыхал, не так давно целую повозку под лёд затянуло…

– Так пойдём подсобим? – предложил я, влекомый привычкой спасать людей.

– Нет, не ходите, господин! – заартачился слуга. – Быть может, это водяной балуется – склави сказывают, они зимой скучают, вот и заманивают путников раков кормить…

Однако я лишь отмахнулся от его причитаний, медленно двинувшись на зов.

– Или, может, то грабители – заманят нас да и кошель долой, а то и голову… – нехотя тащась за мной, твердил Могош.

Казалось, с каждым шагом стылая тьма сгущается всё сильнее, а в ушах стоял отчаянный зов:

– Помогите, помогите!


Кешё

Разговор с пленником заставил меня призадуматься не на шутку: после этого я поднялся на замковую стену, да так и ходил туда-сюда, пока не поднялось над дальними горами солнце, осветив и город, и скованную льдом Дуну [6] – увы, в отличие от озарённого утренними лучами мира, в моём сознании царил всё тот же беспросветный мрак, мысль металась от сомнения к неверию. Наконец, вспомнив про королевский указ, я поспешил к своим подручным, которым ещё с вечера велел на рассвете привести лекаря в замок.

– Нет его, – развёл руками Енё, старший из них.

– Как нет? – нахмурился я. Поначалу это ничуть меня не встревожило, так что я как ни в чём не бывало спросил: – Вызвал кто по лекарскому делу? Так что ж вы не отправились туда, куда он пошёл, и не дождались его там?

– Так он к брату уехал, – неуверенно пожал плечами Енё – будто поёжился.

– К какому такому брату? – в сознании шевельнулся холодный язычок беспокойства, но пока я не придал этому значения. – Вы расспросили, куда, зачем?

– В Татру. – При этих словах Енё покосился на побелевшую реку, которую, несмотря на ранний час, испещряла не одна цепочка следов. – Жена говорит, весточку получил – и умчал на пару дней.

– А. – У меня малость отлегло от сердца, но я тут же вспомнил: король требовал лекаря пред свои очи немедля – мне ли не знать, что он скажет, когда я попрошу его обождать пару деньков? – Скачите за ним! – велел я подручным. – Без роздыху, и уповайте на богов, что догоните! Да не мешкайте! – поторопил я, видя, что они не спешат выполнять мой приказ. – Стойте, когда лекарь уехал? – бросил я им в спину.

– Так сегодня, затемно ещё, – робко отозвался Силард – тот, что помоложе, который прежде не проронил ни единого слова.

– О фенэйбе [7] [к чёрту]!!! – выругался я, едва они скрылись из вида. – О фенэйбе, о фенэйбе! – с каждым выкриком я бил по заснеженным камням замка, не заботясь о том, что на руке останутся ссадины. Мой гнев был направлен отнюдь не на удалившихся подручных: я отлично понимал, что случившееся – целиком и полностью мой просчёт: разве я мог позволить себе коротать драгоценное время в праздных размышлениях, когда иные медлить не станут?

Я оставался на стене до тех пор, пока на льду не показались двое моих помощников – из предосторожности они спешились. Поглядев, как они медленно переходят реку, я развернулся и сам отправился в дом лекаря, что должен был по уму сделать ещё вчера.

От его супруги и впрямь было мало толку: я не узнал от неё почти ничего кроме того, как невысоко она ставит мужнину родню. Мол, да, получил письмо среди ночи, а кто, как доставил, где само письмо – откуда ж, мол, ей знать? Так что мне оставалось надеяться лишь на расторопность моих подручных, которые, дай-то боги, застигнут лекаря раньше, чем он доберётся до предгорий.

На обратной дороге в голове у меня стучало одно: нельзя медлить, пока последние надежды доискаться до правды не истают, словно восставший в горячем воздухе степи мираж.

Вернувшись в замок, я первым делом отыскал Акоша [8] – самого опытного из моих помощников, который служил прежнему корхе – в отличие от своих бывших сотоварищей, он остался при мне, хоть нередко поглядывал на меня с неодобрением, а то и выказывал его открыто, давая понять, что я не чета его прежнему начальнику.

Как ни противно моей воле было признаваться этому бывалому воину, в прищуре которого мне всегда чудилась насмешка, в том, что я оплошал, зря потеряв драгоценное время, я, стиснув зубы, поведал ему про Иллё – равно как и про то, что уже выслал за ним.

– Если всё пойдёт как намечено, то к вечеру они вернутся с лекарем, – закончил я.

– Если, конечно, он в самом деле направился к брату, а не сбежал, – бросил Акош, устремив проницательный взгляд вдаль.

– Я понимаю, что такая возможность есть, – ответил я, едва скрывая раздражение.

Акош еле заметно пожал плечами: мол, раз господин такой умный, к чему тогда его помощь?

– В любом случае, кенде требует его к себе немедленно, – продолжил я, – так что нам необходимо срочно его найти, хоть из-под земли достать.

– Поиски могут занять немало времени, – бросил Акош, возводя очи горе, что было красноречивее невысказанных слов: мол, если бы вы с самого начала поручили это дело мне, такого бы не случилось. – Пусть я и не могу обещать, что они увенчаются успехом, я сделаю всё, что от меня…

– Этим займутся другие, – не в силах сдержаться, оборвал его я. – А от тебя я хочу иного: возьми Цинеге [9] и писца потолковее да езжайте в Варод.

Акош молча воззрился на меня в ожидании пояснений.

– И по дороге туда порасспрашивайте, видел ли кто горбуна, похожего на нашего самозванца. Он уверяет, что явился с Бихора – по мне, так это следует проверить.

Мой помощник медленно кивнул, при этом я словно воочию видел, о чём он думает: уж не желаю ли я попросту спровадить его куда подальше, чтобы не маячил перед глазами?

– Ишпан Элек, господин Варода, – произнёс он, вперив в меня взгляд, – мой давний знакомец.

– Вот и славно, – с облегчением бросил я: по правде, потаённое желание хоть ненадолго избавиться от этого ходячего укора тоже имело место.


Примечание:

Как песок сквозь пальцы – Mint a homok az ujjain (Минт о хомок оз уййоин)

[1] Бихор – венг. Bihar – часть Западно-Румынских гор на границе Трансильвании.

Варод – венг. Várad – соврем. Орадя (рум. Oradea) – город на границе Румынии и Венгрии. Впервые Орадя упоминается под латинским названием Варадинум (латин. Varadinum) в 1113 году. Крепость Оради, руины которой сохранились по сей день, впервые упоминалась в 1241 году в связи с приготовлениями к обороне от монголо-татар.

[2] Бубуш – венг. bubus – пещерный дух, маленькое создание, живущее в пещере.

[3] Секейские (или венгерские) руны – венг. rovás írás – в букв. пер. «руническое (резьблённое) письмо – руническая письменность, которой пользовались венгры до начала XI в., до введения латиницы, происходят от древне-тюркской письменности (возможно, от аварских рун). Написанное ими читается справа налево. Интересно, что в Венгрии эти руны используются и в настоящее время: в частности, ими часто дублируются дорожные указатели.

[4] Кэйкфалу – венг. Kékfalu – название переводится как «синяя деревня».

Татра – венг. Tátra (Татро) – венгерское название Татр.

[5] Могош – венг. Magas – в пер. означает «высокий».

[6] Дуна – венг. Duna – р. Дунай.

[7] О фенэйбе – венг. a fenébe – в совр. венг. языке fene означает «чёрт», а также «ад». Это слово восходит к финно-угорскому корню, согласно венгерскому народному лексикону fene – демон, вызывающий болезни, так называли язвенные и сыпные раны, которые «пожирают тело».

[8] Акош – венг. Ákos – возможно, имя тюркского происхождения, означает «белый сокол».

[9] Цинеге – венг. Cinege – в пер. означает «синица» (также Cinke - Цинке).


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 40. Разворошить осиное гнездо – Bolygatni a darázsfészket (Бойготни о доражфэйскет)

Предыдущая глава

Леле

Оглядываясь назад на всё это сумасбродное путешествие, в которое я пустился, не имея представления ни об опасностях, грозящих мне и моим спутникам, ни об усилиях, которые придётся приложить мне самому, чтобы достичь цели, я напоминал лосося, поднимающегося на нерест: преодолевая многие мили против течения, пороги и даже водопады, рискуя стать лёгкой добычей хищников, а то и просто пасть от истощения, не дойдя до конца, он и сам не сознаёт, что влечёт его к истокам реки, и ещё менее – что ждёт его после того, как он доберётся туда, обеспечивая продолжение своего рода. Так и я, стремясь на королевский суд, помышлял лишь об одном: выйти пред очи кенде, высказав ему всю свою правду. Верил ли я в то, что мои слова достигнут его ушей, побуждая покарать виновных и возвеличить обиженных? Скажем так: выйдя из темницы, я успел достаточно узнать о делах, что нынче творятся при королевском дворе, а также наслушаться разнообразных туманных предостережений и недомолвок, чтобы уяснить, что в это не верит никто иной.

читать дальшеВозможно, у меня спросят: зачем же я решился на такое начинание, которое не предвещало мне ничего, кроме бедствий и невзгод? Тогда мой ответ был бы прост: я не мог поступить иначе. Быть может, пойди всё по-другому, останься у меня хотя бы здоровое тело – руки, ноги, спина, прямая, как тополь – тогда я мог бы начать жизнь заново, отвоевать всё, что было, пусть тяжким трудом и лишениями; а нынче – на что я способен в одиночку? Всё, что от меня осталось – это тень былого юноши, которая вопиет об отмщении: за себя, за мать, за всех, кто пострадал от алчности мелека Онда и неистовства его племянника.

И всё же легко неколебимо идти к своей цели, пока тебя не заперли в клетку, откуда ты, быть может, никогда больше не выйдешь – и это после того, как однажды тебе чудом удалось вырваться из заточения, вот только свобода продлилась чересчур недолго! Воистину не зря сказывают, что лучше вовсе не иметь, чем иметь, но потерять!

Пусть я и не ожидал, что кенде признает мою правоту, его решение сразило меня подобно удару грома. Мне не завязывали глаза, но я совершенно не обращал внимания, куда меня ведут – переходы и лестницы казались нескончаемыми. Наконец зазвенела железная решётка, и меня препроводили в темный узкий проход, куда выходили три двери. Когда одна из них отворилась, от одного вида камеры моё дыхание перехватило, колени подкосились, а в глазах помутилось так, будто сознание меня вот-вот оставит – мне всерьёз казалось, что я могу умереть прямо здесь, на пороге, но едва промелькнула эта мысль, как я тотчас подумал, что подобный исход был бы для меня лучшим – и темнота тут же отступила, оставляя по себе лишь пустоту и бессилие. Видя, что я не в силах идти сам, стражники втолкнули меня в камеру, заперев там, так что всё, что мне оставалось, это опуститься на пол у двери. Прижавшись к ней спиной, я оглядел своё новое обиталище. Справедливости ради, оно было куда больше моей камеры в замке Ших, с потолком нормальной высоты, под которым помещалось узкое окно. Судя по тому, что в нём иногда мелькали сполохи огня, ложась красноватыми отсветами на стену, я понял, что окно выходит в замковый двор, по которому ходят дозорные.

Пока длился королевский суд, на замок опустились сумерки – я уже с трудом различал даже лежанку у ближней стены – а с ними мрак сгущался и на сердце. Подумать только, ещё утром я прощался с Инанной и Эгиром – и вот меня от них отделяют каменные стены. Казалось бы, что такое простой камень в сравнении с человеческой волей – а ведь сковывает пуще страха, пуще слабости и нерешительности… Раньше между столицей и мною стоял целый хребет – но даже он не давил грудь, не наваливался на меня с такой силой, как эти стены…

Несмотря на утомление, от которого я был не в силах даже подняться с земли и добраться до лежанки, сна не было ни в одном глазу: казалось, я вовсе не смогу заснуть в этой клетке, каждое проведённое здесь мгновение истязало меня подобно пытке. Сколько мне предстоит провести здесь дней? Месяцев? Лет? При мысли об этом я опустил взгляд на сплетённые на коленях пальцы, на бледном фоне которых выделялось массивное кольцо. По счастью, его у меня не отобрали – меня покамест вообще не стали обыскивать. Сняв кольцо с пальца, я уставился на него, думая, куда бы припрятать, пока жадные до поживы стражники на него не польстились. В любом случае, пора для того, что в нём сокрыто, ещё не пришла – пока не вынесено решение, пока эта дверь не захлопнулась навеки…


Кешё

Королевский суд всегда был для меня изрядным испытанием сил и выдержки: непросто сохранять сосредоточенность и бодрый вид в течение всего дня, с самого рассвета, сидя в душном дымном зале – под конец у меня неизменно начинала болеть голова, а лица, имена и жалобы бесчисленных просителей сливались, словно мясо и овощи в котле с похлёбкой. Однако перед глазами обычно был пример в лице кенде и дюлы, которые всегда безропотно переносили тяготы подобных разбирательств, озаряя подданных неизменными благосклонными улыбками – так что, стискивая зубы, я мужественно боролся с приступами головной боли, прилагая нечеловеческие усилия для того, чтобы уделить каждому прошению равное внимание. Всякий раз, следуя в главный зал, я лелеял надежду, что сегодня жалобщиков будет хоть немного меньше – но в тот день, когда я выглянул из окна надвратной башни, от одного вида растянувшейся по валам крепости толпы глухо застучало в висках. Усаживаясь справа от кенде, я невесело ухмыльнулся:

– Всё идёт к тому, что суд продлится до самого Рождества Христова. – При том, что в последнее время влияние христиан при дворе всё возрастало, я уже привык отмерять время византийскими праздниками наряду с привычными способами.

– Как я посмотрю, эта обязанность по младости лет для вас слишком тягостна, – усмехнулся мелек Онд. Его присутствие на королевском суде, в отличие от моего, было не обязательно, однако он всякий раз брал на себя труд высиживать его полностью, словно чтобы тем самым преподать мне урок.

– Лишь бы прошения были не слишком запутанными, – отозвался кенде. – Подчас один проситель стоит целой тьмы.

Я молча согласился, и замер в ожидании того, когда стражники впустят первых челобитчиков.

Разумеется, большинство их прошений невозможно было удовлетворить с ходу: как правило, требовалось разобраться, правомерна ли жалоба и в какой мере, а то и, бывало, клеветник сам получал наказание. Писец прилежно исписывал всё новые листы – удача, если удастся разобраться со всем этим до следующего королевского суда, а то некоторые разбирательства, случается, затягиваются на годы – иные достались мне от предыдущего корхи. Порой мне и самому приходила мысль, созвучная тому, что на разные лады не уставал повторять Онд: что зря я взялся за это дело – вместо того, чтобы скакать по степям с вольной конницей, вожусь теперь с горами пергаментов и книг, словно какой-то монах. Однако, вызвавшись на столь высокую должность, негоже бросать начатое.

Головная боль терзала меня всё сильнее, словно копыта необъезженного коня – молодые посевы, так что я начинал невольно морщиться от чересчур резких голосов и бликов факелов на начищенном оружии. Борясь с ней, я старался сосредоточиться на чём-то, не столь раздражающем взгляд – тогда-то фигура этого загадочного просителя и привлекла моё внимание. Сгорбленный и перекошенный, но в опрятной и чистой одежде, что сгодилась бы и дворянину, с заплетёнными в косы длинными седыми волосами, он чем-то напоминал талтоша из дикой глубинки, где до сих пор считают, что признак знающего человека – видимое увечье. Его возраст воистину непросто было угадать – с эдаким горбом и седыми волосами, которые нередко отличают посланцев богов с рождения. Поневоле я принялся гадать, что привело в королевский замок столь загадочного человека, не слишком внимательно слушая того, который многословно жаловался на то, что сосед самовольно выкашивает заливные луга, используемые им под пастбище.

И всё же, сколько бы я ни гадал, я не мог предвидеть последующего – не мог и Онд, судя по тому, как он оторопел – будто увидел привидение. Да, по правде, знай он заранее, ни за что не позволил бы этому человеку дойти до кенде, так что могу поручиться, что для него это явилось такой же неожиданностью, как и для меня.

Стоит ли говорить, что я не признал этого просителя: поначалу я и вовсе подумал, что он попросту безумен – из-за его чуднóго вида и невероятных признаний – однако в том, как он отвечал на вопросы кенде, спокойно и твёрдо, чувствовалась внутренняя сила, да и ясный взгляд тотчас опровергал любое обвинение в сумасшествии. Когда я приблизился к нему, чтобы рассмотреть, мне показалось, что передо мною на миг предстал один из героев древности, застывший перед сокрушительной волной неприятелей.

Несмотря на сразившее меня изумление, я не мог не заметить шепотков, которые, зародившись в рядах челобитчиков, следом поползли по скамьям дворян – и не без злорадства подумал, что теперь-то Онду непросто будет замять всё это. Видя, какой оборот приняло дело, кенде поспешил объявить о преждевременном окончании суда.

После этого мы вслед за ним перешли в другой зал, где уже накрыли на стол, не обращая внимания на вскипающую за нашими спинами волну недовольства.

Все молчали, пока кенде не заговорит первым. Осушив кубок вина, он бросил:

– И надо же было ему объявиться, стоило дюле уехать. Откуда он вообще взялся?

– Сдаётся мне, об этом следует спросить корху Кешё, – бросил на меня недобрый взгляд мелек Онд: похоже, он всерьёз подозревал, что это невероятное явление – моих рук дело.

– Как же я могу об этом знать, – не сдержался я, – если, в отличие от мелека, понятия не имею, где на самом деле находится мой племянник Леле?

– Я желаю видеть лекаря, который последним свидетельствовал о состоянии сына ишпана Дёзё. – Король со стуком поставил кубок на стол. – Помнится, он говорил, что молодой господин Леле страдает расстройством рассудка?

– Так и есть, господин, – поспешил ответить Онд. – До такой степени, что не способен вести связные речи, не говоря о том, чтобы явиться с обвинениями…

– Кстати, когда вы сами в последний раз видели Леле? – впился в него взглядом король.

– После того, как молодой господин Леле с матерью отбыли в Эрдей, – начал Онд, – я не раз собирался их навестить, но по причине отдалённости тех мест и множества дел, требующих моего внимания, я так и не осуществил этого намерения вплоть до нынешнего дня… К тому же спустя пару лет сознание Леле помутилось, и Коппань сообщал, что он больше не узнаёт даже близких людей, так что, боюсь, в подобном визите больше нет смысла…

У меня прямо-таки язык чесался отбрить этого старого лиса, что, видимо, всё это время в столице его удерживало непреодолимое стремление совать свой нос в чужие дела, но вместо этого я лишь скрестил руки на груди, глядя на то, как он юлит.

– Иными словами, свыше семи лет назад, – отрубил кенде. – Однако достаточно хорошо представляете себе, как изменился ваш племянник, чтобы утверждать, что этот человек – не он.

– Мой племянник Коппань в своих посланиях давал мне достаточно подробные отчёты…

– Насколько я помню, ваш племянник Коппань не владеет грамотой, – не выдержал я. – Или эти семь лет он употребил на постижение наук?

– Послания составляет его писец, – возразил Онд.

– А он даже не в состоянии их прочесть, чтобы узнать, что тот написал, – не преминул заметить я. – По своему опыту, я не советовал бы полагаться на добросовестность писцов, если сам не можешь прочесть их эпистолы. – Не усидев за столом, я встал, принявшись расхаживать вдоль ряда окон – от них тянуло морозным воздухом, а мне только этого и надо было, чтобы прочистить голову.

Кенде, которому, по-видимому, наскучила наша перепалка, стукнул по столу кулаком:

– Раз так, то самым ближним человеком, видевшим Леле последним, является лекарь – Кешё, распорядись, чтобы он завтра явился ко мне, я желаю присутствовать, когда ему представят человека, именующего себя сыном Дёзё. Мелека же, – он перевёл смурной взгляд на Онда, – я попрошу немедленно послать за ишпаном Коппанем.

– Но, светлейший кенде, ведь перевалы сейчас непреодолимы… – запротестовал было мелек.

– Пусть добирается через Бизанц, – отрубил кенде. – И поторопится, если желает впредь пользоваться нашей благосклонностью. – По тому, как он это сказал, ясно было, что это распространяется и на самого мелека.

Испытывая невольное злорадство при виде того, как потемнело лицо Онда, как бы тот ни силился скрыть своё недовольство, я отлично сознавал, что в итоге эта история может выйти боком мне самому: даже толком ничего не зная, Онд уже пытается свалить вину на меня, а при его умении плести интриги не исключено, что он сможет обернуть всё в свою пользу. Потому перво-наперво я отдал своим доверенным людям распоряжение, чтобы разыскали того самого лекаря, старого господина Иллё – разумеется, я не велел им вытаскивать его из постели среди ночи, приказав дождаться его пробуждения, чтобы поутру немедленно доставить в замок.

На протяжении королевского суда я только и мог, что мечтать о том, как вернусь в свои покои и завалюсь, наконец, спать, однако после всего случившегося сна не было ни в одном глазу. Головная боль притупилась, но та ноющая тяжесть, которую она оставила по себе, была немногим лучше. Проворочавшись в бесплодных попытках уснуть хорошо за полночь, я поднялся, оставив мирно спящую жену, и вышел во двор, чтобы расхаживать под почти полной луной.

Разумеется, в памяти всплывали лишь мысли, связанные с просителем, которого мелек заклеймил самозванцем – прочие жалобы благополучно вылетели из головы, пока не разрешится эта, последняя, загадка. Образы сегодняшнего незнакомца сменились воспоминаниями о моём племяннике Леле, каким я его знал.

Не сказать, чтобы мы с ним когда-либо были близки – с тех пор, как Дёзё женился, я бывал у него не слишком часто, потому как у парня в расцвете юношеских лет не слишком-то много дел с остепенившимся старшим братом.

Из-за этого мне казалось, что его сын, который был лет на семь меня помладше, растёт стремительно, словно жеребёнок: из юркого крикливого малыша, который не чинясь награждал меня тумаками, но и сам достойно сносил ответные оплеухи, не бежал с плачем к отцу – он в одночасье превратился в смышлёного мальчонку, а потом неведомо как преобразился в чересчур бойкого отрока, который своим знанием латыни и саксонского мог бы запросто заткнуть меня за пояс.

Нельзя сказать, чтоб мы были особенно близки, и потому отчасти прав был Онд, заявляя, что, донимая его расспросами о племяннике, я пекусь лишь о собственной выгоде – и всё же я был искренне огорчён, когда до меня дошло известие о том, что Леле повредился умом. Это тем более потрясло меня, поскольку я-то помнил, насколько ясным и пытливым был его ум даже в совсем юные годы!

Что до смерти его матери, то в ту пору я был слишком молод, так что, признаться, воспринял эту весть довольно легко, ведь меня тогда куда больше занимало устройство собственной судьбы: пока рос, я полагал, что, возмужав, присоединюсь к походам кенде в далёкие страны, стяжая славу и богатство, однако после гибели старого кенде никто из молодых дворян вроде меня толком не мог сказать, что сулит им грядущее.

И всё-таки позже, когда молодой кенде удостоил меня должности корхи – не по заслугам, не по возрасту, тут, опять же, можно признать правоту моего извечного противника – участь племянника обеспокоила меня всерьёз: ведь как могу я вершить суд для всей страны, если не в состоянии добиться справедливости для членов собственной семьи? Прежде всего, подозрения вызывало то, что по смерти Дёзё взявшийся заботиться о судьбе его близких Онд тут же распустил всех людей, служивших моему старшему брату – выходило, что моего племянника с тех самых пор окружили сплошь чужие ему люди. Потому первым делом я потребовал, чтобы Леле вернули в столицу, ведь ему в то время уже сравнялось семнадцать – тем паче по достижении совершеннолетия ему следовало прибыть ко двору и принять бразды правления своими землями. Тогда-то до меня впервые дошла злополучная весть о его недуге – кенде отправил лекаря, который полностью подтвердил слова мелека Онда, однако это лишь подстегнуло мои подозрения: как ни крути, а складывающаяся картина нравилась мне всё меньше.

Не стану утверждать, что при этом я вовсе не принимал во внимание того, что и сам могу стать наследником обширных земель, которыми владел Дёзё – но, будь дело только в этом, я едва ли стал бы возвышать голос против мелека, навлекая на себя немилость одного из влиятельнейших лиц двора. Возможно, поведи он себя иначе с самого начала, не зародилось бы той вражды, что в течение нескольких лет кряду не давала покоя ни ему, ни мне – однако на мои сомнения он ответил обвинениями, заявляя, что не пристало корхе подрывать основы справедливости, клевеща на честных людей ради выгоды. Уж не знаю, насколько кротким и всепрощающим надо быть, чтобы, услышав подобное, не проникнуться к этому человеку смертельной неприязнью, заклинающей во что бы то ни стало уличить его во лжи.

К сожалению, все мои попытки доискаться до правды в итоге лишь навлекли на себя недовольство дюлы – и самого кенде, который не раз давал понять, что вражда между ближниками уже стоит у него поперёк горла – и Онд не отставал, неустанно науськивая на меня своих покровителей. Сказать по правде, уж сам не знаю, как при всём при этом умудрился удержаться при дворе: пожалуй, кенде и впрямь высоко меня ценил, раз никак не мог сделать выбор между мною, зелёным ещё, по сути, неоперившимся юнцом, и человеком, верно служившим ещё его деду, которого поддерживает сам дюла – правая рука правителя и его былой наставник.

За то, что наш молодой кенде не отправился мстить за отца и старших братьев немедленно по восшествии на престол, злые языки не раз винили его в нерешительности, а то и трусости – однако я-то знал, что слабодушием, и уж тем паче мягкосердечием он отнюдь не страдает, а потому понимал, что играю с огнём, продолжая растравливать эту рану, которую все почитали давным-давно зарубцевавшейся. Из-за этого, что греха таить, я прослыл не только выскочкой и склочником, но и падким на чужое самодуром. И всё же сегодняшнее явление того странного человека дало мне понять, что, по крайней мере, не я один препятствую тому, чтобы эта история благополучно покрывалась пылью и ржой, пока ни единая душа в стране не сохранит в памяти имени Леле.

Проведя бессонную ночь, наутро я первым делом отправился в камеру узника.

Ad Dracones. Глава 39. Горбун – Púpos (Пупош)

Предыдущая глава

– Привет вам, люди добрые! Не стесню я вас, коли к вам присяду? А ежели и стесню, так возмещу это доброй историей. – Этими словами сопроводил своё появление в корчме ещё не старый, но уже наполовину седой приземистый мужчина с выдубленным ветрами и дождями смуглым лицом. Казалось, самые его усы так и шевелились от желания поделиться свежими слухами, которое встретило полное понимание в прочих посетителях корчмы: они тут же сдвинулись, освобождая ему место, разговоры за столом притихли: в самом деле, занятная история подчас ценнее золота.

– Знаете, откуда я только что прибыл? Из самого Грана! – завладев вниманием соседей, начал пришлец. – А зачем ездил, спросите? Так ведь на королевский суд! читать дальшеИ уехал оттуда несолоно хлебавши, да… Но я на господина нашего кенде не в обиде, ведь, хоть правдой и не разжился, добрая выдумка подчас дороже правды будет – а тут никакая не выдумка, самая настоящая истинная правда, но такая, что сам не увидишь – не поверишь! Но мне верьте, ведь старый Чорба [1] отродясь не врал! Эй, ты, усатый, чего ухмыляешься? – сердито бросил он соседу, чьи усы, впрочем, едва ли могли соперничать с его собственными. – Думаешь, раз в твоём свином загоне отродясь ничего не происходило, так и в столице одна скука? Так нет же, там такие дела творятся, что-о-о… А, уже любопытно? Так вот что, братцы: поставьте-ка пива старому Чорбе, и он расскажет, ох, как расскажет – как будто сами там побывали! Будете потом внукам-правнукам пересказывать, да старика Чорбу добрым словом поминать!

Долго ждать ему не пришлось: мигом нашлось сразу несколько желающих оделить рассказчика выпивкой.

– Ух, доброе пиво… – крякнул он, неторопливо отхлебнув, но почёл за нужное заметить: – Само собой, не чета тому, что пивал в столице – но там и солнце ярче светит, и птицы слаще поют, а уж каков собой королевский замок – это вам и не снилось в вашей дыре… Что, видел? – с вызовом бросил он одному из слушателей – на вид, купцу – который осмелился вставить слово. – Да врёшь, коли видел бы, глаза от изумления бы повылазили! А я что – я человек бывалый, вприщур глядел, чтоб не ослепнуть, и то голова кругом пошла от роскошества! Эй, ты, сам не знаешь, о чём говоришь, – недовольно бросил он на насмешливое замечание с угла стола, – вот не пророню больше ни словечка о королевском замке, сам будешь жалеть – своими-то подлыми глазами никогда подобного не увидишь!

Прочие заворчали на нарушителя порядка: в самом деле, а то как Чорба, получив пиво, отговорится обидой, оставив слушателей с носом! Впрочем тот, видя подобное единодушие, быстро сменил гнев на милость:

– Ну, ладно, с чего началось-то… Шурин мой, Чонка Силард [2] – подлейшей души человек! Как на духу говорю – сроду не встречал подобного негодяя! Он, вишь ли, сестру мою старшую охмурил, родителям голову задурил – они-то при жизни знай себе твердили, что, мол, достойнейший человек этот лживый Чонка – мне на него ещё и равняться! Он и ремеслом подлым занят – ростовщик он, таких богам впору молнией разить! Но, видите ли, денег у него куры не клюют, так вот ему – и лучшее место за столом, и сладкие слова, а мне – одни попрёки… И жена-то моя знай им поддакивать: был бы ты мужик с умом, так и сам смог бы обеспечить семью, а так, видите ли, зависть во мне говорит…

Видя ропот окружающих, которые сгрудились вокруг него отнюдь не для того, чтобы греть уши его семейными сплетнями, Чорба бросил в своё оправдание:

– Ладно вам, как я могу изложить про всё дело, не рассказав, с чего всё пошло? Это я-то болтун? Сам-то, небось, сроду ничего хорошего людям не рассказывал, а всё туда же – вот уж в ком точно зависть говорит! – возмутился он в ответ на едкое замечание, но всё-таки пошёл на попятный: – Ну будь по-вашему, вот вам в двух словах. Померли, стало быть, отец с матушкой – матушка-то прежде него, да и он недолго во вдовцах промыкался – и оставили по себе доброе хозяйство, чтобы поделить между мною, сестрицей да нашим младшим братцем, Пири [3]. Так этот тать возжелал себе дом оттяпать – а вам, мол, и скота со скарбом будет довольно. Скота-то там всего пара овец, коза да тощая корова – ну и ещё пяток кур в придачу, доброе, скажете, наследство? Отец, мол, при жизни обещал дом ему – и всё тут; и сестрица туда же, поддакивать – вот змея, как будто не одну грудь с ней сосали, не она меня в люльке качала! Я-то ещё ладно, да вот Пири с женой – совсем бедолаги, у них и домишко разваливается, и дочь хворая – а подлатать хижину времени нет, он и так надрывается с утра до ночи, чтобы семью прокормить. Пустил бы их к себе, да куда – и так друг другу по головам ходим, жена вовсе заест тогда. Ну, я братца за шкирку – и к старосте: а того, знать, уже этот гад Чорба изрядно подмаслил – только и знает, что руками разводить: понимаю, мол, вашу беду, да что тут поделаешь, когда на то воля покойного?

Он с таким жаром повествовал о своих обидах, что и слушатели невольно втянулись, более не пытаясь вернуть его на изначальный путь.

– Я уж думал, пойти, что ли, ему по роже дать, – разошёлся Чорба, – хоть на душе полегче станет – но приятель отговорил: мол, и делу не поможешь, и смутьяном прослывёшь. Я ему – а что делать-то? А он – ступай в Гран, на носу королевский суд, ищи там правды – не прогадаешь: либо при своём останешься, а то и прибыток выйдет! Ну вот, собрал я узел в дорогу, запряг телегу, да и покатил. А, надо сказать, не один я на этот суд спешил: поближе к Грану дорогу прям-таки запрудили телеги да возы, и не только бедняцкие, вроде моего – целые караваны попадались, какие только в сказках и встретишь! Насилу протолкался, скажу я вам!

Он прервался, сделав добрый глоток пива, и некоторое время молча качал головой, словно едва выбрался из этой толчеи. Передохнув, он продолжил:

– А уж замёрз как, и не высказать – помните, небось, что тогда к зимнему солнцестоянию мороз ударил будь здоров, дороги были звонкие, будто медь – зато никакой тебе грязи, знай себе езжай! Ну так мы и жгли по обочинам дороги костры, ожидая, пока дорога расчистится, и зрелище было – загляденье: ожерелье костров до самого Грана! Да, вестимо, времени на это ушло немало, но мне торопиться-то особо некуда: зимой какая работа, кроме как дров запасти да скотину накормить – а с этим и жена с детьми управятся.

С этими словами он красноречиво кивнул на опустевшую кружку, тотчас приступив к самой увлекательной части рассказа:

– Так вот, прибыл я в столицу, а там – что твоя ярмарка, но не наша, бедняцкая, а та, какую боги на Верхних небесах устраивают: везде факелы, наряды заграничные, вино рекой льётся, за каждым поворотом – то барана жарят, то свинью, а то целого быка… а уж какие гостинцы – купил бы чего жене, чтобы на меня не ворчала, да где денег на это взять? Оставил я телегу на постоялом дворе и двинул туда, куда добрые люди указали, да и без них бы догадался – вал над рекой весь огнями так и сверкает, а над ним – крепость, сияет, будто золото.

Он красноречиво развёл руками, чтобы показать размер и великолепие королевского замка, причём часть пива выплеснулась на стол и на соседей, но никто этого и не заметил.

– Вестимо, попасть туда нашему брату не так-то просто: все подходы забиты куда более важными шишками, они ещё и деньги суют бедному люду, чтобы пропустили. Но тут я не поддался: не нужны, мол, ваши гроши, мне к королю надо, живот и смерть от того зависят, так-то. Толклись мы там, толклись – мне так сдавалось, будто ещё дольше, чем туда добирался – и в конце концов впустили меня в ворота, расспросив моё имя, да кто мой отец, да откуда – аж гордость взяла: самим людям короля могу, глядя в глаза, сказать, что честный человек – а писец всё записывал.

С этими словами Чорба довольно прищурился, будто это была его личная заслуга – в то время как попроси его кто прочесть написанное, так наверняка не разобрал бы ни единой буквы.

– И вот провели меня в палаты, где просителей – тьма, а дворян в роскошных одеждах – и того больше, на стенах всё парча, под ногами – тканые ковры, аж неловко ступать. А на троне прямо перед нами – молодой кенде [король], и как хорош собой, скажу я вам, до чего красавец! Очи тёмные как смоль, и будто тебя насквозь видят, горят, словно звёзды в ночном небе; волосы – что твои тёмные шелка, так и струятся на плечи, и усы над алыми устами – загляденье, один их вид повергнет в страх любого врага! А жена его – ещё милее, от такой красы впору разум потерять, плывёт вкруг него, наливая супругу вино в золотую чашу, будто сама Рассветная Матушка подле супруга, и от звона её украшений впору с душой расстаться. Это ж я не говорю о том, сколько там было прочих важных персон – этого и за всю жизнь не пересказать; пока я на них глазел, то почти и не слушал, о чём другие просители говорили – знаю только, что каждое суждение кенде было мудрым и справедливым: даже если присуждал он не в пользу просителя, все уходили от него довольные, будто снизошёл на них небесный свет.

Его слушатели умилённо ловили каждое слово, хотя посетители в корчме собрались самые разные – далеко не все из них знали, который государь нынче правит и где он вообще обретается.

– За мною немало людей топталось, – вдохновенно продолжал Чорба, – и наш брат, и табунщики, и купцы – дворян-то, вестимо, отдельно принимают, дабы не приходилось им тереться со всякой голытьбой – и склави попадались, и ромеи, всяких хватало, пока с каждым перекинешься словом, оно и ждать не скучно. Ну а прямо за мной такой уж жалкий дед стоял, что дальше некуда – сам тощий, горбатый, что твоё корыто – носом в землю смотрит, на ногах еле держится – если б не посох его, так и упал бы, вестимо; одно слово – бедолага. Не выдержал я и говорю: «Яй [4], дедушка – что ж вы детей али внуков за себя не послали просить – виданное ли дело заставлять старого человека так мучиться! Вы ж, небось, ещё и пешком сюда добирались – вон как утомились дорогой!» Он и отвечает: «Спасибо за заботу, добрый человек, да нет у меня пока внуков – и детей-то не завёл». Глянул на меня – а ведь и впрямь, совсем не старый он – младше моего старшего сына будет – да так его хворь скрутила, что не позавидуешь. У меня прямо сердце сжалось, я возьми и да скажи: «Ступай-ка вперёд меня, сынок – у меня дело-то непростое, чтоб тебе не ждать, пока с ним разберутся». Тот в ответ: «Спасибо, добрый человек, пусть тебе воздастся за твою милость. Как тебя звать-то, да откуда ты?» Я и сказал, а также что у меня за дело – покуда сказывал, тут и мой черёд и подошёл, я ему: «Иштен с тобой!» Он кивнул и похромал вперёд – я уж боялся, что не дойдёт до того места, где надобно излагать свою просьбу, ан нет – доковылял. Встал он, опираясь на посох, разогнулся малость, так что хоть на человека стал похож, а не на засохшую корягу, и молвит:

– Светлейший кенде, пришёл я с обидой на моего родича, что владения мои отнял, а самого меня в застенок запер – потому-то я таким и стал, хоть лет мне совсем немного.

Я так и оторопел, все вокруг принялись переговариваться, так что шум поднялся порядочный, а стражникам недосуг было нас унимать – они во все глаза смотрели на господ, ведь те тоже пришли в немалое удивление. Сидящий по правую руку короля корха [судья] склонился, что-то сказал ему на ухо, сверившись со свитком – видать, имя просителя. Мелек [наместник] же по левую руку от короля так и впился в горбуна взором, будто сокол в суслика – я уж боялся, прогонят сейчас моего парня за то, что чушь городит, однако кенде, нахмурясь, велел:

– Назови своё имя, добрый человек, а также имя родича, что тебя обидел, и где те владения, что у тебя отняли.

– Моё имя – Леле, сын ишпана Дёзё, – ответил тот, и голос его зазвучал совсем иначе – в нём появилась горделивость и даже молодцеватость. Ну тут-то мы все рты и пораскрывали – помните ли, кто таков этот Леле? Да что ж вы, совсем тёмные, что такого не знаете? Ну уж отца-то его, ишпана Дёзё, должны ведь помнить? Да-а, витязь был всем на зависть – гроза врагам, благословение друзьям… Помню, как он с прежним кенде хаживал и в Бизант, и в Ромею, во Франконию и в Иберию – до самого края света, и с какой богатой добычей возвращался… Славный был воин, да вот за бранными подвигами, знать, не особенно жаловал брачное ложе: остался у него один-единственный малый сынок, которого и нарекли Леле, да молодая жена – вспомнили теперь? Ну а теперь слушайте, что будет дальше – молвит он:

– А родичи, нанёсшие мне обиду, зовутся мелек Онд и племянник его, ишпан Коппань.

Теперь-то я понял, с чего мелек так на просителя вылупился, будто съесть живьём желает: чуял он, что будет, скажу я вам, однако же, когда кенде потребовал:

– Мелек Онд, дай честный ответ: правда ли то, о чём говорит этот человек? – тот ответил:

– Ведать не ведаю, светлейший кенде, да и впервые его вижу.

Врал он, скажу я вам, в глаза своему господину: уж я-то видел, как он на него глядел, на незнакомца так не смотрят, помяните моё слово! Однако же просителя это не смутило:

– Это правда, что за проведённые в заточении семь лет я сильно переменился – однако же своего родственника я узнаю.

Кенде глянул на мелека смурным таким взглядом – видать, тоже заподозрил неладное, и спрашивает горбуна:

– А второго своего родича узнаёшь?

– Как не узнать, – как ни в чём не бывало говорит тот, – хоть в последний раз, как мы с ним встречались, мы оба были отроками, я узнаю корху Кешё.

– А ты, Кешё? – повернулся к нему кенде.

Тогда судья поднялся с места, подошёл к просителю вплотную, долго его разглядывал, но потом всё одно покачал головой – я уж думал, скажет, мол, тоже понятия не имею, кто такой, но он молвил:

– Не могу сказать, светлейший кенде: вроде, и видится мне сходство с племянником, да боюсь ошибиться – с тех пор, как его видал, он из ребёнка должен был превратиться в юношу, тут немудрено обознаться. – После этого он обратился к наместнику: – Мелек Онд, ежели вы утверждаете, что этот человек вам чужой, поведайте тогда, где же ваш племянник?

– Мой племянник живёт в крепости Ших, – отозвался тот. – Он слаб здоровьем, а потому не может явиться, о чём свидетельствовал королевский лекарь – и в любое время может убедиться иной посланец кенде, если будет в том надобность. А самозванца, – простёр он к нему руку, – надлежит немедленно казнить, дабы другим было неповадно!

Надо сказать, всё это время проситель держался так, что позавидуешь – он и не дрогнул, хотя я бы на его месте, обвиняемый в таком преступлении да пред лицом кенде, со страху бы помер.

Корха вновь поднялся с места:

– В таком случае, прошу светлейшего князя дозволить мне немедленно проведать моего племянника, и найду ли я его в недуге или здравии – главное, чтобы живым!

Само собой, мелек вмешался – видно ведь, что рыльце в пушку:

– Разве возможно, чтобы до окончания королевского суда корха покинул столицу? Боюсь, что моё предостережение о том, что для судьи господин Кешё слишком юн годами, не лишено оснований…

Но тут кенде поднял руку, давая понять, что готов изречь своё суждение: излишне говорить, что все тут же затаили дыхание – и дворяне, и простонародье.

– Какие доказательства ты можешь представить, добрый человек?

– Только моё слово да веру в справедливость, – ответил тот, вскинул голову, и готов поручиться, в то мгновение будто бы свет исходил от его чела, – коли ближайшая родня, что у меня осталась, меня не признаёт.

– Раз ты ничем не можешь подтвердить свои слова, – заключил тогда кенде, – то тебя надлежит взять под стражу до того, как мы убедимся в том, поведал ли ты правду или ложь. Корхе ни к чему ехать в замок Ших: зимой горы не пересечь, придётся подождать до весны – тогда истина скажет сама за себя. – И с этими словами кенде поднялся, провозгласив: – Королевский суд окончен!

Как окончен – спросите вы? А как же я и прочие просители? А вот так – разве станешь противиться воле кенде – пришлось плестись обратно несолоно хлебавши – всего и утешения, что разжился, чем угостить вас заместо кружки пива, – развёл руками Чорба. – А всё же провёл меня тот молодой господин, ох и провёл… Сижу тут с вами, боюсь домой возвращаться: съест меня моя старуха поедом, что зря мотался, денег столько спустил…


Примечания:

[1] Чорба – Csorba – в пер. с венг. «щербина», это прозвище, имя героя неизвестно.

[2] Чонка – Csonka – в пер. с венг. «калека», это прозвище, которое у венгров ставится впереди имени, как и фамилия; Силард – Szilárd – в пер. с венг. «прочный, крепкий, постоянный».

[3] Пири – Piri – сокр. от Piros – в пер. с венг. «красный», образно «красивый». Сейчас Пири – женское имя, но мы предположили, что могло быть и мужским :-)

[4] Яй – Jaj – венгерское эмоциональное восклицание.
Хотели назвать эту главу «Мне только спросить»))


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 38. О голоде и золоте – Aranyról és éhségről (Араньрул эйш эйшэйгрул)

Предыдущая глава

Ирчи

Как выяснилось, мы вернулись аккурат вовремя: на следующий же день повалил густой снег, сродни тому, что застал нас на перевале, а потом ударил мороз. Останься мы наверху, нам, пожалуй, пришлось бы несладко – в эдакий холод не согреют и самые жаркие ласки. Здесь же, в натопленном доме, мы были словно под пуховым одеялом, из-под которого так не хочется вылезать стылым утром.

При взгляде на окошко, наполовину засыпанное снегом, у меня само собой сорвалось:

– Как-то там наши путники?

– Как думаешь, они уже добрались до Грана? – тут же встревожился Кемисэ. Сообразив, что зря ляпнул это при нём, я поспешил его успокоить:

– Конечно же, добрались. Небось, попивают себе вино и думают, не завалило ли нас снегом в этой глухой горной деревушке.

читать дальшеСказать по правде, сам я вовсе не был так уж уверен в своих словах: в голову тотчас полезли сотни мыслей о том, что могло с ними приключиться по дороге, лишая Вистана возможности прибыть на королевский суд вовремя – от новых головорезов, дружков-приятелей прежних, до превратностей погоды и обычных грабителей, предпочитающих промышлять зимой на малолюдных в это время года дорогах.

Усилием воли я прогнал эти помыслы прочь: хоть множество невзгод и впрямь сплотило нас, сделав почти что одной семьёй, отвечать за дальнейшую судьбу наших спутников я не мог. Такова судьба проводника: каким бы долгим ни был совместный путь, ваши дороги всё равно рано или поздно разойдутся.

Однако Кемисэ, похоже, поверил моим словам, хоть его лицо не покидала тень тревоги. Придвинувшись ко мне ближе – он сидел на одной лавке со мной, наблюдая за тем, как я плету из гибких прутьев силки на зайца – твердынец спросил, почему-то понизив голос:

– А если бы я не был ранен, и мы все вместе могли бы отправиться в Гран, тебе бы это было больше по нраву?

Задать более сложный вопрос он не мог. Силясь скрыть смущение, я опустил голову, старательно делая вид, что меня отвлекла работа, ошибку в которой я пытался исправить. Он тоже молчал, лишь усугубляя неловкость, и мне казалось, что уставленный на мой затылок взгляд тяжелеет с каждым мгновением, давя не хуже стального шишака [1].

– Ну, а чем бы мы могли им помочь? – наконец выдавил я. – Само собой, я… я тоже волнуюсь, как там у них… И, конечно, я вовсе не хотел, чтобы тебе пришлось страдать от ран… Но… по правде говоря, я рад, что остался здесь с тобой, – выпалил я на одном дыхании, чувствуя, как до самых ушей заливаюсь краской – признаться в этом неожиданно оказалось труднее всего прочего.

Казалось, из его взгляда мигом улетучилась тяжесть – вместо этого Кемисэ внезапно притянул меня к себе, и неловкое движение правой руки смахнуло наземь мою неоконченную работу, вновь превратив её в груду прутьев – но я и не думал возражать, утонув в поцелуе, столь же глубоком и безмолвном, как отсекшие нас от всего мира снега.


***

Жизнь успела войти в свою колею: в доме старосты по-прежнему не скупились на угощение для гостей, так что я знай себе отъедался на чужих хлебах, стараясь по мере сил подсобить по хозяйству, хоть меня всякий раз уверяли, что в этом нет нужды. Как и прежде, время от времени я выходил из дому – то на реку, то за дровами, то по делам, то просто поболтать, только теперь я брал с собой твердынца, к присутствию которого рядом со мной мало-помалу привыкли все жители. При этом он набирался новых слов, старательно пытаясь говорить на моём родном языке – остальным стоило немалого труда не посмеиваться над его уморительными ошибками, я же, не чинясь, заливался хохотом, впрочем, ничуть не обижавшим Кемисэ – он тотчас присоединялся ко мне, хоть и не понимал, что меня так насмешило.

Его рука также крепла день ото дня, что не могло не радовать меня – и, конечно, Дару, который вместо былых мрачных предзнаменований принялся вещать о том, как важно не останавливаться на достигнутом, так что вскоре Кемисэ под моим присмотром и рубил дрова, и пытался шить, и портил мои баклуши – впрочем, парочку его уродливых творений я, подвергнув осмеянию, припрятал на дно сумы. Пытался он и орудовать мечом – хоть от меня не укрылось, как, сделав пару пассов, он досадливо тряхнул головой, переложив клинок в левую руку.

Ходили мы и на зимнюю охоту – впрочем, от охоты было одно название: из-за Кемисэ я не решался заходить далеко, да и он по пути то и дело застывал, принимаясь оглядываться, словно попал в бог весть какое чудесное место; он так подолгу рассматривал пучки сухой травы, наросты льда на берегах упрямо журчащего ручья и сплетение безлистных ветвей на перламутрово-сером небе, что я принимался подпрыгивать на месте, хлопая в ладоши, чтобы не замёрзнуть – а иногда, не выдержав, дёргал за ближайшую ветку, и висящая на ней шапка снега валилась твердынцу за шиворот – а то и на запрокинутое лицо. После этого мы ударялись в детскую возню, закидывая друг друга снегом и валяясь по земле – а потом отогревались, кутаясь в одну доху у разведённого на скорую руку костерка.

Я так свыкся с этим неспешным монотонным течением жизни, что и думать забыл о том, что когда-то оно должно прерваться – и полагал, что Кемисэ разделяет мои чувства.

Однако как-то за утренней трапезой он неожиданно предложил:

– Я тут подумал… Может, нам и правда отправиться в Гран?

Я вопросительно воззрился на него, опустив ложку.

– Помнишь, ты собирался – перед тем, как мы обнаружили засаду? – добавил он.

– Тогда мне показалось, что тебе эта идея не особо по нраву, – бросил я, отправляя в рот новую ложку каши: при воспоминании о том, как обычно безропотный Кемисэ неожиданно взбеленился, убежав в ночь, у меня не возникало идеи предлагать это ему снова.

– С тех пор немало времени прошло, – возразил он. – И многое переменилось.

– Ну что же, почему бы и не Гран? – рассудил я. – В любом случае, в путь мы отправимся не раньше весны…

– Зачем же ждать весны? – вновь удивил меня Кемисэ. – Я уже вполне поправился.

– Не пойму, тебе со мной тут плохо, что ли? – не без обиды заявил я.

– Нет, но… – тут же смешался Кемисэ.

– Понял я, – ворчливо отозвался я. – Тебе не терпится увидеть Эгира – то-то ты его давеча вспоминал. Меня ему уже недостаточно…

Кемисэ в ответ лишь рассмеялся – и один этот беззаботный смех, вырвавшийся из самой глубины существа, подобно весёлому лесному ключу, утолил все мои тревоги и опасения. Поймав мою ладонь, он поцеловал её тыльную сторону, заверив:

– Мы туда только заглянем, а потом сможем отправиться, куда пожелаешь. Как тебе такой зарок?

Я в ответ поцеловал его в чистый лоб, напоследок припечатав:

– Кесекуса [Непоседа] [2].


***

В тот день, пока я ходил к реке стирать, Кемисэ вышел во двор, так что, вернувшись, я вновь застал его тренирующимся с мечом. Не желая упускать возможность насладиться подобным зрелищем, я поставил лохань на землю, опершись о калитку – и вскоре обнаружил, что за твердынцем, помимо меня, украдкой наблюдает немало любопытных глаз. При этом я в который раз поймал себя на мысли, что меня коробит подобное внимание, но было бы чересчур себялюбиво любоваться чем-то столь прекрасным в одиночку.

Так я думал до того момента, как из дому вышли те двое раненых в сражении у моста – похоже, они сами не ожидали наткнуться на твердынца, поскольку застыли в немой оторопи. Кемисэ, который, казалось, прежде не замечал безмолвных наблюдателей, мигом замер, опустив меч, и уставился на них неподвижным взглядом.

– Так этот мозгляк нас всех и уделал? – вырвалось у однорукого. В его голосе слышалось лишь подлинное изумление, однако никогда не знаешь, как быстро человек от удивления может перейти к озлобленности, так что я переместился, как бы невзначай остановившись между ними и Кемисэ. Однорукий сделал несколько шагов, огибая меня, и восхищённо бросил: – Тощий, что твой полоз, но и такой же юркий!

Второй, хромой, также сделал шаг к нему, бросив:

– Да из какого ты пекла вылез, эрдёг [3]?

Тут я не удержался: подскочил к нему и толкнул в грудь, совсем позабыв, что имею дело с воином – а рядом находится его приятель, пусть и однорукий, но куда более опытный.

– А вы откуда взялись на нашу голову, черти? У нас с вами не было никакой дурной крови – однако вы собирались нас всех перебить! Посмеешь оскорбить господина – голову оторву, ясно тебе? – последние слова я выкрикивал, отчаянно вырываясь – кто-то оттаскивал меня от замахнувшегося воина, а руку того, в свою очередь, перехватил его товарищ; потом я уже не мог их видеть, потому что их заслонил серый плащ Кемисэ.

Сам Дару, видимо, отлучился, потому что наводить порядок принялся старший сын, Сорвош [4], который меня и удерживал. Перво-наперво он накинулся на двух воинов:

– Вас пустили под этот кров с условием, чтобы никаких свар – хотите, чтобы вас тотчас выставили? – потом досталось и мне: – Ну а ты куда лезешь? Тоже мне, вояка!

Уж не знаю, понял ли Кемисэ хоть что-то из нашей перебранки, но он заслонил меня собой, заявив:

– Не трогайте его.

Сорвош мигом угомонился, переменив тон:

– Простите за беспокойство, господин Нерацу. Эти люди вас больше не потревожат. – Сердито зыркнув на меня напоследок, он развернулся к раненым – хромоногий угрюмо бурчал:

– Кинулся на меня, будто дикий пёс…

– Ты-то хоть на рожон не лезь, – тихо увещевал его однорукий, уводя со двора.

– Я прослежу за тем, чтобы они больше не попадались вам на глаза, простите за недосмотр, – добавил Сорвош, оглядываясь по сторонам, и мне пришло на ум, что кое-кто из домочадцев нынче получит выволочку. – Изволите вернуться в дом?

Кемисэ коротко кивнул, и мы прошли к себе. Не зная, какое впечатление произвело на него это столкновение, я не спешил его тормошить. Твердынец довольно долго сидел в молчаливой задумчивости, отчего мне показалось, что он не на шутку расстроен. Пытаясь его подбодрить, я повторил слова Сорвоша:

– Больше они тебе не попадутся, будь уверен. – Не дождавшись ответа, я добавил: – Спасибо, что заступился за меня – я, конечно, тоже хорош, мог бы не хлопать глазами, а спровадить их сразу: я-то понимаю, что тебе их видеть вовсе не в радость.

– Знаешь, покидая Твердыню, я до дрожи боялся людей – не знал, можно ли им верить, страшился оказаться в их власти – ведь вас так много, как можно противостоять подобной силе? А когда на нас в первый раз напали, то я даже не успел испугаться: я боялся только за тебя, ведь я думал, что тебя убили. – Совладав с внезапно севшим голосом, он продолжил: – Ну а когда мы собирались на ту битву… то я страшился лишь того, что не справлюсь, ведь эта задача и вправду казалась мне не по плечам. Я… больше не боюсь людей, – медленно проговорил он, подняв на меня глаза. – Тебе не стоит за меня беспокоиться.

Я лишь покачал головой в растерянности:

– Лучше б боялся – я и сам подчас не знаю, чего ожидать от других; куда уж тебе об этом судить…

– Зачем же мне об этом думать, если есть ты? – улыбнулся он, взяв мои ладони в свои – и правая казалась столь же живой и тёплой, как и левая.


***

Дару ничуть не возражал против нашего отбытия – сказать по правде, мне показалось, что я заметил в его взгляде облегчение, когда он согласно кивнул. Его можно было понять: всё же никогда не знаешь, чего ожидать, когда столь знатный господин живёт под твоим кровом. Тут и не ведаешь, откуда ждать беды: то ли кто-то точит на него зуб, то ли с ним самим что-то приключится, ну а твердынцы едва ли станут разбираться, кто виноват. Но сборы, само собой, займут некоторое время – по крайней мере, маяться бездельем мне больше не придётся. Теперь я дни напролёт бегал по деревне, выспрашивая, торгуясь, таская припасы взад-вперёд – вскоре они уже заняли изрядную часть амбара Дару, но, само собой, тот не жаловался.

Больше всего меня занимал вопрос, где раздобыть добрую повозку: в конце концов, пополнить припасы мы всегда сможем, заменить лошадь при необходимости – тоже, а вот с повозкой рисковать бы не хотелось: всё-таки ей предстоит стать нам домом на ближайший месяц, если не дольше. Обозрев все имеющиеся телеги, возки, арбы, с которыми хозяева готовы были расстаться, я пришёл к мысли, что придётся справить новую, с чем и пошёл к кузнецу. Тот сразу сказал, что времени это займёт не менее полудюжины дней, но он сделает всё в лучшем виде – похоже, он уже обсуждил этот вопрос со старостой, поскольку даже не заикнулся об оплате, а также сам рассудил, что в крытую повозку зимой нужна и жаровня, которую он сразу туда и установит.

Что до платы за припасы, повозку, лошадь и прочее потребное в пути, то Дару дал мне понять, чтобы я не беспокоился о расходах. На это я заверил, что непременно рассчитаюсь, если окажусь тут раньше, но пока что мне подобная помощь была очень даже кстати: хоть одни побрякушки Кемисэ, которыми он украшал Инанну, на мой взгляд, стоили целого состояния, но я, само собой, не собирался что-либо просить у него, а денег, полученных от Вистана, на всё про всё хватило бы в обрез.

По правде говоря, я покамест не слишком задумывался о дальнейших планах – все они сводились к тому, чтобы потратить честно заработанные деньги, а потом искать, где бы их раздобыть. Что касалось Кемисэ, то насчёт него я тоже предпочитал не загадывать: покуда он пожелает оставаться рядом со мной, я буду последним, кто станет донимать его помыслами о будущем.


***

День отбытия подошёл незаметно. Проститься с нами на двор вышли все домочадцы Дару. Напоследок талтош изрёк, глядя в сторону:

– Тот, кто вынес испытание голодом, не всегда сдюжит испытание золотом. Не сходи со своего пути, коли вступил на него.

– Золото-то у меня не засиживается, так что и беды от него не будет, – усмехнулся я в ответ. – И вам побольше золота и поменьше голода, деток и достатка.

Поблагодарив хозяина с хозяйкой за гостеприимство, я залез на козлы, протянув руку Кемисэ, но тот застыл на месте. Пару мгновений спустя он подошёл к талтошу и, склонившись, взял его за руку, прижав тыльную сторону кисти к своему лбу, после чего забрался на козлы, усевшись рядом.

За воротами нас уже провожало полдеревни: видимо, все, кто не успел надивиться на твердынца за время его пребывания, спешили восполнить это упущение. Кемисэ молча глядел по сторонам, пока мы не выехали за переделы Керитешфалу, и я не спешил прерывать молчание: меня самого одолевали думы, которые всегда накатывают в начале пути – светлые и грустные, отвлечённые и самые приземлённые – вроде того, какую погоду сулит небо и где ближайшее место для ночлега.

– Голодом и золотом, – рассеянно повторил я последние слова Дару, обратившись к Кемисэ: – Ну а ты преодолел испытания и тем, и другим – так, выходит, тебе больше нечего бояться?

Вместо того чтобы ответить на шутку, Кемисэ лишь отвернулся, поджав губы: даже проведя с ним столько времени, я до сих пор не мог угадать, как он отзовётся на то или иное походя брошенное слово.

– Я хотел сказать, что тебе правда есть чем гордиться, – добавил я, полагая, что он неверно меня понял. – Ты ведь вырос в неге, но при этом преодолел все испытания с такой стойкостью, что сделает честь любому бедняку.

– Знаешь, когда я в детстве падал или что-то болело, – наконец заговорил он, – то мой приёмный отец приговаривал: «Перетерпеть боль – невелика беда; жить с ней – вот настоящее испытание». – Взглянув на меня, он, видимо, догадался, что я ничего не понял из его слов, так что пояснил: – Я хочу сказать: сейчас мне кажется, что это здорово – жить вот такой, простой жизнью, научиться самому добывать себе хлеб, а если временами придётся голодать и мёрзнуть – то это не в тягость; но вырасти я в бедности, наверно, заговорил бы иначе.

Не на шутку задумавшись над его словами, я бросил, подстёгивая лошадёнку:

– Ну, знаешь, каждый может судить лишь о той жизни, которую прожил сам – и если считает, что она дурная, то он сам дурак. Ведь какая бы она ни была ему дана – жизнь есть жизнь. – Помедлив, я спросил: – Как считаешь, глупость сказал?

Но Кемисэ лишь качнул головой, едва заметно улыбнувшись.

– Так мой отец говорил, – признался я тогда. – Когда товарищи жаловались: мол, что за жизнь такая собачья, то неурожай, то мор – родиться бы господами, век не пришлось бы горевать, отчего ж нам досталась столь жалкая доля? – помедлив, я добавил: – Сам-то я никогда не жалел, что родился пастухом – но ведь я был ребёнком, а значит, не знал невзгод и горестей, все они доставались на долю родителей – так что и сам едва ли могу судить об этом.

Вместо ответа Кемисэ опустил голову мне на плечо, а спустя какое-то время, приподнявшись, припал к губам, закрывая весь обзор.

– Постой, – отстранил я его, натягивая поводья, и, когда лошадь встала, повернулся – чтобы больше ему не препятствовать.


Кемисэ

Прежде Дару не раз говорил, что до весны мне не стоит пускаться в путь, однако не противится нашему раннему отъезду.

– Вы и впрямь сильно окрепли после этого вашего похода, – не без удивления замечает он. – Хоть я по-прежнему считаю, что зимнее путешествие для вас не самая удачная идея, однако верю, что с Ирисом вам не грозит сгинуть по дороге.

Я лишь киваю, пряча улыбку: стыдно признаться, какое наслаждение мне дарит мысль о том, что я и вправду могу положиться на него почти во всём, хоть на время оставив тревожные мысли о будущем.

Однако это блаженное состояние духа разрушает следующий же вопрос Дару:

– Разумеется, вы можете сказать, что это не моего ума дело… но что вы собираетесь делать дальше?

Воздух в груди мигом смерзается в ледяной ком – я не знаю, что сказать на это.

– Для себя я всё решил, – наконец отвечаю я. – Но я не могу решать за него.

– Но ведь он по-прежнему ничего не знает?

– Он и не желает этого знать, – потупившись, признаю я. – Я не стану отягощать его этим, пока он сам того не захочет.

– Не мне вас судить, – качает головой Дару. – Вы избрали нелёгкий путь. Но далеко не всегда торная дорога ведёт в верном направлении. – Он собирается выйти, но я останавливаю его:

– Постойте… Я хотел сказать… – подобные вещи всегда вызывали у меня неловкость: ведь никогда не знаешь, не обидишь ли кого-то своим непродуманным даром. – Я желал бы… – продолжаю я, когда староста замирает – теперь-то выбора нет, надо закончить. – Ваш мост, тот, что рядом с хижиной… Я понимаю, что восстановить его стоит немалых усилий, но для путников, которых утомили горные тропы, он послужит верным путём к теплу и отдыху… Не могли бы вы позаботиться о том, чтобы наладить переправу, а также – чтобы в том доме всегда были припасы? – Закончив с этой речью, я тотчас лезу в суму, чтобы извлечь оттуда несколько золотых подвесок: – Прошу принять это за труды.

Как оказалось, я напрасно боялся отказа: рассмотрев драгоценности с задумчивым видом, талтош ответил лишь:

– Ваша щедрость воистину делает честь вашему славному имени. Можете быть уверены, что ваша воля будет исполнена в точности. – После этого, помедлив, он добавил: – И, само собой, вы можете вернуться сюда в любое время, когда бы вам ни заблагорассудилось – вас всегда будет ожидать тёплый приём.

Конец первой части


Примечания авторов:

О голоде и золоте – венг. Aranyról és éhségről (Араньрул эйш эйшэйгрул).

Мы хотели назвать эту главу «Никто не хочет думать о будущем», но передумали :-)

[1] Шишак – cтаринный шлем, заканчивающегося острием – шишом, вершина которого обычно увенчивалась небольшой шишкой. В русском языке появляется с XVII в., считается заимствованным из венгерского – sisak.

[2] Непоседа – венг. keszekusza.

[3] Эрдёг – венг. Ördög – чёрт, дьявол, правитель Подземного мира, бог смерти, болезней и зла. Вместе с Иштеном создал мир (в особенности всякие злокозненные вещи, вроде блох и комаров).

[4] Сорвош – венг. Szarvas, от слова «szarv» – рог.


Следующая глава

Ad Dracones. Глава 37. Обещание – Fogadalom (Фогодолом)

Предыдущая глава

Это – версия главы с рейтингом NC-17 (для читателей, достигших 18-ти лет), глава с рейтингом R размещена здесь.

Ирчи

Наутро за завтраком я сообщил:

– Пожалуй, нам пора спускаться в деревню. Если сейчас выйдем, то к вечеру поспеем: спускаться-то сподручнее.

– Как, уже? – разочарованно отозвался Кемисэ.

– Так ведь еда, которую мы с собой прихватили, заканчивается, – не мудрствуя лукаво, поведал я. – А зимой тут не особо что раздобудешь, как ты, наверно, уже понял…

– Может, хотя бы пару дней ещё? – пригорюнился он.

Глядя на его расстроенное лицо, я не выдержал:

– Ну ладно, ещё один день, а завтра встанем пораньше – и в путь. Можем потом сюда вернуться, если это место тебе так полюбилось, – попытался подбодрить его я.

читать дальшеКазалось, он наконец смирился с неизбежным: во всяком случае, разговоров об этом больше не затевал. Я уж думал, что назавтра он опять начнёт канючить: останемся, мол, ещё на день – и потому украдкой отложил немного крупы и сушёного мяса на завтра, чтобы не маяться голодом, если что – однако Кемисэ полдня ходил за мной, требуя участия во всех делах, что мне было и на руку: чем больше он будет работать, тем скорее поправится его рука – а потом вышел на улицу, пока я возился с очагом. Я успел выгрести золу, намыть полати и стол: не оставлять же после себя грязь – и вновь развести огонь, а он всё не показывался. Выходя на улицу, я ожидал увидеть Кемисэ притулившимся где-нибудь в уголке и наверняка до чёртиков замёрзшим, однако моим глазам предстала совершенно иная картина.

Застыв словно бы в невероятно длинном шаге, Кемисэ медленно водил зажатым в вытянутой руке мечом, будто осваиваясь с его длиной и весом; внезапный выпад в другую сторону – и тонкий свист разрезаемого воздуха, в котором меч оставил мимолетный росчерк, подобный замысловатым греческим буквам. Ещё несколько шагов в сторону – и вновь неожиданный разворот: лишь взметнувшиеся полы одежд свидетельствовали о том, что только что их владелец находился в совершенно ином месте.

Я так и прирос к притолоке, заворожённый неописуемой красотой этих движений, то плавных, будто в густой патоке, то столь стремительных, что глаз не успевал их отследить. Казалось, я даже начинал слышать мелодию, которой подчиняется этот странный танец – её непривычный, чужеродный ритм настолько завораживал, что руки так и норовили приподняться, повторяя порхающие движения, из-за чего непросто было устоять на месте. Очередной шаг внезапно перешёл в стремительный полёт – меч повторил его дугу, словно сверкающее перо сказочной хищной птицы – и приземление вышло неожиданно бесшумным, словно и впрямь коснулись земли когти, чтобы тотчас оторваться от неё вновь – вместе с моим восхищённым взором.

Внезапно на ум пришли слова Дару: «Дракон без крыла – жалкое зрелище», и в глазах защипало. Земля воистину осиротела бы, лишись она подобного совершенства.

Казалось, Кемисэ вовсе не замечал меня, однако, сделав ещё пару выпадов, он остановился, смущённо бросив:

– Я слишком давно не брал в руки меча, и левой рукой это несподручно.

Чувствуя, что никакие слова не смогут передать моего восхищения, я взял его за руку, потянув в сторону хижины: хоть на мили вокруг не было ни одного наблюдателя, при свете дня под открытым небом мне было как-то неловко.

Внутри я велел ему:

– Обопрись о стену.

Он подчинился, всё ещё не понимая моего замысла. Я же проворно опустился на колени, раздвинув полы его халата и распустив пояс. Поражаясь тому, как же быстро он возбудился, я опустил ладони на его бёдра и провёл языком по горячей плоти, обхватив её губами. Много времени не потребовалось: вскоре меч, всё это время зажатый в руке Кемисэ, с тихим звоном упал на земляной пол. С усилием сглотнув вязкую жидкость, я прижался лбом к его подрагивающему животу, а затем, подняв глаза, поведал:

– Я ведь тоже кое-что тебе задолжал. Не думал, что я когда-то увижу что-то столь же прекрасное.

Опустившись на колени рядом со мной, Кемисэ обвил мои плечи руками:

– А я не думал, что когда-нибудь встречу подобного тебе.

– Да таких как я пруд пруди, – не удержавшись, фыркнул я.

– У нас есть поверье, – неторопливо начал он, не размыкая рук, – что у каждого есть тот, кого при рождении ему предназначили звёзды. И те, что занимаются подсчётом подобных союзов – самые высокочтимые люди Твердыни, не считая старейшин. – Помедлив, он продолжил: – Но когда родился я, мне не предрекли подобного союза: быть может, от того, что никто не хотел родниться с таким, как я, а может, моё положение было слишком высоким, чтобы подобрать мне равную пару – говорили об этом всякое. Как бы то ни было, теперь я понимаю причину: предназначенного мне не было в стенах Твердыни.

Чувствуя, что я должен что-то ответить на подобное признание, я сказал:

– Я тоже считаю, что для меня большáя удача повстречать тебя – прежде я ни о чём подобном и мечтать не мог.


***

Этой ночью мы в последний раз могли предаваться любовным утехам, не сдерживаясь, и я не преминул воспользоваться этой возможностью. Теперь я уже не смущался под взглядами Кемисэ: похоже, единственное, что его заботило – сорвать как можно больше цветов с этого луга, пока есть возможность, если мне дозволено так выразиться. Судя по его с трудом сдерживаемому нетерпению можно было подумать, что он и впрямь боится не дожить до завтра – или что я растаю, словно утренний туман, что ли.

На сей раз я намеренно сдерживал пыл Кемисэ, приговаривая: «Не торопись» – лишь когда мы оба разделись, я лёг на спину, уложив ноги ему на плечи – тем самым я повторил ту самую сцену из своего сна, и щёки вновь залил жар – то ли стыда, то ли возбуждения. Уже не путаясь в растерянности, Кемисэ обнял моё бедро и шёпотом спросил:

– Пора?

Я кивнул и, нащупав пальцы его правой руки, потянул к своему животу.

Толкнувшись в меня, он сделал паузу, чтобы убедиться, что я приму его без боли, и я нетерпеливо поторопил его:

– Давай, давай!

Наращивая темп, Кемисэ принялся целовать мою коленку и внутреннюю сторону бедра, затем, склонившись, подложил ладонь мне под затылок и, приподняв мою голову, припал к губам. Целуя меня, он наращивал темп, заставляя меня прижимать бёдра к животу. Чувствуя, что он близок к разрядке, я опустил руку на собственную плоть, чтобы не отставать, сплетая свои пальцы с его пока ещё слабыми, но уже обретшими уверенность. Неожиданно Кемисэ заговорил на каком-то гортанном наречии – хоть убейте, я не мог понять ни единого слова, кроме «Нерацу», раскатившегося по его нёбу почти животным рыком, который словно воочию сотряс все мои внутренности – и я неожиданно для себя самого вскрикнул, свалившись с головокружительного обрыва восторга. Он продолжал говорить, и звуки его голоса, неожиданного ставшего грубоватым и низким, пробирали до костей, отдаваясь в расходящихся по телу волнах наслаждения. Выкрикнув последнее слово в каком-то исступлённом неистовстве, он излился сам, на миг застыв ослепительно-красивой дугой в тёплых отсветах, золотом скользящих по шелковистой коже.

Когда он вышел из меня, я, поймав его прядь, сказал:

– Теперь ты должен объяснить мне, что ты только что говорил.

– Как будет «любимый»? – повторил он тихим голосом, к которому вернулась привычная мягкость.

– Он ещё и торгуется, – проворчал я, переворачиваясь на живот в мнимой обиде. Кемисэ без слов улёгся сверху, целуя мою спину: этот хитрец уже успел уяснить, что таким образом от меня можно добиться почти чего угодно – и всё же не этого незамысловатого слова, которое я давным-давно слышал от одного человека, и потому не желал слышать вновь.


Кемисэ

В первый раз мои движения сковывала робость – я пуще всего на свете боялся, что он отвергнет меня, неловкого и неумелого, нежеланного даже для собственной семьи, которого оттолкнули самые близкие и любимые люди.

Однако он не отвернулся от меня, раскрыл мне объятия, обдав добротой и теплом, коими одаривает всех – и в этой щедрости кроются и моё счастье, и моя беда. Он не обещает – но и не требует; не пускает за ему одному ведомый порог – но не страшится тьмы, что клубится за моим; он едва ли захочет пожертвовать ради меня хотя бы малой долей своей нынешней жизни – но разве я могу отплатить ему чем-то равноценным? Да и, глядя правде в глаза, так ли это важно, пока он рядом, такой близкий и тёплый, то колючий, то заботливый, то напористый, то уступчивый сверх всякой меры?

Чувствуя, как от прикосновения его горячей кожи к моим плечам, груди, бёдрам, поток крови разгоняется по жилам подобно лаве, я приникаю ладонями к этому жару и устремляюсь вперёд, к самому сердцу этого тепла, обжигающему и пульсирующему, словно легендарный вихрь в огненных недрах, из которого по преданию вылетел наш первородный предок. Постепенно поддаваясь его зову, растворяясь в нём, я чувствую, как что-то стремительно растёт и ширится в груди, словно внезапно лопнул тугой повод – я всегда думал, что, оторвавшись от своих сородичей, преступив их незыблемые законы, я перестану быть таким, как они, перестану быть собой – но только теперь я по-настоящему ощущаю свою принадлежность к своему роду – и кажется, что судорожно вывернутые плечи кричат о жажде полёта.

Поддаваясь рокоту, что исходит из самых глубин этой запрятанной прежде сущности, я, едва сознавая это, начинаю произносить слова клятвы – не свадебной, нет, но той, что приносят уверившиеся в вечной любви друг к другу, принимающие чужую душу за свою собственную:

– Раздуй моё пламя,

Развей мою тьму,

Наши сплавились судьбы –

Без тебя я обломок.


Даже в детстве, когда, читая про себя эти слова, я проводил по строчкам пальцами, в душе нарастал странный трепет – смутное предчувствие будущего парения, подобное отдалённым раскатам грома.

Чтобы понять всю жестокость этой клятвы, надо быть твердынцем – ведь её слова необратимы, после того, как они были произнесены, никому не под силу разорвать эти узы – даже тем, кто принёс обет. Сколько таких обломков мне доводилось видеть в жизни – и всё же недостаточно, чтобы по доброй воле сделаться одним из них?

Потому даже сейчас, в момент близящегося экстаза, превыше всего мне хочется крикнуть: «Не оставляй меня! Не причиняй мне увечье, в сравнении с которым отсохшая рука не стоит даже упоминания!» – но я знаю, что не могу этого сделать, ведь Дару был прав: слова вяжут крепче любой верёвки, потому вместо этого я упорно твержу:

– Развей мою тьму…

Мустре сутэ нерацу …
[1]


Ирчи

Мы вышли ещё затемно, чтобы поспеть до сумерек. Прошлым вечером заметно потеплело, и по земле стелился сырой туман, огибая кочки и собираясь в ложбинах молочными лужами. Едва мы сделали пару десятков шагов, как Кемисэ обернулся, глядя на оставленное нами пристанище – так смотрят на родной дом, который навсегда покидают ради дальних краёв. Я не торопил его – казалось, что я знаю мысли, которые посещают его в этот момент: «Вот место, где я пережил самые счастливые мгновения своей жизни – буду ли я так счастлив где-нибудь ещё?» Неожиданно и совершенно не к месту мне вспомнилось, как я сам убегал из дома – и при этом не обернулся, о чём жалею до сих пор.

Не говоря ни слова, я взял Кемисэ за руку, и он благодарно пожал мои пальцы, двинувшись следом.

– У нас так говорят, – бросил я, щурясь в сумерки, чтобы не пропустить хлещущие по лицу ветки, – что тот, кто заходил за грань смерти, свободен от воли судьбы: все руны, что предрекали его жизненный путь, стёрты, так что впредь он сам может сызнова писать всё, что ему заблагорассудится.

– А у нас говорят, что воля судьбы – в твоей крови, – тихо отозвался Кемисэ. – Потому, сколько от неё не беги, ты не сможешь убежать от самого себя.

– Что ж, своя кровь дурного не посоветует, – неуклюже пошутил я. – Всяко лучше прислушиваться к ней, чем к досужим домыслам. Как водится, корчмарь велит – отдохни, мельник велит – намели, кузнец – подкуй, а тебе бы впору стадо выгонять…

– Ну а мне бы хотелось… – начал он и замолчал, осторожно ступая по скользкой тропинке. Так и не дождавшись ответа, я поторопил:

– Чего бы тебе хотелось?

– Да вот так, выйти, идти себе куда глаза глядят и не возвращаться… Я так прежде забредал в горы, теша себя мыслью, что уйду насовсем, а потом… – Он вновь замолчал, и я не удержался от того, чтобы поддразнить его:

– Что, еда заканчивалась?

Кемисэ досадливо вздохнул, явно не оценив шутку.

– Вспоминал о том, что мне не выйти за эти стены, потому что там не ждёт ничего, кроме гибели.

В памяти всплыло его признание о страшных снах, и я понял, что и впрямь выбрал неудачную тему для подтрунивания. Положив руку ему на плечо, я спросил:

– Но теперь-то ты вышел наружу – и как тебе тут?

– Почти как дома, – улыбнулся он, и напряжение мигом спало. – Есть что-то хорошее, есть что-то плохое… Кто-то хочет тебе помочь, а кто-то – убить… Что-то ужасное, а что-то, – он вновь улыбнулся, поднимая глаза, – чудесное.

– По правде, я ожидал признания, что за таким славным парнем, как я, стоило идти хоть за тридевять земель, – бросил я, продолжая дурачиться.

– Стоило, – ухмыльнулся в ответ он. – Но ведь куда лучше, когда сокровище попадается внезапно, чем когда в его поисках приходится одолевать долгий путь?

– Верно, ещё и перехочешь по дороге, – фыркнул я. – Или окажется, что оно не стоило подобных усилий…


***

В деревне Дару встретил нас хмурым:

– Что-то вы там загостились. Я уж думал за вами посылать – не случилось ли чего.

– Господину Ке… Нерацу нужен был отдых, – пробормотал я, поневоле заливаясь краской, представляя, что за картина могла предстать глазам этих посланцев.

– Что ж, надеюсь, он пошёл ему на пользу, – всё ещё угрюмо отозвался Дару, и Кемисэ, уловив смысл сказанного, решительно двинулся к двери, отворив её правой рукой – со стороны казалось, будто она совсем здорова – скрывшись в сенях.

Дару лишь одобрительно кивнул, глядя ему вслед.

Осмотрев раны Кемисэ, талтош сообщил нам обоим, что они успешно зажили и всё, что требуется господину – это отдых и добрая пища. Поспешив исполнить этот наказ, я принёс ужин – хоть сейчас Кемисэ вполне мог бы есть за общим столом, у меня даже мысли не возникло предлагать это: во-первых, общество незнакомцев едва ли усилит его аппетит, а во-вторых, опять будут глазеть на него, будто на заморское чудо, что мне и самому не по нраву.

После еды Кемисэ по-хозяйски обхватил меня за шею, притягивая к себе для поцелуя; я подчинился, но, когда его руки заскользили ниже, шёпотом осадил твердынца:

– Нельзя шуметь – тут же люди за стеной!

Обидевшись, он оттолкнул меня, перебравшись с лавки на полати, и дулся весь вечер, упорно делая вид, что ему без разницы, тут я или ушёл. По правде, меня это лишь позабавило, ведь я чувствовал, что подобная холодность долго не продлится. И правда: когда я улёгся на полати, он, пусть и нарочито уткнулся носом в стенку, все же не велел мне убираться на лавку, а чуть позже, когда я уже начал задрёмывать, всё-таки развернулся и, обняв меня, прижался, чтобы тут же уснуть.

Теперь уже мне не спалось: я гладил заплетённые в тугую косу пряди, вдыхая исходящий от них лёгкий запах сырого леса и дыма, и неожиданно для себя шёпотом затянул ту самую песню, которую некогда пел в палатке, где мы пережидали непогоду:

– Не кручинься, мати, не жалей о сыне,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Я не принесу в наш дом беды отныне

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Пусть лишь дух в ночи я, можешь не бояться,

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…

Коль приду я днём, то сможем мы обняться.

Ох, неужто вижу, вновь тебя я вижу…
[2]

Убаюканный собственным пением, я погрузился в сон, чем-то похожий на предыдущий: словно проникнув за ту глухую стену, я бродил по каменному лабиринту, погружённому в кромешную тьму, и откуда-то издалека долетало заунывное женское пение, тоскливое и зовущее. Какое-то время спустя к нему присоединился мужской голос – низкий и грубоватый, он на удивление искусно вторил женщине. Отчаявшись найти дорогу, я принялся подпевать им – и это неведомо как приближало меня к цели: чем дольше я пел, не прерываясь, тем отчётливее становились голоса. Вот на стенах заплясали отсветы факелов, которые позволили мне разглядеть, что каменные стены испещрены белыми полосами. Коснувшись их, я обнаружил, что это пряди седых волос; тут впереди замелькали пугающе искажённые тени и, преисполнившись неизъяснимого ужаса, я бросился прочь, не разбирая дороги: во тьму, в незнание, в небытие…

Проснувшись, я убедился, что вновь разбудил Кемисэ своим беспокойным сном.

– Прости, – бросил я. – Видимо, мне самому не помешает на ночь принять какой-нибудь отвар, чтобы не крутиться…

– Тебя что-то тревожит, – изрёк Кемисэ – не вопрос, а утверждение. – Не стоит глушить это зельями. – Он вновь улёгся, бросив в потолок: – Иначе эти сны так и будут преследовать тебя, пока ты к ним не прислушаешься.

– Знал бы ты, что за чушь мне снится, – хмыкнул я, – не стал бы так настаивать на этом.


Примечания:

Обещание – Fogadalom – в пер. с венг. «зарок, обет, обещание, решение».

[1] Мустре сутэ нерацу – это фраза из порождённого воображением авторов драконьего языка.

Нерацу – «разящий, поражающий» – все родовые имена твердынцев представляют собой причастия, поэтому оканчиваются на одну букву.

Мустре – «моя», сутэ – «тьма».

[2] Мати – устаревшее «мать», происходит от праслав. mati, от которого в числе прочего произошли чешск. máti, словацк. mať.

Песню, которую поёт Ирчи, можно послушать по этой ссылке.

Эту песню мы позаимствовали из исторического мюзикла «Toldi» композитора Дюла Сарка (Szarka Gyula), композиция «Прощание» (Búcsúzó), слова – из поэмы Яноша Араня «Толди».

Венгерский текст:

Édes anyámasszony, ne féljen kegyelmed:
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Nem hozok a házra semmi veszedelmet,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
Jóllehet, hogy éjjel járok, mint a lélek,
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!
De ha nappal jőnék, tudja, megölnének.”
Jaj, hát látlak ismét! Jaj, hát látlak ismét!


Следующая глава
Страницы: 1 2 3 4 5 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)