Ad Dracones7 читателей тэги

Автор: Psoj_i_Sysoj

Альтернативная история Средневековой Валахии и Паннонии, X век. Семь человек в преддверии зимы идут через перевал. У каждого из них разные цели, но объединяет их одно – желание выжить...

 

Предупреждение: присутствуют отношения между героями одного пола.

 

Рейтинг: NC-17 (есть лайт-версия с рейтингом R по адресу: https://ficbook.net/readfic/7890426 )

 

Наш прекрасный корректор: Екатерина

Ad Dracones. Оглавление

Немного о названии

Часть 1

Глава 1. Благословенные – Áldottak

Глава 2. Столкновение – Ütközés

Глава 3. Начало пути – Az utazás kezdete

Глава 4. Драконьи зубы – Sárkány foga

Глава 5. Танец – Tánc

Глава 6. Вёрёшвар – Vörösvár

Глава 7. Происшествие – Baleset

Глава 8. На распутье – Útkereszteződésben

Глава 9. Беда не приходит одна – A baj nem jár egyedül

Глава 10. Красный снег – Vörös hó

Глава 11. Метель – Hóvihor

Глава 12. Шаг навстречу – Lépés felé

Глава 13. Тепло – Melegség

Глава 14. Руки целителя – Gyógyító keze

Глава 15. Сказки – Mesék

Глава 16. Горечь – Keserűség

Глава 17. Потеря – Veszteség

Глава 18. Голод – Éhség

Глава 19. Сотворение мира – Teremtés

Глава 20. Горячие камни – Meleg kövek

Глава 21. Тот, кто приходит во сне – Álomban járó

Глава 22. Капкан – Csapda

Глава 23. Беглец – Szökevény

Глава 24. Прости – Bocsánat

Глава 25. Колокольчики – Harangok

Глава 26. Железные перья – Vastoll

Глава 27. Имя – Név

Глава 28. Желание – Vágy

Глава 29. Шей – Varrj

Глава 30. Рубеж – A határon

Глава 31. Разные пути – Különféle utak

Глава 32. Узел – Csomó

Глава 33. Игла – Tű

Глава 34. Притяжение – Vonzalom

Глава 35. Трепет – Borzongás

Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe

Глава 37. Обещание – Fogadalom

Глава 38. О голоде и золоте – Aranyról és éhségről

Часть 2

Глава 39. Горбун – Púpos

Глава 40. Разворошить осиное гнездо – Bolygatni a darázsfészket

Глава 41. Как песок сквозь пальцы – Mint a homok az ujjain

Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya

Глава 43. Тень птицы – Madár árnyéke

Глава 44. Вода точит камень – Lassú víz partot mos

Глава 45. Луч света — Fénysugár

Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről

Глава 47. Поступать по своему, слушать лишь себя — A maga feje után megy

 

Экстра 1. Огонёк – Tűz

Экстра 2. Самая лучшая сказка — A legjóbb mese

Экстра 3. Хмель – Ittasság

Экстра 4. Случай на зимней дороге — Eset a téli úton

Экстра 5. Наставники – Tanítók

Экстра 6. Ветерок весенний свищет, Всяка птичка пару ищет — Tavaszi szél vizet áraszt, Minden madár társat választ

Прекрасный витязь : секейские народные сказки / Csinos vitéz - Székely népmesék

Прекрасный витязь : секейские народные сказки / Csinos vitéz - Székely népmesék

 

Автор: Янош Кризо / Kriza János

 

Место и год издания: Budapest, 2017

 

Оглавление:

 

1. Пал Вириту / Viritó Pál

 

 

Ad Dracones. Экстра 6. Ветерок весенний свищет, Всяка птичка пару ищет — Tavaszi szél vizet áraszt, Minden madár társat választ (Товоси сэйл визэт арост, Миндэн модар таршот валост)

Предыдущая экстра

Это — версия главы с рейтингом NC-17 для читателей, достигших 18 лет, глава с рейтингом R находится здесь.

Кемисэ

Первое, на что я обращаю внимание — что эта деревня в сравнении с Керитешфалу совсем небольшая — всего-то с дюжину домов за оградой, окружённых полями. Поскольку ещё не стемнело, охраны у ворот нет и мы с Ирчи, оставив повозку, направляемся к самому большому двору по утоптанному снегу. Этот дом сразу привлекает внимание — в отличие от других, он окружён галереей на резных столбах, на которую ведёт крыльцо, окна изукрашены столь же искусной резьбой — такого у людей мне прежде видеть не доводилось.

Вокруг нас тут же начинается суета, бегают домочадцы и слуги, так что не приходится долго ждать, прежде чем появляется сам хозяин. За то время, что я провёл у людей, я уже успел подметить, что, помимо одежды и манеры держаться, растительность на их лице также немало говорит о статусе: крестьяне в Керитешфалу все как один ходили с бородами, а вот господа познатнее — включая тех воинов, с которыми нам пришлось сражаться — носили усы; будь я посмекалистее, наверно, давно заподозрил бы, что Эгир — не простой слуга. Хозяин же этого дома немало удивляет меня тем, что у него нет ни бороды, ни усов — за всё то время, что я провёл среди людей, я, пожалуй, впервые вижу мужчину, вышедшего из юношеского возраста, со столь чисто выбритым лицом. Возможно, именно благодаря этому так выделяются его полные яркие чувственные губы, на которых застыла приветливая улыбка. Необычайно шелковистые прямые волосы мужчины заплетены в свободную косу.

читать дальшеОкинув меня удивлённым взглядом, хозяин в ответ на приветствие Ирчи замечает:

— А я, как увидел твою белобрысую макушку, уж решил, что Тивадар [1] приехал.

— Да нет, хозяин Эсеш [2], я нынче с другим господином, — отвечает Ирчи, спеша меня представить: — Это — благородный господин Нерацу Кемисэ из Эрдея.

— Приветствую молодого господина, — обращается Эсеш уже ко мне и приглашает нас в дом. — Значит, решили повидать столицу? — спрашивает он, устремив на меня внимательный взгляд, и я, растерявшись, ограничиваюсь кивком. Тогда он вновь поворачивается к Ирчи: — Да, помнится, когда я в последний раз виделся с Тивадаром, он упоминал, что ты, вроде как, подался на заработки за горы — и как посмотрю, успешно? — в его голосе слышится лёгкая насмешка, и у меня поневоле появляется мысль, что этот господин мне не нравится.

— Не жалуюсь, — как ни в чём не бывало отвечает Ирчи. — Многие хотят перейти горы, направляясь из Эрдея в Паннонию и обратно — тут-то я им и пригождаюсь. Только вот зимой приходится сидеть без дела, но на этот раз мне повезло — попался тот, кому срочно нужно в столицу.

Судя по тому, как Ирчи ни словом не обмолвился о том, что изначально хотел вести сюда совсем других людей, равно как и о том, что я сам собирался отнюдь не в Гран, я понимаю, что и мне лучше об этом помалкивать.

После этого Ирчи спрашивает:

— Свободна ли у тебя та большая комната?

— Да уж коли не была бы свободна, для тебя место всегда найдётся, — широко улыбается хозяин.

Обстановка внутри дома также сразу обращает на себя внимание: хоть дом Дару тоже можно было назвать зажиточным, здесь на каждом шагу попадаются вещи, которых в Керитешфалу отродясь не видывали: кованые и резные сундуки по стенам, лавки и кровати застелены цветастыми коврами, в углу стоит резная прялка, белёная печь расписана затейливыми узорами; а когда нас усаживают за стол, то перед нами кладут не простые, деревянные, а серебряные ложки, еду подают в медной посуде, выкладывая на расписные блюда, вино и мёд подливают из чеканных кувшинов — так что я впервые чувствую себя за столом почти как дома.

— Это лишь бледная тень того, что ждёт вас в Гране, — заметив, как я глазею на все вокруг, говорит мне хозяин — сам он вышел к столу не в той одежде, в которой встретил нас у ворот, а в халате из узорчатой красной парчи — то ли желая тем самым поразить воображение приезжего из захолустного Эрдея, то ли у них всегда так принято встречать гостей.

— Господин Нерацу повидал и не такое, — подмигивает мне Ирчи. — Вот и даётся диву, как это в двух шагах от столицы такие знатные господа ютятся в подобных лачугах.

При этих словах я вскидываю взгляд на Ирчи, соображая, правильно ли разобрал его слова, затем — на хозяина, ожидая, что тот разгневается на подобные речи; однако Эсеш в ответ лишь хохочет:

— Сам-то, как посмотрю, в царских хоромах вырос, раз воротишь нос от моей лачуги! Недаром Тивадар про тебя говорит: у этого щенка острые зубы! — я же поневоле задумываюсь, кто же такой этот человек, за которого меня приняли при нашем появлении.

Оглядывая домочадцев хозяина, я сразу замечаю женщину со светлыми волосами — проходя мимо Ирчи, она улыбается ему, словно давно потерянному родичу.

За столом за меня всерьёз принимается любопытствующий хозяин:

— Я слышал, что на востоке знатные господа всеми силами избегают солнечных лучей, чтобы сохранять идеальную белизну кожи. Но прежде то были лишь рассказы — а сегодня мне наконец удалось воочию увидеть кожу белую, словно молоко! Что до нас, то мы так сроднились со степью, что и наши руки и лица прокоптились, будто днище походного котла…

Я поневоле смущаюсь, но не успеваю объяснить, что вовсе не стремился к подобной белизне — сколько бы времени на солнце я ни провёл, от этого цвет моей кожи ничуть не изменится.

— Подобная белизна и впрямь требует необычайной заботы, — когда Ирчи говорит это, его улыбка кажется почти хищной. — Такую не каждому доверишь. — С этими словами он на мгновение касается моего локтя лёгким, почти неощутимым движением.

В этот момент я начинаю сомневаться, что правильно понял смысл его слов, и пока я ломаю над этим голову, мне успевают задать с полдюжины других вопросов, так что в итоге мне приходится оборачиваться к Ирчи с немым призывом о помощи: как я могу ответить, откуда я родом и чем занимается моя семья?

— Господин Нерацу пока что не слишком хорошо говорит на нашем языке, — поясняет Ирчи. — Его родной язык — ромейский.

— Ромейская речь — услада для уха, — замечает Эсеш. — Жаль только, возможности освоить её у меня не было — вот кабы тут появился тот, кто готов меня обучить…

— С нами вместе из Альбы-Юлии шёл один молодой учитель, — решаюсь ответить я. — Он охотно делился знаниями, так что наверняка взялся бы вас обучить…

— Это уж точно, — со смехом подхватывает Ирчи. — Наверно, для него это было бы куда интереснее, чем обучать молодого балбеса, к которому его направили…

— И как же зовут этого учителя? — заинтересованно переспрашивает Эсеш. — Быть может, он остановился поблизости отсюда?

— Насколько мне известно, сейчас он и впрямь недалеко; он в самом деле на редкость сведущ в науках и лучшего собеседника на свете не сыскать — да вот жалость, он хром и горбат…

— Это и впрямь прискорбно… — пробормотав это, наш хозяин будто бы вовсе теряет интерес к данному вопросу; я же не могу взять в толк, отчего Ирчи с трудом сдерживает смех.

После этого, к моему немалому облегчению, разговор переходит на наше путешествие — разумеется, всего мы поведать не можем, однако в этом кратком, но красочном рассказе находится место и метели, и столкновению с медведем, и то, как Ирчи едва не застрелили, когда он погнался за зверем, и как после этого нам пришлось поголодать, оставшись без провизии. Ирчи то и дело дополняет мои слова красочными описаниями и смешными замечаниями, обильно пересыпая ими мою корявую речь.

— После того, как вы натерпелись в пути, грех не позволить вам как следует поесть и отдохнуть, — наконец заключил Эсеш. — Хватит работать языками — поработайте ложками!

Я спешу последовать желанию хозяина, чувствуя, что и впрямь изрядно проголодался — этот коротенький рассказ будто стоил мне нескольких часов тренировок с мечом.

Несмотря на богатое окружение, угощения всё те же, что и в обычных крестьянских домах — мясная похлёбка, тёплые лепёшки из печи, заквашенные на зиму овощи. Когда мне наливают хмельной мёд, я слегка пригубливаю, а после лишь делаю вид, что пью — ведь я отлично помню, чем закончилась моя невоздержанность в выпивке в прошлый раз.

За столом собралось столько людей, которые рады поговорить за едой, что стоящий в воздухе гул начинает меня утомлять. В какой-то момент я, поддавшись усталости, опираюсь щекой на ладонь и прикрываю глаза.

— Господин-то твой, чай, захмелел? — спрашивает хозяин.

— Тише, — шикает Ирчи, отодвигаясь от меня. — Пусть отдыхает. А Тивадар-то нынче в Гране? — вполголоса обращается он к хозяину.

— Надо думать, — так же тихо отзывается он, но мне отчётливо слышно каждое слово. По счастью, я уже научился достаточно хорошо понимать, что говорит Ирчи на родном языке, чтобы улавливать смысл их беседы. — Тут ведь тебе и королевский суд, и Рождество — пусть у нас его так не празднуют, но всё же тьма народу съезжается в Гран, так что и Тивадар своего не упустит. Собираешься его повидать?

— Это уж как придётся, — уклончиво отвечает Ирчи.

— Ладно тебе, ты же знаешь, как рад он будет тебя видеть, — ворчливо замечает Эсеш. — Уж доставь ему удовольствие — он так о тебе печётся.

— То-то всякий раз жалуется, что я так ему глаза намозолил — век бы меня не видал, — тихо усмехается Ирчи.

— Ты это не бери в голову, — заверяет его хозяин. — Просто старина Тивадар не из тех, кто умеет принимать заботу о себе; будь это не так, то, наверно, не случалось бы у него и размолвок с братом… — На этом он умолкает, будто бы задумавшись, а потом, словно очнувшись, добавляет: — Коли встретишь его, передай от меня привет этому дырявому бурдюку. Да скажи, чтобы ко мне дорогу не забывал: я тут надумал женить сына — славно было бы, если б и он погулял со мной на свадьбе.

— Это что ж, Геза женится? — отзывается Ирчи, слегка возвысив голос от удивления. — Вот славно! И как, хороша ли невеста?

— А ты сам с Тивадаром приезжай да посмотри, — насмешливо бросает Эсеш, тут же добавив: — Хороша, будь уверен!

Они будто специально дожидались, пока я засну, чтобы вновь заговорить об этом неведомом Тивадаре, и это беспокоит меня всё сильнее, потому я продолжаю вслушиваться с ещё бóльшим вниманием.

— Эх, все-то женятся, когда ж придёт мой черёд? — отзывается Ирчи слегка приунывшим голосом, и от этих слов у меня тревожно сжимается сердце.

— Тебе-то куда торопиться, мал ещё, — добродушно усмехается хозяин. — Нагуляйся сперва — а там уже и подставляй шею под ярмо.

После этого они какое-то время молчат, будто раздумывая каждый о своём. На сей раз Ирчи заговаривает первым:

— Как вообще, слышно из столицы что-нибудь новенькое?

— Это уж пусть Тивадар тебе и напоёт, сам знаешь, он страсть как не любит, когда кто-то раньше него разболтает горячую новость. Но вот что и правда из ряда вон — сказывают, в горах племянника мелека убили.

— Да ты что? — нарочито изумляется Ирчи. — Ишпана Коппаня? Как же такое приключилось?

— Почём знать, охотников хватало, — отзывается Эсеш. — Мелек Онд рвёт и мечет, требуя наказать виновных… — Неожиданно он спрашивает: — Кстати говоря, тебе так уж спешно нужно в Гран? А то погостил бы тут немного со своим господином, я бы байки твои с удовольствием послушал…

— Эх, я бы с радостью, — разочарованно протягивает Ирчи, — да вот господин торопится в Гран…

Тут я решаю всё-таки пошевелиться и открыть глаза, давая понять, что не сплю, и Ирчи поспешно предлагает:

— Господин Нерацу, желаете пойти отдохнуть с дороги или, может, ещё чего-нибудь отведаете?

Само собой, я не противлюсь его предложению — мне уже давно хочется уединиться с ним в тишине и покое. Пожелав хозяину доброго вечера, Ирчи помогает мне встать с лавки и, придерживая под руку, ведёт в отведённую нам комнату, по пути шёпотом бросая:

— А ты, как я посмотрю, только прикидывался, что захмелел?

— Я просто задремал ненадолго, только и всего, — смущаюсь я, не желая признаваться, что подслушал весь разговор. — А разве я так уж тороплюсь в Гран?

— Торопишься, — с улыбкой, но не оставляющим возражений тоном отвечает Ирчи. — А то знаю я его — коли задержишься, так ввек не уедешь…

— Разве это плохо? — спрашиваю я, изображая самое что ни на есть невинное любопытство.

— Слишком хорошо, — отрезает Ирчи.


***

Комната, которая нам досталась, и впрямь была намного богаче, чем в обычных постоялых дворах: на лавке — узорчатый ковёр, на нём — медный таз с водой, расписной кувшин и два вышитых полотенца, широкая кровать накрыта меховой полостью.

Как только мы остаёмся одни, Ирчи велит мне:

— Сними-ка халат, я посмотрю, не надо ли что-нибудь заштопать — вдруг я чего пропустил, а мы, как-никак, завтра будем в столице.

Я покорно снимаю верхние халаты, оставшись в одних штанах и рубахе, после чего усаживаюсь на кровать рядом с Ирчи.

— Мне кажется, я уже почти не отличаюсь от людей — похоже, они совсем не видят между нами разницы.

— Просто раньше ты всё время дичился, вот тебя и сторонились, — с усмешкой отвечает Ирчи, — а теперь стал вон каким бойким — сам напрашиваешься, чтобы тебя заметили.

— Я? Когда это? — поражаюсь я.

— А вообще, — протянув руку, он сгребает мои волосы и, слегка дёрнув за них, весело заканчивает: — ты вполне мог бы сойти и за девицу-красавицу — только в таком случае мне потом пришлось бы на тебе жениться.

— Это ещё почему? — спрашиваю я.

— Да потому что, — Ирчи понижает голос, отрываясь от моего халата, а глаза всё так же весело сверкают, — мы с тобой жили в одной комнате, спали под одним одеялом… кто после этого поверит, что я не испортил девицу? — Он принимается смеяться, угрожая воткнуть иголку себе в палец, и я выдавливаю из себя пару смешков, делая вид, что тоже веселюсь:

— Ну и нелепые у вас обычаи! Это что же, на каждой, с кем ты проведёшь ночь под одной крышей, тебе придётся жениться?

— Если я честный человек, то разумеется; увы, не каждая за меня пойдёт, — наигранно вздыхает Ирчи. — А то устроиться в жизни было бы куда как проще.

Хоть его голос по-прежнему звучит шутливо, от последней фразы меня отчего-то пробирает дрожь — и поневоле вспоминается эта его фраза: «Все-то женятся — когда ж придёт мой черёд?» Опустив взгляд на свои колени, я спрашиваю то, что подспудно не даёт мне покоя после подслушанной беседы:

— А кто такой Тивадар?

— Да так, старый знакомый, который живёт в Гране, — не задумываясь, отвечает Ирчи, и всё же от меня не укрывается то, что в его голосе появляется едва заметная сдержанность — будто дикий зверь, который ранее беспечно бродил по лугу, внезапно замирает, настораживаясь. Я давно понял, что разговоры с Ирчи похожи на хождение по прозрачному лабиринту — кажется, что всё открыто и на виду, но никогда не знаешь, где наткнёшься на невидимую стену. Потому мне приходится двигаться ощупью, стараясь тщательно запоминать расположение этих незримых преград — ведь я по-прежнему верю, что таким образом однажды можно добраться до сердца этого лабиринта — такого близкого, только руку протяни — и такого недосягаемого.

И всё же мне никуда не деться от предательской мысли: что же ответит Ирчи, когда потом, какое-то время спустя, кто-то вот так же спросит его обо мне?

— Дай я расчешу тебе волосы, — предлагаю я, потому что мне внезапно со страшной силой хочется ощутить его близость.

— Что это ты вдруг? — удивлённо переспрашивает Ирчи.

Я пожимаю плечами, натягивая улыбку:

— Ты ведь много раз это делал, а я — ни разу, вот и хочу попробовать.

— Что ж, это дело хорошее, — признаёт Ирчи. — Возьми гребень в сумке.

Однако вместо этого я беру свой и, усевшись на пятки за его спиной, снимаю ремешок, который удерживает пряди, чтобы те не падали ему на глаза.

Мне доставляет несказанное удовольствие разглядывать его волосы так близко — свет от сальной свечи, падающий на них, заставляет их золотиться медовыми отсветами, сиять, подобно тому самому золотому руну, о котором он говорил; пожалуй, такому пастуху и впрямь под стать лишь подобное волшебное стадо. При всей красоте его тонкие светлые волосы так легко путаются под зимней шапкой, что расчесать их непросто; впрочем, мне это только на руку, так что я неторопливо распутываю узелки гребнем, продлевая эти счастливые мгновения.

— А у нас не женятся просто так, по случаю, — неторопливо проводя гребнем по кончикам его волос, говорю я. — Как правило, при рождении сразу определяют, на ком тебе жениться.

— Отчего ж ты думаешь, что у нас иначе, — пожимает плечами Ирчи, не отрываясь от работы. — И у нас нередко при рождении детей их родители решают, что неплохо бы им породниться; ну а даже если это неизвестно заранее, на волю случая такое оставлять нельзя. Чтобы случайно жениться и не остаться в дураках — такое только в сказках и бывает. — Перекусив нитку, Ирчи на мгновение задумывается. — Помнится, когда был я маленьким, тоже смотрел на девочек из нашей деревни и думал, на ком из них я женюсь. Две из них мне очень нравились, совсем разные и лицом, и норовом, и я всё думал, вот было бы здорово, если бы можно было жениться на обеих — тогда и выбирать бы не пришлось. — Вздохнув, он добавляет: — Да вот теперь наверняка обе уже просватаны, так что ни первая мне не досталась, ни вторая… Ну а ты, — внезапно оборачивается он, слегка поморщившись, потому что гребень при этом прихватывает спутанную прядь, — неужто ни к кому не приглядывался в Твердыне? Наверняка ведь ты там не одну голову вскружил!

При этих словах руки сами собой опускаются, но мне удаётся справиться с собой, так что я продолжаю размеренно водить гребнем по его волосам.

— Никто не будет жалеть о моём уходе, — спокойно отвечаю я. — А те девушки, быть может, до сих пор дожидаются тебя. — Раздвинув волосы, я касаюсь его шеи губами — и он вздрагивает от неожиданности. — Я бы стал ждать, будь я на их месте, — шёпотом добавляю я и, склонившись ниже, целую основание шеи. — Если пришлось бы — ждал бы вечно, ведь это лучше, чем ничего не ждать. — С этими словами я стягиваю ворот его рубахи ниже, чтобы прижаться губами к белёсому шраму на спине — и по тому, как застывают мышцы Ирчи, я понимаю, что он замер, напряжённый, как струна; спустя мгновение слышится шорох — это падает на пол мой халат, который он держал в руках.

Я продолжаю жадно целовать шрамы, думая о том, как кожа человека похожа на его судьбу: после страшных ран остаются отметины, белые или багровые, но это всё же кожа, хоть и иная на вид, пусть по ней и можно проследить путь пройденных человеком страданий; а с нашей кожей иначе — повредив, её уже не вернуть, а на её месте появляется спрятанная под кожей иная сущность, одним своим видом напоминая о завершении этой жизни, когда гладкая белая кожа сойдёт полностью и сознание тоже сменится иным — более древним, непознаваемым…

По правде говоря, это перерождение всегда наполняло меня таким бессознательным ужасом, что порой я думал — уж лучше умереть молодым, но в собственной коже, девственно-белой, как при рождении… Теперь же это мне недоступно — моя спина и плечо покрыты серыми пятнами, будто те заплатки, которые накладывает на одежду Ирчи — но они меня больше не пугают, ведь они будут вечно напоминать мне о том дне, когда его голос вернул меня к жизни.

Я слегка сдвигаю ноги, сжимая его бёдра, и Ирчи глухо ворчит:

— Хватит меня дразнить!

Тогда я немного отодвигаюсь, чтобы дать ему возможность стянуть рубаху, и целую его туда, куда он больше всего любит — между лопаток, вслушиваясь в то, как Ирчи еле слышно стонет, закусив губу. Когда я сам снимаю рубаху, чтобы прижаться к нему всем телом, Ирчи внезапно говорит севшим голосом:

— Знаешь, родись я в вашей Твердыне, я бы не дал тебе уйти. Или, скорее, ушёл бы с тобой — за тобой же нужен глаз да глаз, и как тебя одного отпустили?

— Если бы ты родился в Твердыне, я и сам не пожелал бы уходить, — отвечаю я, прижимаясь щекой к его плечу, а руки сами собой ползут вниз — как же отрадно чувствовать, что он хочет того же, что и я, когда всем телом подаётся ко мне…

Внезапно Ирчи рывком разворачивается и, усевшись на кровать боком, тянет меня к себе на колени, так что я седлаю его бёдра, обхватив за спину. Сперва подобная смена позиции вызывает во мне лёгкое разочарование, но Ирчи тут же притягивает меня к себе за поясницу, целуя с такой страстью, что все возражения мигом вылетают из головы. Прежде он никогда не обнимал меня с подобной силой — быть может, боялся разбередить раны; кажется, что у него на уме не любовная близость, а желание слить наши тела в единое целое, вжать меня в себя так, чтобы мы оба перестали существовать, породив что-то новое. Мне доставляет несказанное удовольствие ощущать силу его рук — обманчиво худых — кажется, ещё немного, и они сомнут моё тело, будто пустую скорлупу.

— Я бы хотел, чтобы мы с тобой родились в одной семье, — задыхаясь, произносит он. — Тогда мы могли бы никогда не разлучаться.

Мне кажется, что я не вполне верно понимаю его речь, настолько безумно то, что он говорит.

«Будь ты моим братом, ты бы меня ненавидел», — проносится у меня в голове, но я тут же гоню прочь эти мысли, отвечая на его неистовые объятия не менее горячими. Мои бёдра сами собой подаются вверх, так, что моё восставшее естество трётся о его, а руки Ирчи ползут вниз; одной рукой он обхватывает меня за пояс, другой — сжимает ягодицу, задавая мне темп.

Казалось бы, мы уже столько раз были близки, но такие ощущения я испытываю впервые — прижимаясь животом к его животу, я ощущаю, как смешивается наша влага, и понимаю, что за это время мы научились чувствовать друг друга так хорошо, что больше нет страха причинить боль неосторожным движением, опасений, что другой сделает что-то не так, которые заставляют сжиматься при слишком рискованных прикосновениях; сейчас, чтобы ни делал Ирчи, я буду лишь счастлив принять любое его желание. Однако ему, как и мне, хочется одного — всей кожей ощущать это тождественное соединение. Скользя горячими ладонями по моему телу, он шепчет:

— Фехэйр марвань… О киш собром… Эйдешем… [Белый мрамор… Моя статуэтка… Дорогой мой…] [3]

Кажется, что в этой страсти мы с ним и впрямь будто близнецы — порой мне мерещится, что вместо собственных ощущений я чувствую прохладные прикосновения моих ладоней к его телу, мои напряжённые толчки в его живот — и от контраста этих ощущений я готов растаять, словно лёд в пламени, треснуть, будто горячий камень, который обдали холодной водой. Когда волна этого восторга захлёстывает меня с головой, я стискиваю зубы с такой силой, что мне кажется, что на сей раз я смогу остановить это мгновение, удержав его навсегда — но, увы, оно проходит, как и все прочие, а Ирчи медленно гладит мои плечи, словно ему передалось моё сожаление.

Хотя мы почти не двигались с места, мы оба задыхаемся, словно пробежали целую милю. Поправляя волосы, которые он сам же и растрепал, Ирчи с усмешкой говорит:

— Ну вот, ни меня толком ни причесал, ни мне поработать не дал. Беда одна с тобой.

Я не отвечаю, продолжая растворяться в волнах томной неги, пришедшей на смену недавней страсти.

— Вставай, — Ирчи пытается разомкнуть мои руки, которыми я по-прежнему обнимаю его за спину, но я не желаю подниматься, лёжа на нём, словно на большой подушке. — Слезай, у меня колени болят.

— Ещё немного, прощу я, утыкаясь носом в сгиб его шеи.

— Ну что ты как маленький, — хмыкает Ирчи и, немного сменив позу, чтобы сесть боком, обнимает меня в ответ, слегка покачиваясь; при этом он вполголоса заводит песенку на своём языке, плавную и ритмичную, словно плеск лесного ручейка:


Ветерок весенний вьётся,
Цветик мой, цветочек,
Рябь по глади разойдётся,
Цветик мой, цветочек.

Ветерок весенний свищет,
Цветик мой, цветочек,
Всяка птичка пару ищет,
Цветик мой, цветочек.

И кого ж мне выбрать скажешь,
Цветик мой, цветочек,
Друга милого укажешь,
Цветик мой, цветочек?

Коли мил тебе я буду,
Цветик мой, цветочек,
То пойду с тобой я всюду,
Цветик мой, цветочек…
[4]


Когда песня заканчивается, воцаряется долгая тишина, которую никому из нас не хочется прерывать — у меня в голове всё ещё звучит эта нежная мелодия, так что я боюсь её спугнуть.

— Моя сестрёнка очень любила эту песенку, потому что думала, что там поётся про неё [5], — наконец прерывает молчание Ирчи. — Она порой доведёт меня до белого каления, а потом, чтобы умаслить, липнет ко мне и твердит: «Пускай все старшие братья женятся и уйдут, а ты не женись — мы ведь с тобой два цветка, так что должны быть вместе!» Ну и я, конечно, соглашался с ней — не будешь же спорить с такой пигалицей? А когда она злилась на меня, то, бывало, кричала: «Да чтоб тебя ветром сдуло!» Вот тогда матушка, если слышала это, бранила её не на шутку… — Замолкнув на пару мгновений, Ирчи добавляет: — Надеюсь, она не вспоминает об этом теперь.

— Прежде я тоже говорил много такого, о чём теперь жалею, — признаюсь я, а в памяти всплывают отчаянные слова, которые я говорил вслух и истошно кричал про себя: «Лучше бы мне никогда не появляться на свет!» Это было совсем недавно, и всё же кажется, что с тех пор минуло много лет и я повзрослел, с высоты прожитого глядя на невежественного ребёнка, которым был тогда; теперь я понимаю, что, не появись я на свет, это не спасло бы ни единой жизни, никого не сделало бы счастливым; а вот Ирчи сейчас лежал бы на перевале мёртвый, окоченевший — и Эгир, и Инанна, и Вистан. Думая об этом, я понимаю, что подобный дар был для меня даже слишком щедрым — ведь, уходя из Твердыни, я не просто думал только о себе, но и хотел причинить боль тем, кто, пусть и не желая того, причинял её мне — но, вместо того, чтобы наказать меня, судьба дала мне возможность искупить свою бездумную жестокость.

Пытаясь припомнить песню и наверняка коверкая слова, я напеваю себе под нос:


Коли мил тебе я буду,
Цветик мой, цветочек,
То пойду с тобой я всюду,
Цветик мой, цветочек…



— Да ты совсем петь не умеешь! — смеётся Ирчи, и я смущённо смеюсь вслед за ним.


Ирчи

Дремота накатывает на меня волнами, наливает голову, веки, ноги и руки неподъёмной тяжестью. Хоть я и пытаюсь с ней бороться, ведь дел ещё осталось немало — и довести до ума валяющийся на полу халат, и заварить отвар для Кемисэ, а заодно и прихватить нам чего-нибудь перекусить перед сном — я не в силах противиться охватившей меня сонливости, и последней мыслью становится: «Точно ли я запер дверь?» Помнится, бабка говорила, что, если не запереть двери и окна, то может залететь чужой сон…

…Темнота и пустота — они растекались во все стороны, будто необъятная река. Я продолжал оглядываться, пока не увидел еле заметную в царящем здесь сумраке фигуру. Пусть я едва мог разглядеть её очертания, я сразу понял, что это — тот, кого я в прошлый раз принял за Кемисэ.

Не отваживаясь приблизиться, я осторожно окликаю:

— Кто ты?

Вместо ответа незнакомец, не оборачиваясь, поднимает руки — и широкие рукава падают к локтям, обнажая тёмные полосы, что окружают его запястья.

— Это… — чувствуя, как у меня перехватывает дыхание, бормочу я: — Прости, мне не следовало спрашивать… Я… пожалуй… как мне уйти отсюда?

— Уже хочешь уйти? — отзывается низкий хрипловатый голос, немного похожий на голос Кемисэ, с теми же рокочущими интонациями — теперь они вызывают лишь тревогу. — Но ведь ты пришёл сюда по собственной воле.

— Я… я не знаю, как это получается… — Я принимаюсь оглядываться, ища вокруг хотя бы лучик света, который позволит мне понять, в какую сторону бежать.

— Ты всегда приходил по собственной воле, — продолжает незнакомец, не опуская рук, и, к своему ужасу, я замечаю, что сероватые полосы начинают кровоточить. — Потому что хотел сберечь жизнь.

Видя, как кровь стекает ручейками по серебристой коже, я, пересиливая страх, делаю шаг вперёд:

— Дай я перевяжу тебе руки… — Я хочу оторвать полосу от своей рубахи, но, опустив взгляд, внезапно обнаруживаю, что стою совершенно голый.

— Я… — От стыда я не знаю, куда девать глаза, судорожно оглядываясь в поисках хотя бы клочка ткани. Внезапно я понимаю, что мои босые ноги стоят в луже крови, которая продолжает расползаться; вскинув голову, я вижу, что одежда и лицо незнакомца сплошь побагровели от крови.

Не успел я вскрикнуть, как в грудь хлынул дым, от которого я тотчас закашлялся; безмолвие этого странного места мигом сменилось страшным шумом — отовсюду раздавались отчаянные вопли, гиканье, топот, лошадиное ржание, звон оружия. Я попытался закрыть рукавом глаза от разъедающего их дыма, и при этом заметил, что моя рука стала совсем маленькой — будто мне лет семь, не больше. Не успел я удивиться, как мне тут же выкрутили руки, связав запястья за спиной, а потом куда-то потащили. От боли в плечах хотелось кричать, но я боялся вновь вдохнуть дым, от которого зайдусь мучительным кашлем, так что крепился, стиснув зубы. Порой мне казалось, что от вспыхивающих то тут, то там языков огня у меня вот-вот загорится одежда; от этих пронзительных криков, гула пламени, резких рывков всё перед глазами плыло, и я ничего не соображал, думая лишь о том, как бы не упасть — ведь тогда меня потащат на верёвке, а это куда больнее.

Наконец меня толкнули к прочим пленным — женщинам и детям, которых собрали в одном тесном шатре. Царящий здесь полумрак давал отдых глазам, но от сотрясающих воздух стенаний и плача хотелось спрятать голову, чего не позволяли связанные руки. Даже не помышляя о побеге, я поспешил забраться в самый дальний угол, прижавшись спиной к деревянной обрешётке, и лишь какое-то время спустя заметил, что рядом со мной кто-то есть — так неподвижно и тихо он сидел, этот парень с неправдоподобно бледным лицом и спутанными, слипшимися от крови пепельными волосами, в халате, превратившемся в лохмотья. От неподвижного взгляда его серых глаз делалось немного жутко — он казался пауком, притаившимся в углу избы, чтобы схватить вот такую доверчивую мушку, как я; но затем я заметил, что у него так же, как и у меня, связаны руки — верёвки с такой силой впивались в запястья, что под ними виднелись багровые рубцы — по всему видно, что в плену он дольше, чем я. Заметив, что я его разглядываю, он что-то сказал — но я не мог понять ни слова из его странной речи. Он продолжал терпеливо повторять — может, спрашивал, кто я такой, или не видел ли я кого-то из его родичей, а может, пытался подбодрить или, напротив, бранился, как знать? Мне же оставалось лишь беспомощно мотать головой:

— Не понимаю. Я тут один, не знаю, где моя мама и братья… — При этом я надеялся, что им удалось сбежать — а как же иначе, отец обязательно защитит их, это только я один отбился от семьи, заплутав в общем переполохе. — Меня зовут Ирчи.

Мне показалось, что на лице связанного парня мелькнула тень улыбки, но тут в шатёр зашёл один из них — огромный и тёмный, он закрыл собой весь проём, заслонив свет, и при виде него лицо моего соседа тут же застыло — глаза распахнулись, губы сжались; он попытался отползти ещё дальше в тень, но лицо тут же исказилось болью, и я понял, почему он сидел так неподвижно — видать, каждое движение давалось ему с трудом. Тем временем страшный человек повернулся в нашу сторону; сам не зная, что на меня нашло, я кое-как поднялся на ноги и звонко закричал:

— Уходи! Не трожь его! Я не дам тебе, не позволю!

Чёрная тень надвигалась, и вот огромная ручища схватила меня за плечо, чтобы отшвырнуть с пути, а то и вовсе раздавить, будто козявку…

Рука ударилась обо что-то мягкое, ещё раз, и я чуть не закричал снова, но чья-то ладонь запечатала мне рот:

— Тихо, Ирчи, ты всех перебудишь!

Сообразив, кому досталось от меня вместо страшного человека из моего кошмара, я тут же сник:

— Прости, Кесе, я тебя ударил?

— Ничего, — с облегчением выдохнул Кемисэ и, помедлив, добавил: — Хорошо, что ты не кладёшь рядом с собой нож — а то у тебя был такой вид, что ты всадил бы его в меня.

— Извини, — повторил я, зябко кутаясь в одеяло. — Прежде за мной таких чудачеств не водилось. — С этими словами я закрыл глаза, дожидаясь, пока успокоится бешено колотящееся сердце.

— Что тебе приснилось? Как на нас напали люди Коппаня? — предположил Кемисэ.

Хоть соблазн просто согласиться был велик, я, превозмогая себя, признался:

— В детстве бабушка рассказывала мне, как давно, когда её народ жил не в горах, а на равнинах Паннонии, на них нападали, сжигали деревни, а всех жителей убивали или угоняли в рабство… вот это мне и приснилось.

— Я понимаю, — отозвался Кемисэ. — Сколько существует Твердыня, на неё тоже всё время нападали… Рассказы об этом всегда пугали меня сильнее самых жутких сказок — в детстве я даже убегал, лишь бы их не слышать.

— Бабушка говорила… — продолжил я, — что на них нападали многие — и булгары, и печенеги, и куны… и даже склави из другого княжества. Наверно, поэтому во сне я не вижу лиц тех, кто нападает на нашу деревню.

Я так и лежал с закрытыми глазами, а потому поневоле вздрогнул, когда пальцы Кемисэ коснулись моего лица.

— А какая твоя половина нравится тебе больше? — спросил он. — В тебе ведь по половине крови от двух народов — есть ли та, от которой ты хотел бы избавиться?

— Никогда не думал об этом, — признался я. — Когда меня дразнили белобрысым — Сёке — я порой досадовал на то, что мне от матери достались такие волосы, а другим братьям и сестре — нет… Ну а потом, как подрос, решил, что это не так уж и плохо — привлекать больше внимания, ведь так и заметят прежде других, да и запомнят лучше… к тому же, некоторым девушкам так и не терпится их потрогать, — со смешком добавил я.

— Обрить бы тебя налысо, — сердито отозвался Кемисэ, дёрнув меня за вихор. Я подумал было, что это шутка и приготовился сказать что-нибудь колкое в ответ, но он внезапно отвернулся, натянув одеяло на голову.

Пожав плечами, я вновь улёгся на спину, обнаружив, что от этого немудрёного разговора страх и напряжение совсем изгладились — так что теперь я смогу заснуть без опаски.


Примечания:

В видео по этой ссылке можно послушать, как звучит песня, которую пел Ирчи 😉
https://www.youtube.com/watch?v=EoDr9HtHh3k
Исполняет ансамбль "Boróka", исполнители – Herédi Dorottya и Madaras Zsolt.

[1] Тивадар (или Тиводор) – Tivadar, венгерская форма имени греческого Феодор.

[2] Эсеш (или Эсэш) – венг. Eszes – прозвище, означающее «светлый ум».

[3] Фехэйр марвань… О киш собром… Эйдешем… - венг. Fehér márvány… Kis szobrom… Édesem…

[4] Наш перевод одного из вариантов текста венгерской народной песни “Tavaszi szél vízet áraszt” («Весенний ветерок колышет гладь воды»):

Tavaszi szél vizet áraszt,
Virágom, virágom.
Minden madár társat választ,
Virágom, virágom.

Hát én immár kit válasszak,
Virágom, virágom?
Te engemet, én tégedet,
Virágom, virágom…


Эта песня нам очень понравилась, и поэтому мы решили украсить ею наших Драконов :-)

[5] Моя сестрёнка очень любила эту песенку, потому что думала, что там поётся про неё — напомним, что младшую сестру Ирчи зовут Вираг — венг. Virág, «цветок».

Прекрасный витязь. 1. Пал Вириту / Viritó Pál

Однажды дюжина охотников — было то или не было, о том не писали — охотились в густом лесу. Гончие взяли было след лиса, но тот, выбежав из леса, ринулся на обветшалую мельницу. Бросился он к мельнику и принялся молить его, чтобы тот где-нибудь его спрятал, потому что, как только явятся сюда охотники, тут ему и конец настанет.

Взял мельник лиса за задние лапы, закинул в пустой сусек [1] да и запер на замок. Тут же явились охотники и давай спрашивать, куда подевался лис — ведь они видели, как тот удрал от гончих на мельницу. Мельник ответил, что ничего о том не ведает — быть может, лис юркнул в камыши, что у мельничного ручья. Охотники поискали-поискали там, да и ушли обратно в лес с пустыми руками.

читать дальшеКак только они удалились, лис попросил, чтобы мельник выпустил его из сусека. Как открыл тот замок, лис сказал ему:

— Что ж, спас ты меня, мельник, от неминуемой смерти, лишь благодаря тебе я жив. Нынче живёшь ты бедно на своей ветхой мельнице, но вот увидишь — сделаю я тебя господином. — На этом распрощался он с мельником и убежал прочь.

Не прошло и трёх дней, как нежданно-негаданно лис вновь явился на мельницу, а во рту у него — медный мячик [2], и говорит:

— Мельник ты, мельник, Пал Вириту [3], — а именно так звали нашего мельника, — положи-ка этот мячик в надёжное место, да не ошибись, чтобы ни в коем случае не поцарапать его, ведь он славно тебе послужит — принесёт тебе удачу. — С этим лиса и след простыл.

Спустя три дня вновь нежданно-негаданно появился лис и принёс серебряный мячик.

— И об этом позаботься как следует, — молвил он. — Да смотри не потеряй — славно он тебе послужит.

Какое-то время не было от лиса ни слуху, ни духу, но вот спустя десять дней притащил он мельнику золотой мячик.

— Смотри, Пал Вириту, — сказал он, кладя мячик мельнику в ладонь, — хорошенько присматривай за ним, сохрани его, чтоб не было на нём ни царапинки, потому как он драгоценнее, чем два прежних.

У бедного мельника не было места надёжнее, чем всё тот же пустой сусек — вот он и положил подарки туда же, где прятал лиса. Там они и пролежали три месяца, а как истекли они, вновь явился лис и попросил у мельника медный мячик обратно.

— Зачем же ты подарил его мне, коли теперь желаешь забрать? — удивился мельник.

— Знаю я, что делаю, — молвил лис. — Верь мне безраздельно — я принесу тебе счастье.

Неподалёку от того места стоял город, в котором жил Зелёный король, и была у него дочь — красавица-раскрасавица. Поднёс лис королю медный мячик, да и говорит:

— Господин [4] Пал Вириту желает изъявить почтение Вашему Величеству, преподнеся этот скромный дар, чтобы он вам послужил.

— Передай ему нашу благодарность, — молвил король. — Однако мы желали бы видеть самого господина Пала Вириту собственной персоной, а потому с радостью его примем. Не забудь ему это передать!

Спустя три дня лис попросил у мельника серебряный мячик, чтобы опять отнести его Зелёному королю. Поблагодарив за подарок, король вновь велел:

— Но мы желаем лицезреть твоего господина! Он не может быть недостойным человеком, раз уж дарит такие подарки.

Покинул лис королевский двор, и неделю спустя попросил у мельника золотой мячик, чтобы поднести его Зелёному королю с такими словами:

— Господин Пал Вириту желает в третий раз изъявить почтение Вашему Величеству, преподнеся ему ещё один скромный дар.

Со всего дворца сбежались люди поглядеть на чудесный подарок и, любуясь им, приговаривали, как же господин Пал Вириту угодил их королю и как его теперь ждут при дворе. Пусть все увидят, что это за знатный человек, который преподносит подобные дары!

Тогда лис пообещал королю, что в скором времени приведёт господина Пала Вириту пред его светлые очи. С этим он вновь пришёл к мельнику и рассказал ему, куда отнёс его драгоценные мячики, и как теперь Зелёный король жаждет его видеть.

— Так что давай-ка выйдем поскорее, потому как король ждёт тебя — не дождётся.

— Ты что, я — да к королю? Да ни за что! Коли я таким оборванцем явлюсь пред королевские очи, потом стыда не оберусь! Ни за что не пойду, хоть ты и отдал королю все мои подарки. Ступай сам, коли тебе это по нраву, а я — нипочём не пойду.

— Ничего не бойся, — заверил его лис. — Просто делай, как я тебе велю, и я всё устрою наилучшим образом.

Тогда мельник наконец собрался с духом и они отправились в путь. Проходя через обширный лес, присели они отдохнуть, лис и спрашивает:

— Есть у тебя кремень и кресало? Сможешь искру высечь? Можешь разжечь костёр?

— Конечно, смогу, — ответил мельник, высек искру и разжёг большой костёр.

Как только огонь разгорелся как следует, раздел лис мельника, так что тот остался в чём мать родила, и бросил его лохмотья в пламя — те мигом сгорели дотла. Рядом рос большой бук, спрятал лис за ним голого мельника, да велел не высовываться, пока он не вернётся, достав ему одежду получше, и с этим бросился к Зелёному королю. Увидев, что лис пришёл один, король тут же спросил:

— Почему ж ты не привёл с собой господина Пала Вириту?

— Ай-яй, выехали мы вместе, чтобы явиться пред светлые очи Вашего Величества, в карете, запряжённой шестёркой лошадей, — начал лис, — но, стоило нам углубиться в лес, как из чащи высыпала дюжина вооружённых грабителей. Они похитили и лошадей, и карету — и с этим скрылись. Отобрали они у господина Пала Вириту все деньги, сорвали с него дорогое одеяние [5], так что остался он в чём мать родила. От стыда схоронился он в дупле старого бука, ждёт там, пока я не принесу ему какую-нибудь одежду, чтобы мог он прикрыть наготу.

Сильно сокрушался король, жалея господина Пала Вириту. Немедля выслал он большую карету, запряжённую шестёркой лошадей, в которой сидели два камердинера, послав с ними самое лучшее своё платье, чтобы Пал Вириту, облачившись в него, смог наконец явиться ко двору.

Как только карета приблизилась к дуплистому буку на расстояние выстрела, лис велел камердинерам:

— Вы тут обождите немного, пока я сам не одену господина, потому что стыд не позволяет мне, чтобы он одевался на глазах у других.

Взял лис дорогое платье, принёс к дуплистому буку и позвал Пала Вириту из укрытия. Неподалёку было озеро и, велев мельнику залезть туда, лис натёр его бруском мыла, отмыв добела, после чего облачил в платье Зелёного короля — и лишь затем отвёл к карете. Едва камердинеры завидели Пала Вириту, тут же подхватили его с двух сторон и, усадив в карету, отвезли ко двору. Сам король вышел из дворца, чтобы встретить Пала Вириту, и они поприветствовали друг друга в соответствии с этикетом, после чего камердинеры провели долгожданного гостя в роскошный королевский дворец.

Пал Вириту гостил в королевском дворце несколько недель, отдыхая и развлекаясь, а поскольку был он холост и хорошо освоился в обществе, полюбился он королевской дочери, и до того дошло, что повенчались они с согласия королевской четы.

Минул месяц после грандиозного свадебного пира, и вот как-то сидел Пал Вириту в саду рука об руку с молодой женой, как вдруг она сказала:

— Милый мой, я бы хотела поехать к тебе, чтобы поглядеть на твой двор и твои богатства. Верю я, что твой замок куда роскошнее нашего.

— Ох, сокровище моё… — растерялся Пал Вириту. — Если мы туда поедем, то назад уж больше не вернёмся.

— Не страшно, если и не вернёмся, — ответила ему королевна. — Потому как мне всё равно, где жить в этом мире, лишь бы с тобой.

Так испугался Пал Вириту, что пришёл в полное отчаяние, ведь отродясь не было у него ничего ценного на всей божьей земле. Думал он о том, сколько стыда натерпится, если придётся ему признаться в этом, покинув королевский замок. Но что делать — пришлось ему скрепя сердце искать лиса, чтобы поведать ему о своей беде. Однако тот заверил его, чтобы он, прекратив мучить себя, смело отправлялся в путь — а там всё устроится.

На другой день Пал Вириту с женой уже собрались. Король дал им карету, запряжённую шестёркой лошадей, в которую они сели. Также король отрядил с ними сотню солдат, чтобы они ничего не боялись. Попрощались молодожёны с королевской четой и двинулись в путь. Лис всё время бежал впереди, и вот наконец наткнулся на большое стадо коров.

— Пастух, чьё это стадо? — спросил он.

— Бабы-яги с железными зубами [6], а тебе что за дело?

— Да то и дело, что большая беда грядёт, — отвечал ему лис. — За мною следует целая армия, а за ней — карета, запряжённая шестёркой лошадей [7]. Как доедут они сюда, да спросят, чьё это стадо, а ты ответишь им, что бабы-яги с железными зубами, так солдаты вмиг снимут с тебя голову; а коли скажешь, что господина Пала Вириту, так пощадят тебя.

— Тогда уж лучше скажу им, как ты велишь, дабы сохранить голову на плечах, — рассудил пастух.

Вот подъехала карета, высунулась молодая жена из окна и спрашивает пастуха:

— Чьё это стадо коров?

— Господина Пала Вириту, — ответил пастух.

— Славно, — сказала королевна. — Когда я стану вашей госпожой, хорошенько приглядывай за этим стадом, чтобы коровы были здоровы, — с этими словами она вложила пастуху в ладонь золотую монету.

Тем временем лису попалось стадо волов.

— Чьё это стадо, пастух? — спросил он.

— Бабы-яги с железными зубами, а тебе что за дело?

— Да то и дело, что за мною следует карета с целой армией, — ответил лис. — Как доедут они сюда, да спросят, чьё это стадо, а ты ответишь им, что бабы-яги с железными зубами, так солдаты вмиг перережут тебе горло; а коли скажешь, что господина Пала Вириту, так пощадят тебя, да ещё и одарят.

— Уж лучше скажу им так, чтобы сберечь свою шею, — решил пастух.

Как подъехала карета, молодая жена спросила:

— Чьё это стадо волов?

— Господина Пала Вириту, — ответил пастух.

— Вот и славно, — сказала королевна. — Я буду вашей госпожой. Смотри же, хорошенько следи, чтобы волки не напали на стадо, — с этими словами она вложила пастуху в ладонь золотую монету, и карета двинулась дальше.

А лис в третий раз повстречал пастуха — на сей раз с большим табуном.

— Чей это табун, пастух? — спросил он.

— Бабы-яги с железными зубами, а тебе что за дело?

— Одно слово — беда, — отвечает лис. — Ведь за мною по пятам следует целая армия всадников, сопровождающих карету, запряжённую шестёркой лошадей. Коли спросит тебя кто из кареты, чьё это стадо, если ответишь, что бабы-яги с железными зубами, солдаты тут же снимут тебе голову с плеч; а коли скажешь, что господина Пала Вириту, так не только сохранишь жизнь, но и получишь дорогой подарок.

— Тогда уж точно скажу, как ты велишь, — заверил пастух, — ведь жизнь мне ещё дорога.

Вскоре подъехала карета, и королевна спросила:

— Чей это табун, пастух?

— Господина Пала Вириту, — ответил тот.

— Славно, славно, — порадовалась молодая жена. — Как стану я вашей госпожой, как следует смотри, чтобы воры не похитили лошадей, — и с этими словами одарила она пастуха золотой монетой.

Ехали они всё дальше и дальше, а лис всё время бежал впереди — и вот наконец заметил он издалека замок бабы-яги с железными зубами. Ни дворец Зелёного короля, ни чей-либо ещё в этом мире был не чета этому чудесному замку с золотыми углами, ведь он был способен поворачиваться на месте. Там проживала баба-яга с железными зубами, которую боялись все окрест, потому как была она столь нечестивым созданием, что, стоило кому-то её прогневить, как она в ярости разрывала его на мелкие кусочки своими железными зубами. По этой причине в последнее время она не нанимала слуг, и путники предпочитали сделать крюк, лишь бы объехать дом бабы-яги, так что один-одинёшенек стоял замок, в который нежданным гостем заявился лис, обратившись к хозяйке с вдохновенной речью:

— Ах, госпожа, славная госпожа! Как же болит за тебя моё сердце, потому как большая, грозная опасность нависла над тобой — вот я и явился к тебе так быстро, как только мог, чтобы спасти твою жизнь! Обвиняет тебя король в том, что ты свершила много зла, и потому выслал за тобой целую армию солдат с приказом схватить тебя и сжечь на гороховой соломе! Выгляни-ка в окно — увидишь на склоне холма солдат, что следуют сюда. Вон какое облако пыли подняли!

Выглянула баба-яга из окна замка — а там и впрямь армия, направляющаяся к ней — и так испугалась, что прошиб её озноб, аж железные зубы застучали.

— Ай-яй, милый лис, — дрожа, сказала она, — отдам тебе я и замок, и половину моего состояния, только помоги мне, спаси мою жизнь!

Лис взял да и позвал бабу-ягу в сарай позади замка, где были смётаны скирды соломы — под ними они вдвоём выкопали глубокую яму, в ней и укрылась баба-яга. Тогда лис стремглав бросился обратно на кухню, схватил тлеющую головёшку, поджёг ею солому, да и спалил бабу-ягу. После этого он вернулся в замок и стал поджидать Пала Вириту, чтобы принять его как подобает.

Вскоре прибыла карета Пала Вириту в сопровождении солдат. Лис отвёл всех в вертящийся замок — королевна и солдаты не скрывали восторга, поражаясь его великолепию. Но больше всех ликовал сам Пал Вириту — ведь ему удалось так удачно выпутаться из этой истории. Потом они закатили пышный пир — там было достаточно и блюд, и чаш, и столовых приборов — но на сей раз ими ели похлёбку благочестивые люди.

На следующий день солдаты вернулись обратно в замок Зелёного короля, чтобы возвестить, что отвезли они королевскую дочь в прекрасное место. Ну а молодожёнам во владение достался замок ужасной бабы-яги с железными зубами, а также всё её состояние — оставили им и карету с шестёркой лошадей.

Да и сам лис тоже остался с Палом Вириту, на ночь ложась на кухне у тёплого очага. Как-то уснул он у огня — да и подпалил себе шёрстку.

— Откуда это воняет горелой шерстью? Я не в силах этого выносить! — заявила молодая госпожа из кровати. Разбудила она камердинера, который также остался с ними, и тот вышвырнул лиса вон.

Утром, как только вышел из дому Пал Вириту, подошёл к нему лис и молвил:

— Эх ты, Пал Вириту, если при твоём дворе ещё раз так со мною поступят, то знай, как минет ночь, вновь сделаю я тебя нищим, каким был ты на своей заброшенной мельнице.

— Не горюй, впредь я буду лучше о тебе заботиться! — заверил его Пал Вириту — и сдержал своё слово.

Как-то раз отозвал лис господина в сторону и сказал ему:

— Послушай-ка, Пал Вириту — расскажу я тебе свою историю, которую до сих пор держал от тебя в тайне. Когда-то был я таким же человеком, как и ты сам, и когда стал я уже взрослым парнем, нет толку отрицать, что украли мы с моим младшим братцем жирного гуся у одной богатой вдовы. Тогда эта вдова отправилась на чёртов остров, к старой-престарой колдунье, дала ей золотую монету, и та обратила в лис нас обоих. Уж не знаю, что сталось потом с моим братцем, потому как ничего о нём больше я не слышал, ну а я оказался у тебя при дворе.

Тогда Пал Вириту наказал жене и камердинеру, чтобы хорошенько заботились о лисе, потому как он немало ему послужил. После этого отправился Пал Вириту на чёртов остров, взяв с собою сто золотых, чтобы старая ведьма превратила лиса обратно в человека.

Когда вернулся он домой, выстроил маленький, но великолепный дом для лиса за его верную службу, чтобы жил он там до конца своих дней, ну а если случалось у Пала Вириту какое-нибудь щекотливое дело, то он всегда с советовался с другом. Так они и живут по сию пору в своём вращающемся замке, если ещё не померли.


Примечания переводчиков:

[1] Сусек — место в амбаре, забранное досками в виде неподвижного ларя (большого ящика). Предназначено для ссыпки зерна или хранения муки, а также закладки овощей и картофеля. Интересно, что в венгерском это то же самое слово — szuszék — сусэйк.

[2] Мячик — в оригинале gomolya — у этого слова весьма широкое значение: «сырная головка, завиток дыма, пух, комок» — в любом случае, это явно что-то округлой формы.

[3] Пал Вириту — венг. Viritó Pál — в венгерском языке фамилия пишется перед именем. Имя Пал имеет то же происхождение, что и русское «Павел», а фамилия «Вириту» созвучна слову «цветущий».

[4] Господин — венг. őnagysága — вежливое обращение к женщине или к человеку, принадлежащему к среднему классу, с которым говорящий не состоит в близких или родственных отношениях.

[5] Одеяние — köntös — в букв. пер. с венг. «халат», поскольку исторически одеждой венгров халаты и были; в дальнейшем это слово приобрело более широкое значение, обозначая верхнюю одежду свободного кроя с широкими рукавами, мантию, свободный сюртук; в современном венгерском слово вновь вернулось к своему изначальному значению, обозначая банный халат.

[6] Баба-яга с железными зубами — в оригинале vasfogú bába — в букв. пер. с венг. «повивальная бабка с железными зубами», в венгерском фольклоре баба-яга — vasorrú bába — в букв. пер. с венг. «повивальная бабка с железным носом», возможно, это её секейская вариация.

[7] Карета, запряжённая шестёркой лошадей — интересно, что в царской России в таком экипаже мог ездить только царь — это называлось «царским поездом».

Ad Dracones. Глава 47. Поступать по своему, слушать лишь себя — A maga feje után megy (О мого фэйе утан мэдь) [1]

Предыдущая глава

Леле

Мысль, что возникла у меня в ту ночь на башне, была зёрнышком, из которого пока не проклюнулся росток — чтобы она дала плоды, мне понадобилось немало дней, на протяжении которых я усердно упражнялся, стараясь пройти в день как можно больше. Также я прислушивался к тому, что говорят люди, и не чурался до смешного простых вопросов, хоть и не решался задавать напрямик те, что волновали меня сильнее всего.

Из этих разговоров я узнал, что Коппань со своими людьми скрылся — скорее всего, умчался в столицу, чтобы плакаться дяде на причинённую обиду. Люди ишпана Зомбора дружно сетовали на не ко времени проявившееся миролюбие их господина, считая, что этого зверя нужно было прикончить в его логове, но сам я отлично понимал, что остановило ишпана: его вину нельзя было счесть тяжкой, пока он не пошёл на умышленное убийство хозяина крепости, а что до вражды вождей в отдалённых частях страны, то старый кенде всегда смотрел на неё сквозь пальцы.

В отличие от них, я был далёк от мысли, что Коппань задержится в Гране: яснее ясного, что прежде всего он постарается удостовериться в моей смерти, и не успокоится, пока не отыщет меня — живым или мёртвым. Я же для себя твёрдо решил одно: теперь, когда мне чудом удалось вырваться из заточения, я ни за что не вернусь в клетку — пусть даже ценой собственной жизни.

читать дальшеКак только решение созрело, я попросил Эгира отвести меня к ишпану Зомбору, когда тот будет располагать временем, чтобы поговорить со мной наедине. Узнав о том, что я хочу его видеть, мой добрый хозяин тут же позвал меня. Чем дожидаться, пока я доковыляю до парадного зала, ему было бы куда проще прийти ко мне самому, но он уважал моё желание говорить не в спальне, сидя на постели, как немощный больной, а за столом, как положено при решении серьёзных дел.

Нам подали вино и лепёшки, и, усевшись напротив Зомбора, я не торопясь начал:

— Не найдётся подходящих слов, коими я мог бы выразить всю мою благодарность за то, что вы не только спасли мне жизнь, но и даровали безопасный кров.

— Стоит ли говорить об этом, — отмахнулся Зомбор. — Если бы волею богов твой отец был жив, уверен, что он не колеблясь сделал бы для моих детей то же самое.

— К моему великому сожалению, я не могу обещать многого, — покаялся я, — но в будущем приложу все усилия, чтобы отблагодарить вас за доброту.

— Право, к чему это, — поморщился ишпан, явно собираясь возразить мне, но я перебил его, продолжив:

— Тем паче, что я отлично понимаю, что, оставаясь здесь, плачу вам злом за добро.

— О чём это ты? — удивился Зомбор. — Неужто считаешь, что гость может быть в тягость моему дому?

— Боюсь, что ишпан Коппань не оставит вас в покое, если узнает, что я живу под вашей крышей.

— Мне дела нет до этого негодяя, — помрачнел Зомбор, — если он совсем не ценит своей жалкой жизни, так пусть приходит! Второй раз я не буду столь милостив!

— Всё дело в том, что он потерял не только зáмок, но и важного пленника, — заметил я. — Коппань не сможет забыть об этом, даже если пожелает.

Зомбор уставился на меня, сдвинув брови:

— Откуда ему знать, что ты здесь? Люди Коппаня не могли видеть, как мы тебя забирали. Ради твоего покоя и безопасности я не стану предавать эту историю огласке, хоть мне не по душе скрывать чужие преступления. Ну а сам Коппань, скорее всего, решит, что ты погиб при штурме крепости — не хочу напоминать тебе, но до этого и впрямь было недалеко.

Вместо того, чтобы возражать ему, я продолжил:

— Я слышал, что люди ишпана Коппаня разбирают камни крепости — скорее всего, ищут моё тело среди погибших. Не знаю, как Коппань, но мелек Онд, сколько бы лет ни прошло, будет гадать, жив ли я, а потому наверняка потребует от своего племянника, чтобы тот привёз ему если не моё тело, то хотя бы голову.

— Что ж, пусть ищет, — невозмутимо заявил Зомбор. — Мне даже по душе, что ему отныне не видать покоя — а что до тебя, то прекрати тревожиться понапрасну.

— И всё же, едва ли моё появление в вашем замке могло остаться незамеченным.

— И что с того — никто из моих людей не будет распространяться об этом, — вновь нахмурился Зомбор.

Я не стал напоминать ему о том, что каждый может проговориться и без дурных побуждений — достаточно одного неосторожного слова, и не пройдёт пары дней, как эта новость достигнет нужных ушей. Не стал я говорить Зомбору и о том, что, как бы отважны ни были его люди и он сам, как бы крепки ни были стены, всё же им не устоять против клеветы и злобных наветов. Вместо всего этого я сказал:

— Даже если так, я не желаю всю жизнь прятаться. Раз уж мне посчастливилось вырваться из заточения, я хочу распорядиться своей свободой иначе. Я отправлюсь в Гран, чтобы добиваться справедливости — не только для себя, но и для всех, кто пострадал от произвола Коппаня и мелека Онда.

— Да разве тебе по силам тягаться с ними? — в сердцах воскликнул Зомбор.

— Я расскажу о их преступлениях на королевском суде, — заявил я, а про себя подумал: «…А если у меня не выйдет, то хотя бы разворошу это осиное гнездо».

— Ты что же, думаешь, что я не хочу справедливости? — сердито бросил Зомбор. — Но ты же не дитя — должен понимать, что в этом мире не всё подчиняется твоим желаниям. — Справившись со вспышкой раздражения, он продолжил: — Я понимаю, отчего простые люди так стремятся на суд короля — в иное время им не добиться, чтобы на их тяжбы обратил взор королевский судья. Но зачем тебе подобная спешка, да ещё сейчас, когда ты ходишь-то с трудом? Лучше дождаться весны, когда ты успеешь окрепнуть, набраться сил — вот тогда я созову соседей, которые тоже успели настрадаться от Коппаня, и мы вместе отправимся в Гран — думаешь, кенде не склонит слух к нашему слову?

— Я не могу ждать до весны, — упрямо покачал головой я. — У меня есть время, лишь пока Коппань думает, что я мёртв — как только он убедится, что это не так, мне и впрямь будет не выйти за порог. — Собравшись с духом, я продолжил: — Нельзя давать мелеку Онду времени обернуть всё в свою пользу, обелив племянника и очернив тех, кто пострадал от его рук! Если же в Гран соберётся столь большая процессия, то слух об этом мигом долетит до мелека, и, будьте уверены, он не преминет этим воспользоваться! Но если я отправлюсь в путь один, обратясь в безымянного простолюдина, то никто и не взглянет в мою сторону — так ишпану Коппаню найти меня будет не проще, чем рыбёшку в бурном море.

— Я в жизни не слышал ничего более сумасбродного! — выпалил ишпан Зомбор. — Надеюсь, что ты образумишься, иначе придётся мне тебя запереть.

— Вы не станете этого делать, — спокойно возразил я. — Потому как вы не злодей, подобный Коппаню, и не лишите свободы равного вам по рождению.

По тому, как вытянулось лицо Зомбора, было видно, до какой степени его задело подобное сравнение.

— Видят боги, этот мальчишка обезумел, — в сердцах бросил он и, резко поднявшись с места, вышел.

Оставшись в одиночестве, я перевёл дух, подумав про себя, что первый бой я выдержал — вот только теперь мне предстояла куда более тяжёлая битва. Сказать по правде, я немного смалодушничал, решив сперва проверить, хватит ли мне духу противостоять ишпану Зомбору — ведь я отлично понимал, что совладать с Эгиром куда сложнее. Всё же ишпан, сколь бы великодушным хозяином он ни был, как бы ни чтил память моего отца, оставался мне чужим человеком — чего ради ему лезть из кожи вон, пытаясь остановить того, кто сам преисполнился желания во что бы то ни стало сунуть голову в петлю? А вот с Эгиром было совсем иное дело — после того, как я лишился родителей, а родичи либо предали, либо позабыли обо мне, старый дружинник моего отца, как ни крути, остался мне самым близким человеком на этом свете. Ему я не смог бы сказать в лицо: «Не твоё дело, как я собираюсь распорядиться своей жизнью!» — да и сам Эгир, который принял меня в свою семью, назвав сыном, не стал бы меня слушать.

Потому-то я не мог найти себе места от волнения, отлично понимая, что пышущий праведным негодованием Зомбор непременно передаст всё Эгиру, требуя, чтобы тот вразумил своего подопечного. Всё внутри сжималось в предвкушении того, что я вот-вот увижу полный укоризны взгляд Эгира — и одновременно я чувствовал невольное облегчение от того, что не мне придётся рассказывать ему о моём намерении.

Волновался я не зря — когда какое-то время спустя Эгир зашёл ко мне, вид у него был донельзя хмурый. Вместо того, чтобы тут же разразиться упрёками, он какое-то время молчал, словно собраться с духом, чтобы заговорить, ему было ничуть не проще, чем мне. Наконец он без всяких предисловий спросил:

— Отчего вы желаете уйти?

Я тоже ответил не сразу, какое-то время собираясь с мыслями.

— Это не сиюминутное решение, — наконец начал я. — Я долго думал — как о том, в каком я сейчас положении, так и о том, что мне делать дальше — и пришёл к заключению, что иного пути для меня нет. Будь это в моей воле, я пожелал бы навсегда остаться здесь, с тобой; да вот только боюсь, что те, что однажды лишили меня свободы, не дадут мне покоя. Некогда я не смог заступиться за матушку, и потому теперь не желаю навлечь беду на тех, кто был добр ко мне.

— Сейчас вам куда важнее думать о себе, нежели о других, — сказал на это Эгир. — Но если вам от этого так тяжело на душе, в таком случае, вы вольны выбирать место, где желали бы жить, но только пусть оно будет подальше от Грана.

Я несколько опешил от подобного заявления, не зная, что ответить на это. Пока я думал, Эгир продолжил:

— Я принёс клятву вашему батюшке, и, пусть я не сумел служить ему всю свою жизнь, как обещал, сама судьба послала мне возможность сдержать своё слово. Если же я отпущу вас на верную смерть, то разве это не то же самое, как растоптать саму память о моём господине? Неужто жизнь, дарованная вам батюшкой и матушкой, так мало для вас значит? Вы в самом деле желаете, чтобы ваш род прервался?

— Я вовсе не стремлюсь к смерти, — отозвался я. — Иначе давно выбрал бы более верный способ. Я лишь желаю понять — то, что я сумел вернуться к жизни, будучи погребённым заживо — есть ли в этом хоть какой-то смысл? Мне говорят, что стоит смириться и с увечьем, и с тем, что мне приходится скрываться, будто преступнику — и тихо-мирно коротать свои дни, словно весна моей жизни уже минула и силы мои на исходе — но это не так! Ты прав, что не подобает в своём высокомерии требовать у богов чего-либо, кроме жизни — ведь они могут отнять и её; вот только для меня это не жизнь! Я не могу довольствоваться теплом, покоем да вкусной пищей, зная, что те, что виновны в смерти моей матери, в попрании памяти моего отца, живут отнятым у меня добром — ведь если я смирюсь с этим, то тем самым признаю, что всё так и должно быть, что ложь всегда торжествует над правдой, сила — над праведностью! Всё, чего я желаю, выйдя к королю — это узнать, есть ли ещё хоть толика справедливости в этом мире!

Когда отзвучало последнее слово, повисла тишина — Эгир рассматривал свои натруженные ладони, обуреваемый неведомыми мне мыслями. Наконец он отозвался с тяжким вздохом:

— Что ж, будь по-вашему. Я лишь надеюсь, что дух господина не осудит меня за то, что я согласен с вами. — Но только я вздохнул с облегчением, как Эгир заявил: — Но уж о том, что вы отправитесь туда в одиночестве, и речи быть не может — вы как хотите, я а иду с вами.

Когда я попытался разубедить его, Эгир ответил мне лишь:

— Либо я иду с вами, либо оставайтесь здесь — причём последнее мне больше по душе. А если вы боитесь, что это привлечёт к вам внимание, — продолжил он, — то можете не тревожиться: я скажусь простым слугой, а в лицо меня знают немногие.

— Что за безумная идея? — буркнул я, невольно подражая ишпану Зомбору.

— Уж не безумнее вашей, — хмыкнул в ответ Эгир.


***

Пусть о лучшем спутнике, чем Эгир, я и мечтать не мог, мне претила мысль, что своей авантюрой я вырываю его из семьи, не говоря уже о том, что отбираю верного воина у господина, который дал мне кров, однако после того, как Эгир сказал Зомбору, что собирается идти со мной, пути назад уже не было. Хоть ишпан и выразил недовольство тем, что Эгир, вместо того, чтобы отговорить меня, в итоге поддержал мою сумасбродную затею, он нехотя признал, что это всяко лучше, чем отпускать меня одного.

Поначалу я и сам не мог поверить, что меня так вот просто отпускают, приготовившись к тому, что придётся уходить одному, прихватив лишь то, что было на мне, а уж там как-нибудь добираться до Грана — в конце концов, калеки и похуже меня, бывало, одолевали куда более значительные расстояния, превозмогая ненастье и невзгоды. Однако на это мне решаться так и не пришлось: на следующий же день Эгир сообщил мне, что, уж коли мы отправляемся в путь, то надобно собираться в дорогу.

— Что же, какие поступят распоряжения? — хитровато прищурился старый воин. — Сколько нам понадобится зерна, сколько жира, сколько фуража?

Тут-то, сказать по правде, я немного растерялся — пусть я в целом представлял себе, что мне потребуется в дороге, подлинного опыта у меня не было: перед заточением я был слишком мал, чтобы мне доверяли такое ответственное дело — а потому я молчал, судорожно соображая, сколько дней мы проведём в пути, сколько нам нужно еды — а ведь нужно не забыть и про шкуры для палатки, про одеяла и тёплую одежду…

— Может статься, господин передумал? — поддразнил меня Эгир. — Или говорил всё это лишь для красного словца?

Я понимал, что должен ему возразить, но моя голова по-прежнему была забита подсчётами, так что в ответ я лишь нахмурился:

— Я обо всём позабочусь, мне нужно лишь немного времени, чтобы собраться с мыслями.

— Мне б в ваши года подобную рассудительность, — не сводя с меня насмешливого взгляда, покачал головой Эгир. — Уж точно не пришлось бы ни голодать в походах, ни тащить лишнюю тяжесть. — Тут он наконец махнул рукой, давая понять, что закончил со своими подначками. — Со сборами вам, конечно же, помогут, но вы уж приглядите, чтобы всё было как следует.

Вскоре после ухода Эгира ко мне пришла его жена Эмеше, которая, будучи ровесницей моей матери, некогда была ей доброй подругой — у меня до сих пор не изгладились обрывки воспоминаний, как они, занимаясь рукоделием бок о бок, за работой напевали песни — то весёлые, то печальные, звуки которых смешивались в моём сознании с шумом ветра за стенкой летней юрты. Потому и сейчас, когда я смотрел на её доброе лицо, мне казалось, что рядом с Эмеше я ощущаю незримое присутствие матери, а к её голосу примешиваются отголоски материнского. Когда я только появился в крепости, она сразу приняла меня как родного, не сокрушаясь о моём увечье и будто вовсе меня не жалея, но тем не менее тут же окружила меня заботой, мягкой и ненавязчивой, так что порой мне приходилось напоминать себе, что я — отнюдь не сын госпожи Эмеше и пользуюсь её добротой без всякого на то права.

Вот и сейчас вместо того, чтобы сокрушаться о нашем грядущем отъезде, она сразу завела речь о том, что путь предстоит неблизкий и до зимы недалеко — а потому непременно нужно позаботиться о тёплой одежде. Вскоре зашла Пирошка с ворохом тёплых вещей, и они вместе принялись прикидывать, что из них можно перешить, чтобы подошло на меня. Для меня было немалой отрадой заметить, что в её манере держаться не ощущается прежнего уныния, а в глазах появился живой блеск.

За этот день мы успели обсудить многое из того, что потребно в пути, потому как Эмеше разбиралась в этом не хуже своего мужа — Эгир оставил меня в умелых руках. Моё же участие в сборах свелось к тому, что я лишь расспрашивал, что, по её мнению, я не предусмотрел, какие неожиданности могут ждать меня в пути. За всё это время у меня нашлось лишь одно возражение — когда Эмеше завела речь о том, что мне неплохо бы прихватить с собой пару халатов понаряднее, чтобы было в чём предстать перед кенде.

— Мне это не понадобится, — заверил её я.

— Но как же, — принялась увещевать меня Пирошка, — вы ведь едете не куда-то, а в столицу — где же рядиться в парчу и шёлк, как не там? Если уж идти во дворец, то надобно выглядеть подобающе…

— Сейчас в этом нет необходимости, — прервал её я и, заметив, что девушка переменилась в лице, поспешил добавить: — Вот доберусь до столицы, там и подыщу себе что-нибудь…

Эмеше тут же меня поддержала, по-видимому, догадываясь о причинах моего отказа:

— Конечно же, в Гране наверняка найдутся наряды пороскошнее, чем в нашей глуши!

Тут уж Пирошка не нашлась, что возразить, хотя исподволь старалась отобрать более красивую одежду мне в дорогу. Под конец дня она, изрядно смутившись, преподнесла мне пару носков из овечьей шерсти, прошептав:

— Я связала их для вас, чтобы вы не простыли в холода.

Стоит ли говорить, что этот скромный дар растрогал меня куда сильнее, чем любые шелка и парча — приняв его, я пообещал:

— Они станут тёплым напоминанием о вашей доброте.


***

Узнав о том, что мы с Эгиром собираемся в Гран, Дюси тут же принялся плакаться, что отец нипочём не желает брать его с собой, намекая, чтобы я переубедил старика — однако я отлично понимал, что не в силах это сделать, а если бы Эгир ко мне и прислушался, сам отсоветовал бы ему брать с собой среднего сына, которому наше путешествие представляется захватывающим приключением, из которого он вернулся бы овеянным славой.

— Должен же кто-то в отсутствие Эгира позаботиться о семье, — увещевал я Дюси, когда они со старшим братом помогали мне собирать вещи в дорогу.

— Отец то же говорит, — вздыхал Дюси. — Но ведь мать с младшим братом будут здесь в полной безопасности, в отличие от вас с отцом — разве от меня не будет больше пользы, если я отправлюсь с вами?

Стоящий рядом Арпад тут же оборвал его:

— Что ты такое говоришь? Какая опасность может грозить господину Леле, когда рядом наш батюшка? — Обернувшись ко мне, он тут же заверил: — С ним вам уж точно ничего не грозит, можете быть спокойны — по силе, отваге и благоразумию никого равного отцу не сыщешь — не то что этот сорви-голова. — С этими словами он отвесил брату шутливый подзатыльник.

— Ну а ты и рад дома сидеть, — съязвил в ответ тот.

— Как отец вернётся — придёт и наш черёд разгуляться, а до тех пор кто-то должен занять его место.

Я был благодарен Арпаду за то, что он, вместо того, чтобы упрекать меня, что я отнимаю отца от семьи, стремился меня подбодрить — правда, при этом я не мог избавиться от ощущения, что прежде всего старший сын Эгира пытается убедить в этом себя самого, отчего на меня накатывало чувство вины такой силы, равного которому не способны вызвать никакие упрёки.


***

Когда я рассказал Бенце о том, что покидаю крепость, лекарь, с которым мы успели сдружиться за долгими беседами, принялся осуждающе качать головой, вновь и вновь напоминая мне о том, как опасны для меня холода, сырость и прочие невзгоды, сопутствующие путешествиям. Я же в ответ лишь уверял, что благодаря его радению чувствую себя полным сил, так что без особого труда преодолею этот путь, ведь и в дороге я ни в чём не отступлю от его указаний.

Огорчённый столь легкомысленным отношением к его словам лекарь отвернулся, чтобы собрать для меня все необходимые микстуры. Тотчас воспользовавшись этим, я сунул за пазуху керамическую баночку с порошком из аконита, а на её место поставил другую, под которую подложил узкую полоску пергамента с заблаговременно сделанной надписью: «Сей препарат взял ваш недостойный пациент Леле, дабы хранить до самого крайнего случая», — по счастью, лекарь ничего не заметил, так что я сумел проделать всё это абсолютно безнаказанно.

Эту и впрямь заслуживающую осуждения кражу я замыслил некоторое время назад — благодаря доверию, которое питал ко мне Бенце, осуществить её не представляло трудности, но я беспокоился о том, что в похищении могут обвинить кого-нибудь другого: всё же речь шла о сильном яде, а потому я подготовил эту записку, искренне надеясь, что лекарь не решит, что зря тратил на меня силу своего убеждения.


***

При расставании ишпан Зомбор вручил мне увесистый кошель с серебром.

— Мне понадобится едва ли десятая часть, — заверял его я, но он лишь похлопал по кошелю в моих руках:

— Пусть ты и не прислушался к моим советам, от этого ты отказаться не можешь: кто знает, что приключится с тобой в дороге, а деньги никогда лишними не будут.

Я же при этом про себя подумал, что, прознай кто об этом кошеле, поводов охотиться на меня стало бы на один больше.


***

Дорога началась споро — когда мы выехали с Эгиром, ещё стояли погожие осенние деньки. Я ощущал удивительный подъём духа, словно вместе с фальшивой личиной и впрямь примерил на себя чужую жизнь. То, что для странствия я выбрал именно образ учителя, близкого мне человека, наполняло душу теплом, будто позволяя ощутить его присутствие, а потому, сидя на козлах рядом с Эгиром, я беспечно болтал с ним, на ходу придумывая детали моей мнимой биографии.

Поначалу задумчивый, Эгир также мало-помалу заразился моим приподнятым настроением, перебрасываясь со мной шутками.

— А откуда такое странное имя — Вистан? — спросил он.

— Даже не знаю, — смущённо ответил я, — по правде, чем страннее имя, тем оно правдоподобнее, ведь никто не подумает, что кто-то будет брать себе необычное имя, желая скрываться. Оно созвучно с «висса» — вернуться назад, а разве не это я собираюсь сделать?

Проезжая через ближайшее селение, мы повстречались с саксонскими купцами, которые направлялись в Нодьсебен [2] — поскольку нам было по дороге, мы решили присоединиться к ним, и они охотно взяли нас в свой обоз, ведь известно, что чем больше людей, тем меньше опасность нападения разбойников.

Само собой, я, несмотря на неудовольствие Эгира, не преминул перебраться к зазывавшему меня к себе купцу, который торговал украшениями, ведь я желал проверить, не потерял ли я способность говорить на языке саксов. Это мне неплохо удалось, так что мой собеседник даже несколько раз похвалил меня, уверяя, что прежде не встречал столь чистой речи у моих соотечественников. Разумеется, при этом он изрядно преувеличивал, но видно было, что я и впрямь доставил ему нехитрое удовольствие, поговорив с ним на его родном языке вдали от дома. Узнав, что я — учитель, он принялся радушно зазывать меня к себе на родину после того, как у моего нанимателя из Грана пропадёт надобность в моих услугах:

— Ваше варварское наречие — господин ведь простит меня за подобные слова? — чересчур причудливо, чтобы можно было изучить его без помощи человека, сведущего в иных языках, а сейчас, когда император стремится расширить связи с народами, живущими под его рукой, знающие люди прямо-таки на вес золота…

Предпочтя пропустить мимо ушей последнее высказывание, я заверил его, что непременно обдумаю его предложение, а потом попросил:

— Кстати о золоте: быть может, господин покажет мне свои превосходные товары?

Вдохновлённый нашей беседой сакс, по-видимому, решил, что я и впрямь могу что-нибудь у него приобрести, так что принялся раскладывать передо мной всевозможные кольца, фибулы, булавки — а я знай нахваливал их, приговаривая, что, конечно же, местные умельцы не в силах изготовить ничего, сравнимого со столь изящными вещицами. На самом деле мною двигало лишь праздное любопытство — я хотел увидеть, что за драгоценные вещи завозят в нашу страну из чужих земель, но до поры не заметил ничего по-настоящему достойного внимания: у моей матушки украшения были куда как более тонкой работы. И всё же один перстень привлёк мой взгляд — не слишком крупный, он хорошо сидел на моём исхудавшем пальце, но меня в нём заинтересовало отнюдь не это.

Видя, что я примеряю его, торговец понимающе улыбнулся:

— У этой вещицы флорентийской работы есть секрет, достойный того, чтобы за него заплатить. — С этими словами он наклонился ко мне и поддел еле заметный выступ — верхняя часть перстня с камнем в золотом ободке отошла, открывая небольшую выемку. Понизив голос, торговец добавил: — Сюда можно засыпать сонное или любовное зелье — или иное, что заблагорассудится владельцу.

Тон его голоса при этом мне совсем не понравился, однако, закрыв перстень, я тут же спросил, сколько он стоит и расплатился, не торгуясь.

Разумеется, после подобной сделки торговец начал с удвоенной силой расписывать другие товары, но, осмотрев их с вежливым интересом, я возвратился в свою повозку, сославшись на усталость.

— О чём это вы так долго беседовали с тем немцем? — строго вопросил Эгир, употребив слово, коим склави именовали саксов [3].

— О торговле, — улыбнулся я. — Он похвалялся иноземными товарами, это было весьма занятно.

— Не стал бы я доверять им на вашем месте, ещё обчистят, — поджал губы Эгир, который относился ко всем иноземным пришельцам с предубеждением бывалого вояки. — Вы как хотите, а меня никто не убедит в том, что они приходят на нашу землю с добром.

Я не стал с ним спорить — этот день был слишком хорош для разногласий.

К сожалению, на следующий день погода испортилась, начались дожди; по дороге от Нодьсебена, которую мы делили уже с купцами из числа соотечественников, я умудрился подхватить простуду.

По счастью, один из наших попутчиков, ювелир Саболч, который возвращался домой от заказчика, отнёсся ко мне со всей сердечностью: дал вина с пряностями, изгоняющего из тела стужу, отвлекал от разнывшейся спины разговорами, предложил собственную меховую полость в добавок к моей. К сожалению, его участие, равно как и забота Эгира, не смогли мне помочь, так что по прибытии в Альбу-Юлию случилось именно то, против чего предостерегал меня Бенце — я совсем разболелся, так что был не в силах самостоятельно подняться на ноги.

Тут наш добрый спутник пошёл ещё дальше в своём участии — радушно пригласил нас с Эгиром отдохнуть под его крышей, чтобы я мог как следует поправиться перед возобновлением пути.


Эгир

Над городом начинали сгущаться сумерки, а я всё бродил по улицам, не разбирая дороги. В голове слегка гудело и от крепкого хмеля, и от переполняющих её мыслей. Казалось бы, мои самые худшие опасения не подтвердились, и всё же то, что я узнал из разговора с друзьями, преисполнило меня ещё большей тревоги: довольно было того, что господин Леле выступил против второго по силе человека нашего королевства, так теперь от старых товарищей я узнал, в сколь опасную игру ввязался мой господин, сам того не подозревая: его протест против несправедливости грозил обратиться в мощное течение разлившейся реки, которая сама не ведает, что снесёт на своём пути, уничтожая собственное русло.

После того, как Бако и Фекете пообещали, что разузнают в замке всё, что смогут, я чувствовал, что не смогу уснуть, ломая голову над вопросами, на которые нет и не могло быть ответа.

Бездумно блуждая по тёмным улицам, я остановился перед высокими деревянными воротами, впервые задумавшись, в какую часть города меня занесло. За забором, как назло, тут же залаяли собаки, старательно надрывая глотки, и я хотел было отойти, чтобы не полошить людей на ночь глядя, но тут из-за ворот высунулся мальчишка и с любопытством уставился на меня:

— Кто вы, добрый человек? Уж не господин ли Эгир?

Я остановился как вкопанный, дивясь, откуда ему известно моё имя.

— Мне велели впустить в дом господина по имени Эгир, будь то даже глухой ночью, — добавил мальчик, видя, что я замер на месте — это было куда красноречивее любых заверений, что это я самый и есть, после чего он распахнул калитку, втягивая меня внутрь.

Я был слишком потрясён, чтобы сопротивляться — прежде чем я успел подумать, что, должно быть, меня с кем-то спутали, калитка за мной уже захлопнулась, и я очутился на просторном дворе зажиточного дома.

Впустив меня, мальчик тут же сломя голову ринулся обратно в дом — видимо, доложить о том, что за посетитель пожаловал на порог в такой час.

На крыльцо с фонарём в руке вышел статный молодой человек, который прищурился на меня из-под тёмных кудрей, на вид ему было столько же лет, сколько и моему старшему сыну. Черты его красивого лица и орехового цвета глаза тотчас показались мне знакомыми.

— Вы будете господин Эгир? Сестрица немало рассказывала о вас, — поприветствовал он меня радушной улыбкой. — А где же… — Он растерянно оглядел пустой двор, словно ища взглядом кого-то ещё.

— Да, я и есть Эгир, но я пришёл один, — поспешил ответить я. — А вы, стало быть, брат госпожи Инанны?

— Вот как, — кивнул молодой человек и тут же спохватился: — Меня зовут Фейеш [4]. Прошу пройти в дом — ни к чему стоять на холоде.

Проследовав в главную комнату, он пригласил меня сесть за низкий стол и сам уселся рядом, скрестив ноги. Оглядываясь по сторонам, я дивился тому, что впервые с того дня, как покинул дом, чувствую себя уютно и покойно, невзирая на всю странность происходящего.

— Прошу простить сестрицу, что не встретила вас сама, — обратился ко мне Фейеш. — Она сейчас с батюшкой.

— Как поживает ваш почтенный отец? — тут же спросил я, досадуя на то, что не догадался задать этот вопрос сразу.

— Эта осень плохо сказалась на его здоровье, — нахмурившись, поведал молодой человек, машинально поглаживая доски стола. — Мы уж думали, что сестра не поспеет, чтобы застать его в живых. Когда зима встала на пороге, мы решили, что раньше весны её ждать не стоит — а тут такая нежданная радость. Стоило ей приехать, как отец мигом передумал помирать — так приободрился, что вновь начал подниматься с постели, чтобы заняться делами.

В комнату тихо вошла нарядно одетая девушка — и я чуть было не вскочил с места, чтобы поприветствовать госпожу Инанну, но тут же понял, что в сумерках принял за неё другую. Поставив передо мной кринку кислого молока и миску мёда, она жестом велела зашедшей следом девушке помоложе положить передо мной ещё тёплые лепёшки, после чего обе столь же беззвучно вышли. Несмотря на то, что я только что явился из корчмы, там все мои мысли были настолько заняты тяготами господина Леле и волнением от встречи со старыми друзьями, что я больше пил, чем ел, а потому не смог удержаться от того, чтобы тут же не разломить лепёшку и окунуть её в мёд.

— По правде говоря, когда я узнал, с какими опасностями по пути столкнулась сестра, я пожалел о том, что известил её о болезни отца, — со вздохом признался Фейеш. — Тем горячее наша благодарность вам за то, что помогли Инанне добраться до родного дома невредимой.

Настала моя очередь заверить его:

— Моя заслуга в том совсем невелика. Госпожа Инанна всегда поддерживала нас, давая всем нам силы и мужество для преодоления трудностей пути… — тут я замолчал на полуслове, сообразив, что едва ли госпожа Инанна поведала родным обо всём, что с произошло с нами на перевале, но её брат, похоже, не обратил на это внимания.

— Да, наша сестрица всегда была такой… Вы не представляете, что значит для нас её присутствие...

При этих словах в комнате вновь возник женский силуэт — на сей раз это, безусловно, была сама госпожа Инанна, хоть она немало изменилась с нашей последней встречи. Она слегка осунулась и побледнела, вместе с тем в её манере держаться появилось что-то величественное, исполненное чувства собственного достоинства — будто она никогда не покидала отчего крова, где привыкла быть хозяйкой, и ей не приходилось дрожать от страха, холода и голода на перевале рядом с такими же бесприютными скитальцами.

— Мой добрый Эгир, прошу простить, что заставила тебя ждать, — тут же поприветствовала меня она, опускаясь на подушку по другую сторону от брата. — Своим приходом ты доставил мне большую радость, ведь я не могла не волноваться о тебе.

Увидев её, мне сразу захотелось поведать ей о господине Леле, чтобы развеять худшие опасения. Словно прочитав мои мысли, госпожа Инанна заверила:

— Мы обо всём успеем поговорить позже. Что тебе сейчас нужно — так это как следует отдохнуть.

Решив, что тем самым она спешит попрощаться со мной, я поднялся на ноги:

— Тогда позвольте откланяться, час уж поздний.

— К чему это вам уходить на ночь глядя? — встал следом за мной Фейеш. — Для вас уже приготовили постель в моей комнате.

— Я не хочу доставлять лишних хлопот господину и госпоже, в особенности когда вашему батюшке нездоровится, — принялся возражать я. — Мы… Я устроился в корчме, так что не стану вас стеснять.

— Что же это за корчма? — с дружелюбной улыбкой поинтересовался Фейеш.

Не видя причины скрывать это теперь, я ответил:

— Та, что у речного порога, в паре дворов от городской стены.

Взмахом руки подозвав ожидающего у двери мальчика, Фейеш велел:

— Сбегай-ка туда и принеси вещи господина Эгира — а что не сможешь унести сразу, доставь утром с помощниками. — Я не успел и рта открыть, как он, весьма довольный собой, пояснил: — Ни к чему господину с самого начала было селиться в какой-то там корчме, когда в Гране есть те, что всегда рады видеть его в своём доме, проживи вы тут хоть целую вечность.

Инанна на это лишь одобрительно кивнула, из чего я заключил, что это решение принадлежало ей — а значит, мне оставалось лишь смириться.

Устраиваясь на застланном ковром удобном ложе, я вновь поразился тому, что так быстро сроднился с этим домом — и тут же поневоле подумал: каково-то сейчас в застенках господину Леле?

— Я распорядился, чтобы утром вас не беспокоили, господин Эгир, — заверил меня Фейеш. — Вы поздно ложитесь, так что поспите подольше.

— Но ведь и молодой господин Фейеш из-за меня тоже заполночь всё ещё на ногах, — ответил на это я.

Молодой человек мягко улыбнулся и предложил:

— Ни к чему так чиниться, зовите меня просто Фейешем.

— Тогда и меня следует называть просто Эгиром, — предложил я в ответ.


Примечания:

[1] Поступать по своему, слушать лишь себя — идиома A maga feje után megy (О мого фэйе утан мэдь) — в букв. пер. с венг. — «следовать за собственной головой».

[2] Нодьсебен — венг. Nagyszeben, рум. Сибиу (Sibiu), нем. Германштадт (Hermannstadt). Город в Трансильвании, впервые упоминается в XII веке, важный торговый центр в Средние Века, являлся центром трансильванских саксонцев вплоть до Второй мировой войны.

[3] Употребив слово, коим склави именовали саксов — венгерское слово «немец, немецкий» — német — происходит от славянского корня.

[4] Фейеш (Fejes) — в пер. с венг. «головастый», так прозывают упрямых людей.

Ad Dracones. Экстра 5. Наставники – Tanítók (Тониток)

Предыдущая экстра

Ирчи

— Если поторопимся, к вечеру можем поспеть в Гран, — сообщил я, медленно правя сквозь лес. При этом я всеми силами старался сдержать грусть, которая всё же просачивалась в мой голос, не зная даже, откуда она берётся — разве я сам не стремился туда? — Поначалу, наверно, стоит остановиться в какой-нибудь корчме, где потише, а утром уже отыщем дом Инанны и остальных…

Меня заставило замолчать движение Кемисэ — он опустил ладонь мне на запястье, будто желая таким образом притормозить лошадь. Повинуясь этой безмолвной просьбе, я натянул поводья.

— А может… не стоит с этим спешить? Поблизости негде остановиться?

читать дальшеВ который раз я поразился тому, как точно он сумел распознать смутное волнение, которое я едва сознавал сам. Конечно, у него могли быть свои причины медлить с прибытием — быть может, городская суета вселяла в него беспокойство, несмотря на то, что твердынец, казалось бы, попривык к людям, а может…

Благодарно похлопав его по руке в ответ, я предложил:

— На полпути есть деревенька, там у меня имеется знакомый с большим двором, который пускает переночевать за хорошую историю, а готовят у него так, что пальчики оближешь. — Натягивая вожжи, я продолжил, стремясь подавить собственную тревогу: — Когда прибудем в Гран, я тебе всё-всё покажу, что только достойно внимания. Может, бывают города и побольше Грана — но ты ведь прежде толком ни одного города не видел.

— А Вёрёшвар как же? — возразил Кемисэ.

В ответ я лишь фыркнул.

— В сравнении со столицей Вёрёшвар и городом-то приличным не назовёшь. А в Альбе-Юлии тебе что довелось посмотреть?

— Да почти ничего — когда мы с Вереком въезжали в город, я заметил только, как много там людей, да и мы сразу же направились к дому Анте, нигде не останавливаясь. А когда выезжали — было темно, я ничего не увидел.

— Чего ещё ожидать от этих бирюков, — рассудил я, вновь подстёгивая лошадь. — Можно подумать, они везли девицу на выданье… Надо было тебе со мной пройтись — и там, и на рынок в Вёрёшваре… — Тут я с удивлением обнаружил, что из памяти почти изгладилось то, что я сам изначально не желал иметь с этим твердынцем никаких дел — до такой степени, что и имени его запомнить не удосужился — да и он, скорее всего, едва ли захотел бы со мной куда-то идти. — Так странно, — внезапно поделился я, — мне кажется, будто мы так вот путешествуем вместе уже целую вечность, и не было времени, когда я тебя не знал.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, — помедлив, отозвался Кемисэ. — После того, как я чуть не умер, вся моя прежняя жизнь кажется ненастоящей, будто это был сон.

Эти слова удивили меня — я тут же принялся думать о своём детстве, о родных — но все воспоминания остались прежними — столь же яркими, словно это происходило со мной совсем недавно.

Стоял ясный день — снег так и искрился бликами солнца, лучи которого, пусть и не грели, вселяли необычайную бодрость духа. Наверно, это да глупое любопытство сподвигло меня на робкий вопрос, который я нипочём не отважился бы задать в сумерки:

— А каково это — очутиться между тем миром и этим? — при этом я почти надеялся, что Кемисэ скажет — мол, ничего не помню, одна чернота и всё. Опершись подбородком о ладонь, он долго молчал, прежде чем ответил:

— Я не смогу описать этого как следует. Я видел… своих предков и тех, кого знал в жизни. Помню, как слышал твой голос — а больше ничего. — После этого он вновь замолчал, и я уже хотел было заговорить, но тут он продолжил: — Я всегда знал, что за мной придёт он. В детстве я даже думал — поскорее бы умереть, чтобы его увидеть, пока не узнал, что он меня ненавидел. — При этих словах он, прикрыв глаза, покачал головой, словно человек, стремящийся отгородиться от ненавистных ему слов. — Ну а сейчас я уже ни в чём не уверен.

В том, что подобные воспоминания расстроили Кемисэ, сомневаться не приходилось, а потому, кляня свой длинный язык, я брякнул первое, что пришло мне в голову, лишь бы отвлечь его:

— Ну а я всегда думал, что за мной придёт старик Чаба — в детстве я до смерти его боялся, настолько, что мне казалось, он будет рад, если со мной что-то случится.

— Это твой дед? — поднял на меня взгляд Кемисэ.

— Не-а, он обучал меня пастушескому делу, — пояснил я. — Мой отец считал, что для того, чтобы по-настоящему обучить какому-то ремеслу, нужно отдать мальчика кому-то чужому, не из твоей семьи, потому что у своего не всегда хватит духу проявить настоящую строгость, требовать со всей суровостью — а без этого ничему толком не научишь. Я же в своей семье, пока не родилась моя сестрица Вираг, был всё равно что девчонка: делал работу по дому, а потом знай себе валял дурака, от родителей получал лишь похвалу да ласку, и при этом считал себя дельным человеком. Поначалу Чаба, которому на голову свалился такой помощничек, только и делал, что бранил меня да бил: мол, ты неженка да растяпа, ты, видно, развлекаться сюда пришёл, а не работать… В горах, где я был при нём подпаском, и пожаловаться-то некому — вот я и убегал реветь, а по возвращении мне за это доставались новые колотушки… Один раз, когда он ушёл на поиски целебной травы, а я заигрался с Куцошем [1], пастушьим псом Чабы, и не заметил, что от стада отбились и пропали несколько овец, Чаба так разъярился, что выбранил меня: «Да если бы у меня был такой сын, я бы умер со стыда — так твоему отцу и скажу по возвращении!» — с этими словами он поспешил на поиски пропажи, поругивая пса: «Ясное дело, он-то дуралей, каких поискать, но ты-то!» Я тогда так перепугался, что бросился прочь, решив, что лучше сгину в горах и мои кости обглодают волки, чем предстать перед отцом после подобного проступка…

Я на миг прервался, размышляя о том, какие же это на самом деле были пустяки в сравнении с тем, что случилось потом — но откуда мне маленькому было знать об этом, когда самым большим несчастьем казался неодобрительный взгляд отца да горькое слово упрёка?

Обернувшись к Кемисэ, я увидел, что он глядит на меня во все глаза, будто я рассказываю очередную сказку, до которых он был охоч, словно малое дитя, что и неудивительно — это мы все эти побасенки с детства знаем наизусть, а у них, твердынцев, и сказы совсем другие.

— …Бежал я, бежал, забрёл в какой-то лес — темно и волки где-то воют — и тут-то стало мне страшно, — продолжил я, привычно укрывая Кемисэ полой дохи, будто пытался утешить себя тогдашнего. — Сижу там, голодный и продрогший, забившись под комель, и опять плачу — но уже не от обиды, а от холода и страха, а тут ещё и дождь пошёл — мелкий, противный. Сразу захотелось в тёплую избу — там огонь печи, там матушка с сестрёнкой, а я пропадаю в этом лесу. Вот от такой безделицы может даже оборваться жизнь… Только я свернулся на голой земле и собрался было заснуть, как слышу голос старика Чабы — я уж подумал было, что мне мерещится, ан нет, так и есть… Вылез я из-под комля, весь грязный, думая — ну побьёт, ну выбранит, буду просить лишь, чтоб не прогонял и батюшке на меня не жаловался… А он, как меня увидел, вместо того, чтобы меня плетью огреть или тяжёлым посохом, только и бросил: «И откуда только такие дураки берутся?» — после чего двинулся обратно, а я за ним, хлюпая носом: «Старик Чаба, а старик Чаба…», но он проворчал: «Хватит скулить, шагай быстрее», — и больше я не решался подать голос. Когда мы вернулись, Чаба первым делом разжёг костёр из тлеющих углей и согрел похлёбку, всё так же без слов дав мне поесть. Куцош в наше отсутствие сослужил добрую службу, охраняя стадо, но на следующий день нам пришлось немало потрудиться, чтобы найти всех пропавших овец. Я со страхом ждал, когда же мне наконец влетит за вчерашнее, однако старик Чаба будто позабыл об этом. Разумеется, он и впредь был ничуть не менее суров в обращении со мной, но постепенно нехотя признавал, что я начинаю браться за ум и со временем из меня, быть может, получится добрый пастух.

— И получился из тебя пастух? — неожиданно спросил Кемисэ, прерывая мой рассказ.

— А то как же, — пошутил я в ответ, сдвигая шапку с его волос. — Пусть у меня в стаде нынче лишь одна овечка…

Помедлив, я продолжил рассказ, хоть весёлого в нём было немного — мне почему-то захотелось поделиться с Кемисэ и тем, что было после, хотя прежде я никогда ни с кем не говорил о тех днях, когда натерпелся настоящего страху.

— …Потом настали дождливые дни, когда тучи, казалось, вовсе не расходились, посылая нам то ядрёные ливни, то унылую морось день напролёт, то густой туман. Старик Чаба хмурился на небо, приговаривая: «Ну что за поганые места! То ли дело степь, где много солнца…» Сколько я его знал, он всегда кашлял — и я по малости лет думал, что у него это просто от старости — но в тот год даже я заметил, что его кашель стал тяжелее и мучал его даже по ночам. Хоть перед сном он начал мазать грудь жиром, сдабривая это парой глотков вина, не помогало и это. «Надо мне вылежаться, сынок, — сказал он как-то утром, оставшись лежать в шалаше. — Пригляди пока за стадом вместе с Куцошем». Тогда я предложил: «Дайте-ка я сбегаю за знахарем. Дня за три обернусь, Куцош и один справится, вы ж сам говорили, что он умнее меня!» Но старик велел мне: «Не дури, ещё чего не хватало — из-за обычной хвори людей полошить, да и в эдакий туман, когда дальше носа не видишь, чего доброго, заплутаешь».

Тут Кемисэ не выдержал, сокрушённо покачав головой — в нём заговорил тот самый лекарь, которого нам с Чабой тогда так не хватало:

— Видел я таких упрямцев — казалось бы, не хотят беспокоить родных, и тем самым доставляют им куда больше хлопот — так и до беды недалеко…

Мне оставалось лишь скорбно кивнуть на это, подтверждая его слова своим рассказом:

— Поддавшись на уговоры Чабы, я остался и день напролёт слонялся вокруг стада, понурый, как и пёс, который чуял недуг хозяина. Хоть теперь за мной никто не следил, в кои-то веки не хотелось ни петь, ни играть на дудочке, так что я лишь сидел у костра, накрывшись овчиной, или понукал столь же недовольных овец да коз. Наутро, когда у старика начался жар, я не спросив накидал в костёр зелёных ветвей с ближайшего куста, надеясь, что даже в такое ненастье кто-нибудь да придёт на помощь. Когда я удостоверился, что столб дыма худо-бедно поднимается ввысь, я, оставив стадо и старика Чабу, поднялся повыше на гору, чтобы поглядеть, не спешит ли подмога — сидеть у костра было уже невмоготу. Так я и стоял, пока не начали сгущаться сумерки, не зная, что мне делать…

Я на мгновение замолчал, задумавшись о том, что в дальнейшем мне приходилось принимать куда более сложные решения — но то далось мне куда тяжелее их всех, ведь такое было для меня впервой. Несмотря на весь мой жизненный опыт, рассказывая об этом, я вновь ощутил беспомощность и страх того дня — ничуть не менее остро, чем тогда.

— …Мне только и оставалось, что надеяться на то, что каким-то чудом Чабе станет лучше, и поутру он как ни в чём не бывало поднимается, будет лупить и бранить меня как прежде. Однако старик по-прежнему метался в горячке — я же только и мог, что прикладывать к его лбу смоченную водой тряпицу. Лишь под утро он пришёл в себя и сказал: «Ты был прав — сбегай в деревню, да только будь осторожен! Возьми с собой Куцоша, пусть тебя охраняет!» Я оставил ему полный котелок горячего отвара и заторопился в путь, да вот только Куцош нипочём не хотел отходить от хозяина. Решив, что так будет лучше — всё-таки умный пёс и за стадом приглядит, да и старику будет не так одиноко, я поспешил в деревню. Стоит ли говорить, что я нёсся так, что лишь чудом не переломал себе ноги— так что добрался до деревни ещё до наступления темноты, и в итоге не мог сказать ни слова — лишь, хватаясь за бок, указывал туда, где на горе осталось наше стадо, пока матушка не напоила меня тёплым питьём. Всполошились не только в нашем доме — отец взял с собой трёх старших братьев, с ними пошёл знахарь и ещё несколько мужчин из соседних домов. Меня хотели оставить дома — мол, куда тебе ещё, и так все ноги сбил — но я упрашивал взять меня с собой, пока отец не согласился — в конце концов, без меня шалаш так быстро не отыщешь. Хоть подниматься было и вправду тяжело, я только и делал, что всех подгонял — быстрее, мол, да быстрее — наконец отец, заметив, как я морщусь при каждом шаге, велел мне: «Полезай на спину». Я было отказался — мол, что я, маленький, что ли? Однако отец лишь рыкнул на меня: «Полезай, а то тут оставим». Так я и ехал сперва на его спине, затем по очереди на спинах старших братьев, приговаривая: «Вот сейчас уже совсем скоро… Вот за тем взгорком будет лесок, а там уже за ручьём будет виден дым костра…» Так я без умолку болтал, будто надеясь, что это позволит мне не услышать то, чего я по-настоящему страшился — собачий вой…

Помедлив, я закончил:

— …Но Куцош выбежал нам навстречу, радостно виляя мохнатым хвостом, усаженным репьями — и это больше, чем что-либо иное, убедило меня, что всё обошлось. Мы ещё несколько дней провели там, в горах, вместе, прежде чем знахарь рассудил, что Чабе можно спускаться вместе с остальными — а этот старик, подумать только, и тут не хотел возвращаться в деревню, уверяя, что с ним всё будет в порядке! Я думал было, что пойду со всеми — но Чаба сурово наказал: «Что, зря я тебя учил? Забирай Куцоша и останься со стадом!»

— И что, тебя так и бросили там одного? — вмешался Кемисэ.

— Сказать по правде, я бы этому только порадовался, — ответил я. — Но со мной остался мой третий по старшинству братец, Дюла, который почёл за должное продолжить меня шпынять — но куда ему было до старого Чабы, так что я неплохо проводил с ним время.

Когда я замолчал, Кемисэ испустил довольный вздох — как любой слушатель, радующийся, что пугающая история закончилась хорошо. Я улыбнулся, убедившись, что мне удалось развлечь его своим рассказом, загладив свою оплошность.

…Было и то, о чём я умолчал — старик Чаба больше не поднимался со стадом в горы. Само собой, он печалился об этом, хоть и старался не показывать вида, когда я заходил проведать его. Прожив ещё несколько лет, он наконец слёг от своего недуга и умер зимой — аккурат за полгода до того, как я сбежал из дома.

У старика Чабы не было семьи — поговаривали, что он потерял её задолго до того, как поселился в нашей деревне. Никто даже не знал, каким было его настоящее имя, потому и прозвали его просто Чаба — пастух. В деревне он жил на отшибе, был не слишком разговорчив, и всего компании у него было, что пёс, пара коз да мальчишки-подпаски, которых он брал на обучение. Потому-то хоронили его всей деревней, вспоминая добрым словом, но вместе с тем и жалея, что он так и сгинул, будто пень, не оставивший зелёного ростка.

— Пожалуй, для него так и лучше, — вполголоса сказал отец соседу. — Я-то знаю, пуще всего Чаба боялся одинокой немощной старости.

Тот в ответ лишь качал головой:

— Вот уж и вправду горькая участь, как будут печалиться в Нижнем мире его предки, что иссохла их ветвь…

Тогда я не мог по-настоящему осознать смысл этих слов, но многим позже, оставшись совсем один, я поневоле начал задумываться: а вдруг и я кончу так же, как старик Чаба, таким одиноким, что не будет рядом родной души, чтобы сопроводить меня в Нижний мир? Раньше у меня была куча братьев, да сестра, да дядья и тётки и двоюродные братья-сёстры; тогда я даже вообразить не мог, как это — остаться одному? К тому же, в ту пору я не сомневался в том, что сам, едва встану на ноги, обзаведусь таким же домом — с детьми и хлопотливой хозяйкой, с прочным достатком — всем на зависть…

Теперь же, глядя на пушистые от снега ветви на фоне ясного синего неба, я впервые задумался о том, что же помешало старику Чабе обзавестись новой семьёй — ведь, когда он появился в нашей деревне, был он совсем ещё не стар… Быть может, память о былой любви никак не отпускала его, с годами всё глубже въедаясь в кости, преследуя подобно беспокойной душе? Возможно ли это — начать всё заново, отбросив память о том, чего больше не вернуть?

Эта мысль холодила пуще зимней стужи, и я невольно взглянул на Кемисэ, который был подозрительно молчалив — уж не замёрз ли он?

Но вот уже потянуло дымком — а это ещё прежде, чем расступятся деревья, говорило о близости деревни.

— Скоро сможем согреться, — с облегчением пообещал я. — Ты, чай, совсем продрог?

— Нет, просто задумался, — отозвался Кемисэ, благодарно улыбаясь мне.

Хотел бы я знать, о чём были его думы — но я лишь подхлестнул лошадку, которая и сама пошла веселее, почуяв человеческое жильё.


Кемисэ

Когда Ирчи рассказывает о своём детстве, мне поневоле вспоминается моё — вот и сейчас, когда он говорит о том, как из любящей семьи попал на обучение к суровому старику, это не может не найти отклика в моей душе.

Перейдя в мою родную семью — как странно это звучит после того, как я провёл бóльшую часть моей жизни с людьми, которые относились ко мне куда сердечнее, хоть они мне и не родные — я первым делом был отправлен на серьёзное обучение воинским искусствам. Разумеется, пока я жил у Рэу, тот не особенно об этом заботился — нам с названой сестрой преподали лишь основы, которым обучали всех в Твердыне.

Когда меня поставили на тренировки с учениками, которые были куда опытнее меня, поначалу мне, само собой, пришлось несладко — и наставник относится к моим потугам без малейшего снисхождения. Однако вместо чувства жалости к себе и обиды, с которыми я уже, казалось бы, сроднился с того дня, когда меня вырвали из привычной мне жизни, на тренировках я ощущал лишь озлобление и азарт, радуясь возможности наконец выплеснуть накопившуюся во мне пучину гнева.

Вскоре другие ученики уже боялись вставать со мной в пару — я не щадил их, как прежде не проявляли сочувствия ко мне — и наставнику приходилось раз за разом напоминать мне о том, как важно держать себя в узде. Постепенно мне удалось выполнить и это требование — путём изнурительных тренировок на выдержку и терпение, которые, впрочем, тоже давались мне лучше прочих — хоть мои соученики пока превосходили меня в гибкости и стремительности, они куда быстрее выбивались из сил, и тогда мне доставляло злорадное удовольствие следить за тем, как они еле держатся, хмурясь и закусывая губы, как дрожат их руки и ноги — при том, что моё тело оставалось неколебимым, словно монолит.

В своей наивности я думал, что этими достижениями я наконец заслужу похвалу — если не моей семьи, так наставника — однако, продвигаясь вперёд, я всё чаще замечал в его взгляде смутное беспокойство, будто он был недоволен моими успехами. В конце концов, я и это списал на то, что мой могущественный дед попросту настроил учителя против меня, так что бесполезно пытаться заслужить его расположение, и продолжал совершенствовать свои умения с остервенелым упорством, пытаясь доказать если не им, то хоть самому себе, что чего-то стою.

Так и продолжалось, пока однажды я нечаянно не подслушал разговор деда с наставником — тот, пожалуй, думал, что я уже давно ушёл, а что до деда, то за всё это время он заходил в тренировочный зал едва ли пару раз.

— Ваш благословенный внук делает поразительные успехи. — Эти слова заставили моё сердце встрепенуться, однако следующая фраза тут же вернула меня с небес на землю. — Но меня беспокоит, сколько гнева у него в душе. Конечно, это придаёт ему сил, но… — замявшись, наставник не столь уверенно продолжил: — …он нестабилен, и я боюсь, что в будущем это принесёт ему большой вред.

Я поневоле стиснул зубы, борясь с желанием немедленно уйти, ведь я знал, что скажет в ответ дед — всему виной грязная кровь, которая делает меня злым, непокорным, жестоким и бесчувственным.

— Я не знаю, что с ним делать. — Голос деда казался таким непривычно усталым, что я едва его узнал. — Он… совсем не такой. Совсем не такой, — повторил он, после чего повисло продолжительное молчание. — Его не переделать, — наконец добавил он.

После этого я тихо вернулся в тренировочный зал, не желая слушать долее — будто мне без того было неизвестно, что причина нелюбви деда ко мне в том, что я совсем не таков, каким он хотел бы меня видеть. Там я без устали упражнялся до самой ночи, хотя мускулы уже горели огнём.

Поглощённый этим, я не заметил, что наставник наблюдает за мной. Он долго не давал о себе знать, лишь когда я рухнул от изнеможения, он приблизился, чтобы опуститься на пол рядом со мной.

— Кецу, тебе кажется, что ты многого достиг, — привычно спокойным голосом начал он, — но на голом упорстве ты далеко не зайдёшь. Ярость придаёт сил, но туманит разум — ты не сможешь по-настоящему проявить себя, пока не научишься жить в мире с собой. Твой гнев держит тебя в клетке — если не смиришь его, никогда не сможешь освободиться.

Когда я поднял на него удивлённый взгляд, он добавил:

— С завтрашнего дня я сам буду тебя тренировать — хватит бить мальчишек. А сейчас ступай отдыхать, иначе с утра от тебя не будет никакого проку.

Наставник сдержал своё обещание, хоть на это ему потребовалось тратить куда больше времени и сил, ведь он мог заниматься со мной лишь после общего занятия, распустив остальных учеников. С ними в пару он меня больше не ставил, но иногда звал своих товарищей по оружию, чтобы я не привыкал к одному сопернику. Разумеется, подобные тренировки давались мне куда тяжелее, ведь теперь я не мог ограничиться простым напором — за каждую ошибку приходилось расплачиваться сполна — но постепенно я понял, что это значит: настоящий бой — это не выплёскивание гнева, а точные движения, как в танце, но в отличие от танца, здесь требуется не подстроиться под движения другого человека, а избавиться от него.

Тогда я так и не понял, что хотел сказать мой наставник — я всегда считал, что причиной моего несчастья было то, что я не властен над своей судьбой — и ни в одном доме я не смогу почувствовать себя своим. Дети Твердыни вынуждены всю жизнь провести в очень тесном кругу, выйти за пределы которого считается равносильным гибели — и горе тому, кто в нём не нашёл себе места.

Хоть мне, казалось бы, удалось вырваться из этой клетки, она никуда не исчезла — я по-прежнему страшусь того, что ждёт меня в будущем, словно меня лишь ненадолго выпустили подышать, прежде чем запереть обратно — и на сей раз навсегда. Когда я смотрю на Ирчи, я не вижу в его глазах этого холодного разочарования — что я не такой, каким должен был стать — ему ведь неведомо, скольким людям принесло несчастье моё появление на свет, и скольким ещё принесёт. Но всякий раз сердце невольно сжимается от мысли, что однажды я встречу тот самый полный горечи взгляд — и вновь пойму, что я не тот, кем мне следует быть.


Примечание:

[1] Куцош — венг. Kócos — в пер. с венг. «косматый, мохнатый».


Следующая экстра

Ad Dracones. Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről (Мултрул эйш йовёрёл)

Предыдущая глава

Леле

На следующий день мне удалось выйти во двор, пусть и не без содействия Эгира. Мой верный помощник так и собирался оставаться подле меня, но я заверил его, что просто посижу на солнышке, так что ему ни к чему ради меня надолго отвлекаться от своих дел.

Остановившись посреди двора, я подставил лицо благодатным лучам. Мне казалось, что вместе с их теплом под кожу проникает сама жизнь, которой медленно, по капле, наливается моё тело — мне хотелось тянуться вверх, к солнцу, словно пробившемуся из тьмы на свет ростку.

читать дальшеВсецело отдавшись этим ощущениям, я не сразу заметил, что за мной наблюдает молодая госпожа Пирошка, застывшая в отдалении. Когда я улыбнулся ей, она поспешила объясниться:

— Прошу извинить меня, я задумалась, — и хотела было уйти, смутившись окончательно, но я остановил её:

— Я сильно затрудню госпожу, если попрошу её немного задержаться и побеседовать со мной? Насладитесь этой чудной погодой, ведь скоро грядёт осень, и солнечных дней будет всё меньше.

— Как жаль… — отозвалась она и, тихо приблизившись, остановилась рядом со мной. — Жаль, что вас не вызволили раньше, чтобы вы могли сполна порадоваться и весне, и лету…

— Так ведь будут и другие года, — улыбнулся я, а про себя поневоле задумался о том, суждено ли мне увидеть новое пробуждение природы, или же этот конец лета, урожайная пора — единственное, что даровано мне судьбой? — Хоть кажется, что зима несёт смерть всему живому, весной жизнь возрождается вновь — сейчас я снова в это верю.

— Вы ведь останетесь здесь? — спросила Пирошка, глядя в сторону.

— Не знаю, — честно ответил я и, неуклюже опираясь на свою палку, принялся ковылять по двору. — Не знаю, смогу ли… — при этих словах я и сам не понимал, что имею в виду: смогу ли остаться или смогу ли уйти.

— Я бы тоже хотела уйти, — тихо бросила девушка, не оборачиваясь. — Мне кажется, что в другом месте и жизнь пойдёт по-новому, ведь там ничто не напоминает о прошлом.

Покосившись на неё, я подумал: «Хорошо, если так — но когда твоё тело само как старый разваливающийся дом, от него не уйдёшь…»

— Мой учитель — мудрый человек, — вслух произнёс я. — Он говорил, что всюду, куда бы ни направился странник, он, словно улитка, тащит с собой всё, чем обременён. А ещё он учил меня, что не следует пускаться в путь без цели, ведь так легко потеряться в этом мире — а вот если знаешь, к чему идёшь, то в итоге можно прийти к чему-то совсем иному, однако это и будет тем, что тебе предназначено.

— Всё это так мудрёно, — поразмыслив, бросила Пирошка, но в устремлённом на меня взгляде больше не было той затаённой тоски.

— Сдаётся мне, что тем самым он попросту заговаривал мне зубы, — усмехнулся я, — чтобы не донимал его нытьём, что вместо того, чтобы зубрить грамматику, я предпочёл бы вскочить на коня и скакать во весь опор без особой цели, как то и делали большинство моих ровесников.

— Он и вправду был мудрым человеком, — ответила мне с лёгкой улыбкой Пирошка. После этого она попрощалась и поспешила по своим делам.


***

Обретя способность свободно перемещаться по крепости, я отправился навестить лекаря в его лечебнице. Тот не без гордости показал мне свой набор снадобий в керамических банках, блестящих инструментов, свёртков и сушившихся под потолком целебных трав — всё у него было в образцовом порядке, к чему, видимо, приучили его годы жизни в монастыре.

Сев на лавку, я пил предложенный Бенце травяной настой для укрепления сил и расспрашивал о том, чему учили его монахи — о Провидении, о милости Бога, о Троице. Впрочем, за разговором я довольно быстро понял, что добрый лекарь не особенно старался вникать в тонкости учения, предпочитая сосредоточиться на практической составляющей: он желал нести людям свет Божьей любви делом, а не словом.

— Если Господь посылает людям испытания, — бесцеремонно любопытствовал я, — выходит, он желает, чтобы они страдали? Взять хоть смерть его сына — разве нельзя было спасти род людской, никому не причиняя боли, ведь власть Бога безгранична?

— Господь посылает испытания тем, кто способен их превозмочь, — отвечал Бенце, продолжая крошить листья для настойки, изготовление которой я прервал своим появлением. — Не изведав страданий, человек не спасётся.

— А как же тогда быть с теми, кто, прожив недолго, умирает, не познав горестей этого мира?

— Это зависит от того, был ли крещён младенец или нет, — рассудил лекарь.

— Ну а как вы сами относитесь к тому, что помогаете иноверцам? — не удержался я от каверзного вопроса. — Ведь все, кого вы лечите — иной веры, а значит, попадут в ад?

— Я молюсь, чтобы этого не случилось, — ответил лекарь с простодушной улыбкой. — Я думаю, что все души перед Богом равны, и место в аду лишь тем, кто умышленно творит зло.

Я поневоле задумался, принявшись разглядывать керамические банки с аккуратными надписями на латыни: есть ли в числе моих соотечественников хоть один, кто, по мнению христиан, не творил зло? Что уж там, наш народ не отличается кротостью — но разве того же нельзя сказать о прочих?

Мой взгляд упал на одну из банок, подписанную: «Aconitum», и я бездумно бросил:

— А что если человек всё же не сможет превозмочь испытаний, которые ему посланы?

— Я бы сказал, что ему следует терпеть, ведь он будет вознаграждён в мире ином, — покачал головой Бенце. — Но если он решится на непоправимое, врата Рая навеки закроются для него.

Эта тема явно огорчала усердного врачевателя, так что я перевёл разговор на другую, спрашивая о незнакомых мне растениях, которые встречались в его богатом арсенале — и Бенце охотно рассказывал мне, где собирают ту или иную целебную траву, как их обрабатывают — за этой приятной беседой мы оба не заметили, как краткое осеннее солнце сменилось ранними сумерками.


Цинеге

Наутро мы вместе с ишпаном Элеком отправились поглядеть на тех, кого откопали в могилах на склоне горы — на рассвете люди как раз закончили работу. Когда мы добрались, уже было светло, так что мы смогли как следует рассмотреть мертвецов.

Даже не имея опыта моего старшего товарища и его цепкого глаза, я мог с уверенностью судить о том, что погребены они были куда раньше.

— Что-то мне не кажется, что это противники Коппаня, — наконец растерянно произнёс ишпан Элек. Ответом ему был лишь вздох Акоша, подтверждающий очевидное: судя по одежде и снаряжению, эти люди, скорее всего, были товарищами всё тех же, которых откопали парой дней раньше.

— Выходит, нужно искать дальше, — велел Элек своим людям, и они вместе с ним без особой радости отправились исполнять приказ, так что с нами остались лишь те, кому предстояло переправить тела в крепость, да старший над ними Юлло, который недавно обещал проводить нас к разрушенному мосту.

Акош всё продолжал всматриваться в тела, от которых шёл столь густой запах, что спасало лишь то, что мы были на обдуваемой ветром горе.

— Чем же, по-твоему, это погребение отличается от предыдущих? — наконец бросил Акош, и я не усомнился ни на мгновение: сам он уже сделал какой-то вывод.

— Помимо очевидного — что с этим миром они распрощались куда раньше? — усмехнулся я, чем вызвал неодобрительную гримасу моего товарища. Сделав пару шагов, я остановился рядом с ним. — Те были уложены в могилы как попало, кажется, даже оружие побросали наугад: у кого по два меча или лука, а у кого-то — ни единого, кто в кольчуге, кто без. Эти же явно удостоились бóльших почестей: каждый при своём снаряжении, меч и лук уложены рядом, даже пояса выровнены так, чтобы сразу было видно таршой — хотя очевидно, что это погребение явно не окончательное.

— Это почему же? — испытующе бросил Акош.

— Место уж больно неудачное, — пояснил я. — Земли тут мало, почти сразу камень. Тем, кто так расстарался, негоже не позаботиться о том, чтобы могилы не размыло паводком, выбросив кости их товарищей, так что прикопали их разве что от диких зверей. К тому же, поставили урочище, чтобы пометить место. Да и одежда со снаряжением почти не тронуты, тетива у луков не перерезана — разве так подобает хоронить? — Я бросил взгляд на Акоша, полагая, что пришло время и ему поделиться своими соображениями, но он молчал. — Те, что погибли позже, явно собирались забрать с собой павших товарищей — да вот только выходит, что под конец некому уже было и забирать, — закончил я.

— По всему видать, так и есть, — отозвался Акош. — В горах, откуда они пришли, у них уже случилась одна стычка.

— Одного не понимаю: где же те, кто их так разделал? — бросил я в пространство. — Селяне их съели, что ли? Или тот самый дьявол прибрал?

После этого, предоставив мёртвых заботам людей ишпана, мы двинулись в гору под предводительством того самого Юлло. По пути Акош то и дело бормотал под нос:

— А ведь и впрямь славные места для охоты… Ох и давно мне не доводилось выбираться в такие… Пожалуй, надо бы всё-таки сподобиться, пока ноги носят…

— Как соберёшься — зови с собой, — рассеянно бросил я, внимательно оглядывая окрестный лес в надежде что-нибудь обнаружить — вскопанную ли землю, оброненную ли вещь — да хотя бы сломанную ветку. Мы порядком выбились из сил из-за того, что приходилось всё время идти в гору, но ещё засветло добрались до места, где Юлло отвёл нас к реке, над которой ранее нависал мост.

— Да уж, чистая работа, — бросил Акош, оглядываясь по сторонам, в то время как я рассматривал болтающиеся на другом берегу остатки верёвок. — И, говоришь, других таких мостов в округе нет?

— Ближе всего — каменный мост, что ниже по течению, — ответил Юлло. — А дальше есть, конечно — и не навесные, а обычные, деревянные, хоть их и сносит чуть ли не каждый год.

После этого Акош двинулся куда-то в сторону, скрывшись за высоким валуном. Когда я последовал за ним, оставив Юлло на берегу, мой товарищ без слов указал мне на камень с примотанным к нему обрывком верёвки, который засел в расщелине на берегу обрыва.

— А вот и замена мосту, — вполголоса бросил он.

— Да только не слишком удачная, — рассудил я, вытягивая обрывок во всю длину: истрёпанный конец пришёлся аккурат на острый край треснувшего камня.

— Если выбирать не приходится, то хватаются и за соломинку, — рассудил Акош.

— Что же, выходит, тела этих неуловимых бойцов надо искать не на берегу, а на речном дне? — невесело усмехнулся я.

— Одно я могу сказать точно, — без улыбки ответил на это мой спутник. — Сколько живу на свете, не видал, чтобы мертвецы сами за себя мстили.

Когда мы возвратились к Юлло, Акош без обиняков спросил у него:

— Как думаешь, если бы кто-то упал здесь в реку, его нашли бы ниже по течению?

— Если тот, кто упал, был не один, то скорее всего, его бы вытащили, или выбрался бы сам, — поразмыслив, рассудил тот. — Ну а если бы ему повезло меньше — то тело, скорее всего, прибилось бы к опоре моста или застряло в нанесённом там плавнике; да и если бы оно как-то миновало мост, люди бы заметили — там ниже по течению места обжитые, и уж ишпан Элек узнал бы об этом. Но вполне могло быть, что его вынесло на отмель ещё раньше, а тут-то в такое время никто не бывает…

Я мысленно заметил себе, что на обратном пути следует пройти поближе к берегу, чтобы проверить, не удастся ли что-нибудь найти в течении реки.

Поскольку все мы изрядно утомились, Юлло предложил нам передохнуть в хижине, которую для этих целей используют местные охотники. Усадив нас на застеленные мехом лавки, он вышел за дровами.

— А здесь чисто, — оглядываясь, похвалил хижину Акош. — Нечасто встретишь такой порядок в подобных местах. Непременно нужно сюда вернуться.

— У меня всё не идёт из головы та верёвка, — отозвался я. — Ну, скажем, первый блин комом, но почему бы не попытаться ещё раз? Окажись здесь я с парой ребят, мы бы мигом наладили переправу, ещё и получше того трухлявого моста!

— Видать, не было у них ни верёвок, ни крепких ребят, — бросил Акош, поглядывая в сторону двери.

— Шутишь, что ли? — фыркнул я и, понизив голос, добавил: — Скажешь, что красны девицы или дети с дедами весь лес могилами усеяли?

— Да совсем не похоже всё это на шутки, — мрачно отозвался Акош. — Не зря говорят, что и загнанная в угол мышь опасна — а коли потом эта мышь приведёт с собой подмогу, так несладко же придётся коту…

— Пожалуй, на месте кота я сделал бы всё возможное, чтобы эта мышь не ушла, — рассудил я. — Однако в нашем случае вышло наоборот: мышь съела кота.

— Вот и созывай теперь народ на кошачьи похороны, — ухмыльнулся мой товарищ.


Эгир

По прибытии в Гран госпожа Инанна звала нас под свой кров, но господин Леле отказался, и на этом мы с ней распрощались — она отправилась к своей семье, мы же поселились в корчме, где с трудом нашли место: народу съехалось пруд-пруди, так что заплатить пришлось втридорога.

До суда оставалось более недели. Казалось бы, эта отсрочка должна была стать тем самым желанным отдыхом после нелёгкого пути, однако вместо того, чтобы воспользоваться ею, я никак не находил себе места. Даже когда я пытался занять себя чем-то полезным, тревожные мысли не давали ни на чём сосредоточиться, и я тут же бросал начатое, продолжая изнывать от тягостного ожидания.

Днями напролёт я ломал голову, пытаясь придумать, чем бы помочь господину Леле, однако, стоило мне подойти с очередным предложением, он тут же отмахивался от меня со снисходительной улыбкой: «Право, Эгир, я уже думал об этом…» — или: «Едва ли такое возможно».

В противоположность мне, он будто бы вовсе не тревожился. Вспомнить только, чего стоило во время путешествия удержать господина Леле на месте, когда он был полон решимости двигаться дальше, а теперь он только и делал, что неподвижно сидел во дворе, пока не замёрзнет, чтобы потом отогреваться у огня в корчме. Он даже говорил мало, и от этого мне было особенно не по себе, а потому тянуло перемолвиться с ним хоть словом.

— Жалеете ли вы о том, что не отказались от своего замысла? — не вынеся этого молчания, как-то спросил я.

— Жалеет ли камень о том, что, сорвавшись с места, породил лавину? — сказал господин Леле, когда я уже и не надеялся на ответ.

Какое-то время я не знал, что и сказать на это; затем столь же озадаченно спросил:

— Если это случилось в отдалённых горах, где нет и следа человека, то какое же от этого зло?

— А если лавина погребла под собой лагерь разбойников? — парировал господин Леле. Не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями, он закончил: — Или честных путешественников? Камню неведомо, добро или зло он породит, остаётся лишь надеяться, что сила, сдвинувшая его с места, действует во благо.

— Вы слишком много разговаривали с тем лекарем, — неодобрительно покачал головой я. — Какой прок от подобных рассуждений?

— Что в них плохого, если они даруют надежду? — возразил он, и на это я уже ничего не мог возразить: самая глупая, безумная надежда и впрямь намного лучше беспросветного отчаяния. Вспомнить хоть то, как я с двумя мальчишками шёл на верную смерть, когда на нашей стороне была лишь та самая отчаянная надежда — я до сих пор не перестаю удивляться тому, как это все мы умудрились выжить.

В последнее время я вспоминал о них всё чаще, успокаивая себя тем, что они в хорошем месте с добрыми людьми, ведь я успел прикипеть сердцем к этим двоим, привыкнув думать о них, как о собственных детях; прежде я и помыслить не мог, что буду скучать даже по пререканиям с Ирчи, что уж говорить про господина Нерацу. Он сразу понравился мне своей спокойной доброжелательностью, столь непохожей на кичливые замашки молодой знати, ещё до того, как я узнал, что за сила таится в столь хрупком мальчике — и до сих пор не устаю поражаться тому, что именно он спас всех нас, его таланты, его самоотверженность, которые истинная скромность обращает в подлинное золото — что и говорить, вот такими мне хотелось бы видеть своих сыновей, да только подобных господину Нерацу не сыскать на свете — ни среди людей, ни, как подсказывает мне сердце, даже в самой Твердыне.


***

Вот наконец настал день, когда господин Леле ушёл на королевский суд, запретив сопровождать себя. Он не обещал вернуться или известить меня об исходе, лишь попрощался и вопреки моим протестам отдал все оставшиеся деньги, заверив, что ему они не понадобятся, а вот мне пригодятся. Кроме того, господин Леле взял с меня обещание, что сам я не буду справляться в замке о его участи.

Я честно пытался сдержать слово, да вот только слухи о том, что стряслось на королевском суде, разнеслись по городу ещё до наступления ночи. Я коротал время в общем зале корчмы, когда один из участников застолья хвастливо поведал:

— Я ж тебе такое сейчас расскажу, братец, о чём со времён наших дедов тут не слыхивали!

— Не знаю уж, что тебе там наболтали, а вот у меня и впрямь знатная история! — отозвался его сосед. — Ты послушай, — увещевал он норовящего перебить его сотрапезника, видя, что внимание всех собравшихся нынче приковано к нему одному, — явился на королевский суд под видом старца принц из чужедальних земель и воззвал к кенде — помоги, мол, вернуть мои владения, не откажи в помощи, не посрами славы предков! А кенде ему и говорит…

Я весь обратился во слух, чуя, что, несмотря на путаницу, речь, безусловно, идёт о моём господине, но тут его сотрапезник наконец не выдержал потока столь возмутительного вранья:

— Да что ты плетёшь, дурень! Какой ещё принц! Это ж нашего ишпана сын!

— Не знаю, что там у тебя за ишпан, а я тебе про принца, — знай гнул своё второй собеседник. — Говорит, мол, дядя вероломный владения моего отца присвоил, а меня выставил восвояси…

— Да не выставил, а заточил! — вновь перебил его первый, а второй припечатал:

— Да не заточил, а зарубить пытался, а он бежал, выдав себя за другого, вот как! На кой ляд он ему заточённый?

— Дык дяде надобно было, чтоб он его законным наследником признал, — несколько менее уверенно бросил первый — видимо, эта часть истории была им усвоена постольку-поскольку.

— А к чему дяде его признание, коли он уже заполучил трон? — прервал его собеседник, победно заключив: — То-то же!

— Так и что кенде? — нетерпеливо бросил я, сам не заметив, как подскочил с места. Оба спорщика уставились на меня, словно меня принёс гриф [1] прямиком из Нижнего мира, однако я, не обращая на это внимания, переспросил: — Что ответил ему кенде?

— Кенде, конечно же, покарал злодея, — ко второму рассказчику мигом вернулась самоуверенность, и он бойко закончил: — А неправедно обиженного принца одарил своей милостью и отправил восвояси с богатыми дарами!

— Врёшь ты всё, — мстительно отозвался первый. — Злодей выхватил саблю, да как зарубил сына ишпана на месте — так кровь и брызнула! Никто и шелохнуться не успел!

— Ну, может, оно и так, — не стал настаивать второй, — однако злодея тут же покарали, окропив его кровью могилу героя!

При этих словах у меня внутри всё похолодело, однако я тут же убедил себя, что нельзя поддаваться панике из-за подобных выдумок — мне сразу стоило понять, что оба собеседника заполучили эту историю через десятые руки, так что пытаться доискаться у них правды, равно как и выведать, откуда им всё это известно — заведомо бесполезное дело. Одно я знал наверняка: если бы дело решилось в пользу господина Леле, тот непременно дал бы мне об этом знать.

Хоть своими глазами происшествие на королевском суде видело не так уж много людей, складывалось впечатление, что каждый из них отрастил по сотне языков, так что поутру пересудами полнилась вся столица — вот только правды в них было ничуть не больше, чем в подслушанной мною накануне досужей болтовне. Чтобы не томиться в напрасном ожидании, то и дело бросаясь от отчаяния к надежде, мне оставалось лишь разыскать того, кто не понаслышке знает об участи господина Леле.


***

Я знал о том, что несколько моих старых сотоварищей пошли на королевскую службу, но не видывал их лет десять — с тех самых пор, как погиб ишпан Дёзё — а потому не мог точно знать, не занесло ли их куда-либо ещё, да и вообще, живы ли они. Люди из охраны дворца поначалу вовсе не хотели тратить на меня время: видать, думали, что я — один из тех, кто желает подать жалобу после окончания королевского суда, но услышав, что я ищу старых друзей, мало-помалу разговорились.

— Пустои Золто [2]? Как же, знаю такого, да вот только он ещё три луны назад уехал с дюлой в Бизанц; скоро, вроде, должны вернуться… А как скоро — да кто ж знает: может статься, завтра, а может — к весне, путь-то неблизкий… Фекете Саболч [3]? Этот-то да, до сих пор здесь служит, хоть и поговаривает, что хотел бы перебраться к своим, в Альфёльд [4].

— Он и раньше хотел того же, я уж думал, давно он там, — поддакнул я. — А Силарда знаешь, по прозванью Лесоруб [5]?

— Кто ж не знает дядьку Бако, — ухмыльнулся стражник. — Он-то из Грана носу не кажет, говорит, сыт по горло всякими странствиями.

— И как бы мне с ними повидаться?

— Да вот сегодня вечером мы сговорились выпить-пошуметь, потолковать, что да как, в корчме «У сокола [6]» — туда и ступай после захода.

— Мне бы пораньше, — скривился я.

— Как же пораньше, — развёл руками стражник и тут же закричал на какую-то женщину: — Куда ты со своим поросём! Сказано — никакой животины, без того от вас смердит, будто в хлеву! Где ж я тебе его возьму, — вновь обратился он ко мне, — ежели мне отсюда ни на миг не отлучиться, а он бог весть где обретается?

— Дело-то у меня больно важное… — нахмурился я, отчаянно пытаясь сообразить, чего бы ему такого наплести, не выдавая сути.

— Сроду не слыхивал о таких делах, что не терпят до вечера, — проворчал стражник. — Сам ты, вроде, не помираешь, — добавил он, окинув меня взглядом, — а дядька Бако ещё и покрепче твоего будет, да и Фекете на здоровье не жалуется, так что авось свидитесь. Куда прёшь, — вновь заорал он на какого-то детину, который возомнил, что, располагая силой, ожидать ни к чему, и решил идти напролом, — тут тебе не твои бараны!

Видя, что ему не до меня, я отправился бродить вокруг замка, любуясь на покрывшуюся льдом широкую реку, а потом принялся искать эту самую корчму. Я несколько раз обошёл все близлежащие улочки, пока не сообразил, что то, что изначально показалось мне белой совой, на самом деле было не слишком правдоподобным изображением белого сокола на вывеске над входом.

Задолго до наступления сумерек я уже сидел там, утоляя нагулянный за день голод доброй порцией ухи и запивая её лёгким местным вином. Ближе к вечеру и впрямь появилась компания из трёх стражников, устроившаяся неподалёку, что было мне весьма на руку.

По правде говоря, я рассчитывал на то, что стража замка так же любит почесать языками, как и обычные посетители корчмы, а уж из их пересудов я узнаю куда как больше, но они не стали заговаривать о суде, обсуждая лишь, куда разъехались среди зимы подручные королевского судьи.

— Вот уж собачья работёнка, не хотел бы я такую, — приговаривал один из них, покручивая ус. — Ладно бы ещё за делом, а то ищи ветра в поле, в горах облако…

— Кабы ты понадобился корхе — так небось поехал бы как миленький, ещё и благодарил бы, — с усмешкой отозвался его спутник, который, щурясь от удовольствия, потягивал пиво. — Да вот только ему сметливые люди надобны, а не те, у кого сила есть — ума не надо…

— Это ещё как посмотреть, — тут же насупился стражник. — Была б у каждого из них ума палата — чай, и дело бы спорилось, а то только и знают, что из людей жилы тянуть…

При этих словах их третий спутник, до сих пор сидевший молча, шикнул на него:

— Ты бы не болтал почём зря про людей корхи, ежели не желаешь оказаться рядом с тем горбуном…

Последние слова поневоле насторожили меня, но к немалой моей досаде после этого предостережения стражники понизили голос, так что в заполняющемся зале корчмы было ничего не разобрать; прислушиваясь, я пересел немного ближе, уповая на то, что они, увлекшись беседой, не обратят на меня внимания.

— Вот так встреча! — раздался звучный бас из-за спины, и, обернувшись, я увидел не кого иного, как того самого Бако. — Да это ж старина Эгир — мышиный воевода!

— Неужто это ты, Лесоруб! — отозвался я, вглядываясь в старого соратника — казалось, годы вовсе не властны над его выдубленной физиономией и седоватыми усами.

Похлопав по плечу, он смерил меня одобрительным взглядом, из которого я заключил, что и сам не так уж сильно состарился за прошедшие с нашей последней встречи годы.

— Пойдём-ка, потолкуем чуток.

Я охотно подчинился, радуясь как долгожданной встрече, так и тому, что наконец-то смогу без помех расспросить кого-то толкового.

Заведя меня в угол, куда голоса прочих посетителей доносились лишь неразборчивым гулом, мой старый товарищ первым делом спросил:

— Ты где глаз-то умудрился потерять? Неужто в вашу глухомань ещё забегают куны?

— Да нет, так, в одной стычке… — уклончиво отозвался я. — Видать, старею, не та уже сноровка…

Как будто удовлетворившись этим, Бако начал привычные между старыми друзьями, что долго были в разлуке, расспросы:

— Ну и как тебе живётся-можется в дружине ишпана Зомбора? Или решил сменить господина, раз явился сюда без него?

— На службе у Зомбора живётся хорошо, — отозвался я, — так что о переменах пока не думаю, просто нашлись в Гране кое-какие дела — вот и собрался наконец съездить, да заодно старых друзей проведать.

— Что-то больно неудачное время ты выбрал для странствий, — прищурился Бако. — Непросто, надо думать, перебираться через горы в преддверии зимы. Или тоже желаешь подать жалобу королю — то-то ты и стражу расспрашивал?

— По правде говоря, не жалобу хочу подать, а узнать об одном из тех, кто её подал, — отозвался я, невольно понижая голос.

— А что ж ты у него самого не спросишь? — смерил меня внимательным взглядом Бако. — Может, потому, что он из замка-то и не вышел?

— Ежели сам всё знаешь, зачем спрашивать? — столь же неопределённо отозвался я.

— Хоть Эрдей далеко, до нас тут тоже кое-что доходит, — бросил Бако будто бы в пространство. — И я, пусть моего разумения не всегда хватает, чтобы понять, что творится на другом конце страны, я привык мотать на ус то, что слышу. Уж наверняка не зря Коппань столько раз за последнее время мотался в Гран…

— А что это вы тут сидите, будто два сыча, — послышался рядом громогласный зов ещё одного моего давнего знакомца, Черныша Саболча — смоляная шевелюра, из-за которой он и получил своё прозвище, изрядно посерела за прошедшие с нашей последней встречи годы. — Э, да это Эгир! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

Я был искренне рад появлению Фекете, ведь, вопреки неусыпной тревоге последних дней, его голос мигом пробудил в памяти дни нашей молодости.

Узнав, что я лишился глаза, он тут же сочувственно посетовал:

— Эх, как скверно! Помнится, Мирча после такого не только из лука мазал, но даже по полену топором всю осень попасть не мог!

— Да я уже привык, — заверил его я. — Недаром говорят: лишь потеряв один глаз, начинаешь как следует ценить второй.

— Что верно, то верно… — согласился Фекете. — А в Гран-то ты зачем наведался?

— Как будто я не могу просто так заехать повидать старых друзей, — усмехнулся я.

— То-то я и смотрю, ты у нас свободен, как вольный ветер в поле, — хмыкнул он в ответ. — Кабы не эта служба, так и я уже не раз повидался бы и с тобой, и с прочими товарищами, да ещё на родину, в Альфёльд, не преминул бы заехать…

— Ты бы ему о том рассказал, что вчера видел, — подтолкнул его локтем Бако. — Сдаётся мне, он за этим сюда пришёл.

— А что я видел-то вчера? — не вдруг сообразил Фекете.

— Да о чём вся столица гудит.

— Э-э-э… — протянул мой давний товарищ, подняв глаза к потолку. — Знатная вышла заварушка…

Я уж испугался было — неужто и впрямь дошло до смертоубийства, как о том болтали те двое в корчме? Однако рассказ Фекете одновременно и развеял эти страхи, и наполнил меня новыми.

— А что ты сам-то об этом думаешь? — спросил у него под конец Бако. — Настоящий это сын ишпана Дёзё или нет?

— Да что я могу о том сказать, — простодушно признался Фекете, — коли его родные дядья признать не могут?

— Как знать, может, ты бы на их месте и отца родного не признал, — усмехнулся Бако в усы. — Говорят же: тощий кошелёк всем без надобности, а у набитого всегда тьма хозяев найдётся…

— И что ж теперь с ним будет? — не удержался я — сердце сжималось от одной мысли, что господин Леле, который так радовался свободе, вновь оказался в заточении — пожалуй, для него такая участь хуже смерти.

— Да уж до возвращения дюлы его подержат, — рассудил Фекете. — Не решится кенде без него рассудить такое дело.

— А что корха? — не унимался я. — Разве не его работа — разобраться, что да как?

— Так-то оно так, да я бы на его месте поостерегся судить поспешно, — протянул Фекете.

— Не по силам столь зелёному подсвинку, как Кешё, одолеть такого здорового секача, как Онд, — пояснил за него Бако. — Если бы кто спросил меня обо всей этой истории, то я сказал бы, что, быть может, Онд сам её и затеял, чтобы избавиться от давнего недруга — а тот и рад купиться на приманку. Думал, раз дюлы нет в амбаре — так и мыши в пляс.

— Да разве кто-то может пойти на то, чтобы обвинить самого себя? — поразился я. — Разумеется, если он в здравом уме?

— Быть может, в такой глуши, как Эрдей, о подобном и не слыхивали, — усмехнулся Бако, — а здесь мне доводилось видеть и не такое. Мелек сам чует, что у его идола глиняные ноги, а потому не может позволить, чтобы рядом пустил корни молодой крепкий дуб, который его свалит — вот и спешит срубить его первым. Если кенде прознает, что мелек в этом замешан — так у того есть защита дюлы; а если Кешё, поддавшись на его уловки, сгинет в этом омуте, то его место можно смело прочить Онду — ведь кто он как не обиженная сторона?

— Куда легче бросить подозрение на того, кто не искушён в уловках, — кивая, вторил ему Фекете. — И на охоте молодой зверь всегда попадётся вместо кривого да старого… — Бросив взгляд в мою сторону, он хлопнул меня по плечу: — Это я не про тебя, друг, мы-то с тобой все трое — старые матёрые волки. Поведай-ка лучше, как там твоя семья?

Пока я рассказывал ему про сыновей, Бако отошёл к другой компании, оставив нас с Фекете в одиночестве в этом укромном углу зала корчмы.

— И что же всё-таки привело тебя в Гран? — вновь спросил он меня под конец.

— Ты говорил, что не признал его, — вместо ответа бросил я. — Неужто совсем ничто не шевельнулось в сердце?

— Пожалуй, что-то в нём показалось мне знакомым, — согласился он. — Но, быть может, это всё имя? Так, бывает, на чужбине услышишь одно слово — и будто дымом родного очага потянуло… Ты же помнишь, каким был ишпан Дёзё — одно слово, настоящий витязь, статный, словно сосна — а видел бы ты этого человека, ты бы меня понял… жуть берёт от одной мысли, что он может оказаться его сыном.

— Да ведь видел я его, — прервал я старого приятеля. — Больше того скажу — сам с ним сюда и прибыл, от самого замка Ших. — При этом признании с сердца словно свалился незримый камень — прежде я и сам не сознавал, как сильно давит эта неспособность рассказать правду. Фекете при этом воззрился на меня во все глаза, будто утратив дар речи; не дожидаясь его вопросов, я закончил: — И в том, что он — подлинный господин Леле, сын нашего господина Дёзё, я уверен не меньше, чем в том, что моё имя — Эгир.


Примечания:

[1] Гриф — венг. griff — родственная европейскому грифону жадная и жестокая птица, поедающая людей — но в то же время лишь она может вынести из Нижнего мира в Средний мир (мир людей).

[2] Пустои Золто — венг. Pusztai Zolta — прозвище Pusztai означает «степняк», Zolta — сокр. от Zoltán, которое происходит от «султан».

[3] Фекете Саболч — венг. Fekete Szábolcs — прозвище Fekete означает «чёрный», имя — «молот».

[4] Альфёльд — венг. Alföld, в пер. с венг. «низменность», обширная равнина, занимающая половину площади современной Венгрии (восточную её часть). Крупнейший винодельческий регион с плодородными почвами, по нему протекают Тиса и Кёрёш, здесь же находится национальный парк Пуста Хортобадь — крайне редкая для европейского региона степь.

[5] Бако Силард — венг. Bakó Szilárd — прозвище Bakó означает «лесоруб», имя Szilárd — «сильный, твёрдый, постоянный».

[6] «У сокола» — венг. «A solyomnál».


Следующая глава

Ad Dracones. Экстра 4. Случай на зимней дороге — Eset a téli úton (Эшэт о тэйли утон)

Предыдущая экстра

Зима в этом году выдалась снежной, а потому мы не торопясь пробирались к столице по занесённым дорогам — по счастью, наша лошадка исправно месила снег, а когда надо, я помогал ей, раскидывая сугробы лопатой. Кемисэ в такие моменты ненадолго выходил из повозки, чтобы потоптаться рядом со мной и подышать морозным воздухом, и порой я и ему давал помахать лопатой, чтобы укрепить руку, но куда больше он полюбил сидеть на козлах, привалившись к моему боку, и задавать вопросы, которые впору разве что годовалому малышу, к примеру:

— А где же ты доставал еду, когда уходил пасти коз в горы надолго?

— А лук мне на что? — усмехался я в ответ. — К тому же, если рядом речка, можно рыбу удить, молоко, опять же, всегда под боком, а значит, и сыр, и творог; муку и вяленое мясо берём с собой… Да и из родни иногда зайдёт проведать то один, то другой — и уж конечно, не без гостинцев… — При этих словах я поневоле испустил вздох, внезапно затосковав по тем славным дням — сколько радости было в таких вот редких встречах, сколько тепла, весёлых песен и бесед…

читать дальше— А если заболеешь, то кто же придёт на помощь? — вновь вырвал меня из воспоминаний Кемисэ.

— Вообще лучше бы не хворать, когда один, — рассудил я. — Ну а если недуг всё же одолеет, так на ночь хорошо бы смазать грудь жиром да тяпнуть побольше крепкого вина — всё и пройдёт к утру.

— Ну а если сломаешь себе что-нибудь, упав, как вот Феньо? — не унимался Кемисэ.

— Вот уж никто из нас так не дерябнулся бы, как этот дуралей, будь уверен, — ухмыльнулся я, но тут мне на ум тут же пришло, что я понятия не имею, что там с этим самым дуралеем и его старшим братом — живы ли они? — А вообще, в таких случаях нужно разложить дымный костёр — родичи заметят и придут к тебе на выручку, — куда серьёзнее закончил я.

— Ну а если нападут — звери или лихие люди, не успеешь ведь костёр разжечь? — словно уловив тень беспокойства на моём лице, спросил Кемисэ.

— Что ты заладил, будто и впрямь беду накликать хочешь? Да ещё к ночи — с неудовольствием отозвался я, оглядываясь на синеющий по обеим сторонам лес: селение, к которому мы держали путь, никак не показывалось, и я уже начал опасаться, что где-то мы свернули не туда и придётся ночевать в лесу.

Кемисэ обиженно замолчал, отвернувшись, и я тут же пожалел об этих словах — откуда ему знать, что своими вопросами он навёл меня на столь невесёлые мысли? Я уже хотел было заговорить с ним, чтобы сгладить впечатление от своей резкости, но тут он, вздрогнув, повернулся ко мне:

— Что за птица свищет там, в роще?

— Какая ещё птица — зима же! — недоумённо отозвался я. — Тебе, небось, почудилось…

Но тут я и сам это услышал — тихий посвист недалеко от дороги, и испуганно натянул поводья: столько ни погоняй усталую лошадёнку, уйти от погони по заснеженной дороге всё равно не получится.

— Иди в повозку, — шепнул я Кемисэ. — И сиди там тихо…

Я понимал, что это распоряжение умным не назовёшь, но охвативший меня липкий страх мешал мыслить здраво: тьмы лесной чащи уже было достаточно, чтобы мне стало не по себе, а тут ещё и неведомая опасность… Само собой, Кемисэ не подчинился — почувствовав мой испуг, он лишь опустил ладонь левой руки на рукоять меча, вглядываясь в тени между деревьями.

— Хорошо, оставайся здесь, — вполголоса бросил ему я. — Но не встревай прежде времени.

Спрыгнув с козел, я во всеуслышание обратился к лесу — туда, откуда донёсся посвист — старательно смиряя волнение в голосе:

— Если вы добрые люди — покажитесь и молвите, что вам нужно, не подобает хозяину прятаться, когда гость пожаловал.

Послышался шорох безлистных кустов, и на дорогу вышли сразу трое, но вместо страха я почувствовал что-то сродни облегчению: после того, как мы неведомо как одолели восемнадцать бывалых воинов, я был готов и к худшему; однако нельзя было сбрасывать со счетов, что поблизости могли быть и другие.

Все трое закутаны в косматый мех, как и я, у всех замотаны лица — то ли от холода, то ли чтобы их нельзя было узнать.

— Коли желаешь, чтобы с тобой обошлись по-хорошему, выкладывай всё добро — дальше поедешь налегке, — обратился ко мне глухим басом самый плечистый из них.

— Какое же добро у двух бедных путников? — не спасовал я. — Разве что кляча да повозка — но если желаете забрать их, то вам с того много пользы не будет, а мы замёрзнем насмерть…

— А ты не прибедняйся, парень, — оборвал меня тот же человек. — Быть может, у самого тебя ничего и нет, да вот господин твой не беден.

«Эх, — пронеслось у меня в голове, — как чувствовал, что следовало быть поосторожнее, не сорить деньгами в корчмах — но кто ж знал, что так близко к столице шалят разбойники…»

— Кабы были мы не бедны, так зачем бы стали путешествовать одни? — возразил я вслух. — При богачах всегда свита — и охрана, и караван с добром.

— Быть может, Иштен вас нам послал, — в голосе предводителя зазвучала усмешка. — Так что выворачивай карманы, да ступай себе прочь — коли будет он и к тебе милостив, небось, как-нибудь доберёшься, куда ехал.

При этом он сделал шаг ко мне, а двое его сообщников вскинули руки — у одного топор, у другого — сабля.

Я всё же нашёл в себе силы не отступить, хоть из оружия при мне был лишь мой новенький охотничий нож.

— Вы не больно-то наседайте, — запальчиво бросил им я, — коли хотите по-хорошему, так и нечего грозиться, а коли желаете силой всё отнять, то как бы не вышло, что Иштен вас с нами свёл, чтобы вас же и покарать!

В это мгновение я сам не знал, что на меня нашло, сподвигнув на столь дерзкие слова против троих здоровых грабителей — ясно же, что, как ни повернётся, дело, нам с Кемисэ несдобровать, однако отчего-то не верилось, что после всего, что нам довелось пережить, нас ждёт бесславная гибель в этом глухом лесу.

Тут послышался мягкий удар о землю и рядом со мной тенью встал Кемисэ — я только хотел велеть ему, чтобы держался подальше, но он заговорил первым:

— Господа, — его обычно тихий голос прозвучал неожиданно гулко в тишине зимнего леса. — Мы не ищем с вами ссоры. — При этом он, обычно робеющий перед незнакомыми людьми, распрямился во весь рост, глядя предводителю прямо в глаза.

— Да ты что же, франк? — я заметил, как сердито нахмурились тёмные брови мужчины — видимо, он сразу заметил раскатистую букву «р» в слове «урак» — господа [1]. — Неужто франкский дворянин удостоил посещением нашу глушь? Или ты шпион?

— Какой он тебе франк, дядька, — сердито оборвал его я. — С наших он земель.

— Скажи им, что мы не желаем им смерти, пусть пропустят, — тихо бросил мне Кемисэ на валашском, пихнув в бок.

— Ромей, значит! — ухмыльнулся грабитель, уловив сказанное.

— Что вам за дело, кто он родом? — заявил я. — Хороший человек везде хорош, а его я вам тронуть не позволю! Он мне жизнь спас, да не раз, а трижды!

Едва ли мой порыв произвёл на них хоть какое-то впечатление, но тут вновь заговорил Кемисэ:

— Эрёди водёк [2]. Я — твердынец.

Пожалуй, скажи им Нерацу, что он — змей о девяти головах, и это не произвело бы подобного впечатления: трое на миг застыли, пока предводитель не бросил, выйдя из ступора:

— Ты за кого нас принимаешь?

Кемисэ без слов выхватил меч — я и пикнуть не успел — но вместо того, чтобы вновь ринуться в неравную схватку, подбросил его в воздух, поймав рукоять кончиком пальца левой руки — пара движений кисти в стороны — и вот лезвие застыло будто влитое, указывая льдисто сверкающим остриём прямо в небо.

— Шаркань, — потрясённо выдохнул долговязый разбойник.

— Если встретишь одинокого путника в горах — вестимо, это дракон, — заговорил я, пока они не очухались. — Но по нынешним временам, как видно, даже драконам ходить в одиночку небезопасно.

Переглянувшись с товарищами, главный вновь заговорил:

— Сколько лет живу, а не думал, что доведётся встретить дракона — видно, близок день, когда красный снег с неба упадёт. Но раз уж вас занесло в мои края, не могу не пригласить на чарку вина, чтоб хоть было что порассказать перед тем, как отойду к праотцам. Коли назвались гостями, так пожалуйте в мой дом!

Я тут же представил себе, как они, решив, что в одиночку им с твердынцем не совладать, решили заманить нас в своё логово, чтобы разделаться без помех, и поспешил ответить:

— Уж простите, господа хорошие, но мы торопимся, а потому принять ваше приглашение не можем. — При этом я отлично понимал, что попробовать разделаться с нами они вполне могут и здесь, не сходя с места — как ни хорош был Кемисэ, он ещё не вполне оправился от ран, да и их было трое — и всё же зачем добровольно очертя голову бросаться в западню.

Однако Кемисэ и тут рассудил по своему:

— Мы будем вашими гостями.

Я как следует дёрнул его за рукав, но он, высвободившись, уже шагнул к этим людям, и мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним.

Теперь старший шёл впереди, двое — позади, ведя в поводу нашу лошадку, так что нам при всём желании было не сбежать, и всё же, улучив момент, я шепнул Кемисэ на валашском:

— Ну, если нас укокошат, то на сей раз это будет твоя вина.

— Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — ровным голосом отозвался он.

«Как же, как же», — досадливо бросил я про себя, но вслух сказать уже ничего не решился.

Когда нашим глазам наконец предстало их логово: крохотная полуземлянка среди леса, не больше той, в которой счастливо коротали время мы с Кемисэ — у меня немного отлегло от сердца: в такой при всём желании не уместилась бы большая разбойничья шайка. Как оказалось, нас и впрямь поджидали только две женщины — постарше, явно хозяйка дома, и помладше — судя по всему, её дочь. Они испуганно уставились на незнакомцев, но предводитель разбойников тут же кликнул:

— Госпожа, собирай на стол.

При этих словах я по-новому взглянул на наших «похитителей» — после того, как они, разоблачившись от тяжёлой зимней одежды, открыли и лица, их кафтаны, пусть и штопаные, и потёртые, оказались из дорогой парчи.

— Не больно-то у нас ладится с этим делом, — вместо предисловия начал предводитель, ладный, ещё не старый мужчина с незамысловатыми медными украшениями в коротких косах. — Одно — вместе с товарищами наживать добро в раздольных странствиях, и другое — ждать, не проедет ли лесом какой богатый остолоп.

При этих словах я бросил сердитый взгляд на Кемисэ — по мне, так нынче он вполне отвечал этому званию.

— Дурные времена настали, — подхватил второй, кряжистый, с кудрявыми волосами с проседью. — Всё, что было нажито прежде, ушло за эти годы, да ещё и в долгах остались как в шелках — знали бы, чем дело кончилось, нипочём не стали бы связываться с саксонскими да ромейскими лихоимцами, не пришлось бы по лесам скитаться.

— Кому ж легко приходится, — не удержался я, но всё же проглотил продолжение: «однако иные пытаются заработать честным трудом».

Тем временем хозяйки подали на стол незамысловатое угощение — похлёбку, в которой явно недоставало мяса, да постные лепёшки на воде.

— Так и решили мы с товарищем пойти в разбойники, — вздохнул старший. — Да вот и зять за нами увязался.

Молодой долговязый парень, которому на вид ещё и двадцати не сравнялось, молча принялся за еду, и мне поневоле подумалось — чай, сожалеет теперь, что ввязался в такое дело, а назад сдавать поздно; ясно одно — недолго им гулять по лесной чаще, рано или поздно прижмут их к ногтю…

— Вам бы подальше от Грана держаться, — буркнул я и поспешно прикусил язык, поняв, что сморозил: это что же, я желаю, чтобы они всей компанией отправились в Эрдей, грабить таких же путников, как и мы, в глухих горах — а то и подались в мой родной Тертр?

— Да знаю я, — с досадой бросил старший. — Но так уж неохота навсегда оставлять родные места — к тому же, сказывают, нигде нынче нет покоя… Твой-то господин, чай, тоже не от хорошей жизни зимой по лесам болтается? — задавая мне этот вопрос, он в упор глядел на Кемисэ, явно дивясь его белой с голубоватым отливом, словно дорогой иноземный порцелан, коже и серым, словно намокший пепел костра, волосам. Если прежде у них и оставалась тень сомнения, что их дурят, то теперь они воочию видели, что за птица нечаянно залетела в их разбойничий притон, и у меня в глубине души поневоле шевельнулась опаска: кто при виде подобной не захочет оставить себе её самоцветные перья? Однако недаром ведь говорят, что, упав в горный поток, поздно думать о верёвке, так что я смирил тревожные мысли, готовясь ответить, но Кемисэ вновь упредил меня:

— Мне все говорили, что следует подождать до весны, — непривычно медленно заговорил он, старательно подбирая слова. — Но я торопился, не зная, что тем самым подвергну опасности своих спутников.

— Спутников? — тут же насторожился старший, а вместе с тем подобрались и остальные, обменявшись тревожными взглядами; я же пожалел, что не сообразил ввернуть это раньше — авось они бы сразу оставили нас в покое, услышав о том, что рядом подмога в лице целого отряда драконов; хотя, как знать, может, предпочли бы перебить сразу, пока помощь не подоспела.

— Нас было семеро, — пояснил Кемисэ, — но случилось несчастье, и нас осталось пятеро, а потом на нас напали, я был ранен и остальные не стали меня дожидаться, остался только Ирчи, — при этих словах он бросил на меня такой полный благодарности взгляд, что у меня невольно перехватило дыхание, а в груди разлилось тёплое чувство, совершенно неуместное в этом окружении.

— Кто же осмелился напасть на вас? — спросил старший, недоумевающе сдвинув брови.

— Ишпан Коппань, — ответил Кемисэ, прежде чем я успел его остановить.

— Коппань? — ещё пуще изумился коренастый разбойник. — Это тот, что сидит в замке Ших?

— Бывшем замке Ших, — буркнул я. — Нет теперь ни замка, ни Коппаня.

В хижине повисла тишина — даже женщины, оставив свои занятия, уставились на меня во все глаза.

— Быстро всё меняется в нашей стране, — с невольным злорадством усмехнулся я.

— Чем же твердынцы насолили ишпану? — наконец обретя дар речи спросил старший из разбойников. При его словах я поневоле усмехнулся, вспомнив, как Кемисэ тотчас бездумно взял вину за первое нападение на себя — взял бы и за второе, если бы господин Леле не повинился. Видимо, одного появления твердынца достаточно, чтобы решить, что всё происходящее вращается исключительно вокруг него — тогда в это и правда было несложно поверить.

— У меня не было с ним ссоры, — сдержанно ответил Кемисэ. — Но они так хотели убить одного из наших спутников, что не пощадили бы и остальных. Их было слишком много — оставалось только драться не на жизнь, а на смерть.

По лицу предводителя разбойников я видел, что в нём борются два желания: узнать, что же это за спутник такой, и на что на самом деле способен этот худосочный с виду парень с золотой лентой в волосах, что сидит рядом с ним; второе в конце концов победило.

— И сколько же их было?

— Восемнадцать, — не сдерживая мрачного ликования припечатал я. — А прежде нападали ещё четверо — но на то, чтобы расправиться с ними, господину твердынцу хватило пары мгновений — он и не понял толком, что происходит.

Кемисэ потупился, подтверждая мои слова.

Тишина вновь объяла хижину; молодая женщина невольно попятилась к той, что постарше — а хозяйка тут же обняла дочь, словно стремясь защитить от неведомого чудовища.

Первым пришёл в себя глава шайки — недаром он смолоду был лихим воякой.

— Что ж, впятером на восемнадцать человек — по всему видать, крепкие вы парни.

— Да не впятером, — недовольно поправил его я. — Нас всего и было, что он, я да ещё один, воин вам под стать, разве что лет на десять постарше. Может, вы про него и слыхали — его Эгиром кличут.

— Про Эгира я слыхал, — переглянувшись с товарищем, медленно кивнул разбойник, и видно было, что при этом он над чем-то крепко задумался. — Выходит, втроём порубали восемнадцать человек.

— И что ж с Эгиром, чай, на том свете? — покачал головой второй разбойник.

— Да живёхонек он, — поспешно возразил я. — Вот только глаза лишился — это да. Зато Коппаня своими руками зарубил, — добавил я, решив, что от того, что это узнает троица лесных грабителей, беды не будет. — И поделом ему, ни разу о нём доброго слова не слышал.

— Коппань был вороным коньком, которого не отбелишь, сколько ни поливай щёлоком, — прищёлкнул языком коренастый разбойник. — Горяч в бою, в валке надёжный товарищ, но мало кто желал сидеть с ним у одного костра. Не знаю, что за человек был тот, кого он хотел погубить, но, даже если он и вправду нанёс Коппаню обиду, тех, что претерпели от него, было много больше. Выходит, Эгир поступил как герои древности — чтобы добиться справедливости, лишился глаза.

Я молча кивнул, подивившись тому, насколько точны были его слова: не зря сказывают, что те, кто не видят мира зримого, обретают божественное око, прозревая скрытую правду.

— Господин говорил, что и его ранили, но, видать, было то давно, — продолжил он, кивнув Кемисэ. — Видать, правда, что таким молодцам всё как с гуся вода.

При этих словах на меня накатила обида: откуда им знать, как Кемисэ захлёбывался кровью, как закрылись его глаза, и я думал, что они больше не откроются вновь? Я не знал, что ответить на это, хоть возмущение подступало к самому горлу, не давая дышать.

Кемисэ внезапно поднялся с лавки и, развязав пояс, принялся неуклюже стаскивать верхний халат — вместо того, чтобы помочь ему, я так и застыл, не понимая, что он собирается сделать.

Отодвинув миску, Кемисэ разложил халат на столе и принялся показывать:

— Стрела попала здесь и здесь, — показал он аккуратно наложенные мною стежки. — А вот тут — от меча, и тут, — с этими словами он показал то место, где рукав был почти отрезан напрочь, держась на честном слове. — Моя правая рука почти не поднимается. — Закончил он со всё тем же деловитым спокойствием — будто не рыдал в три ручья, когда впервые сказал мне это — после чего принялся вновь натягивать халат, и на сей раз я не замедлил прийти к нему на помощь, а сам про себя кричал: «Что ж ты делаешь? Ты только что признался шайке грабителей, которые доселе тебя боялись, что ты на самом деле почти безоружен!» — но у меня не хватило бы духу сказать ему это вслух, даже если бы рядом не было посторонних.

Наконец предводитель, будто принимая какое-то важное решение, хлопнул себя по колену:

— Зовите меня Риго Ба, его — Кардош, — показал он на товарища, а затем на зятя, — а это — Янчи [3].

— Моё имя — Кемисэ из рода Нерацу, — отозвался мой спутник, склоняя голову в лёгком поклоне.

— Ну а я — Ирчи, — сообщил я напоследок.

— Не дело вам путешествовать одним, — покачал головой Риго. — Мы бы вас проводили, кабы могли. Конечно, не позавидую я тому, кто встанет на пути господина Нерацу, но всё же…

— Неужто твердынцы все такие? — не удержался от вопроса молодой Янчи, который, хоть его не меньше других одолевало любопытство, прежде не решался заговорить.

Я лишь хмыкнул, в кои-то веки чувствуя себя обладателем тайного знания, которым прежде кичился передо мной Феньо:

— Да ты только краешек углядел — а уж думаешь, будто видел весь ковёр. Тебе такое и на ум не придёт!

Чтобы подтвердить мои слова, Кемисэ с хитрой улыбкой потянулся к очагу и, выхватив прямо из огня красный уголёк, принялся перекидывать его между ладонями — так мы в детстве игрались с хлебным мякишем, пока не попадало по рукам от матушки.

Когда огонёк потускнел, подёрнувшись белёсым пеплом, Кемисэ столь же непринуждённо швырнул его обратно, и, отряхнув ладони, показал чистую, ничуть не покрасневшую кожу.

— Вот это ловко! — восхитился Янчи, но, сунувшись в очаг, лишь обжёгся — молодая жена, охая, сбегала во двор и принялась обтирать ему ладонь снегом, а старшие товарищи беззастенчиво хохотали.

Мы так и просидели за столом всю ночь напролёт, рассказывая друг другу о своём житье-бытье: хозяевам явно хотелось выговориться, я же знал, что всё равно не смогу сомкнуть глаз под кровом тех, что, как-никак, недавно пытались нас ограбить — законы гостеприимства законами, но порой среди ночи алчный дух одолевает и честных людей.

Под утро, когда мы встали из-за стола, Кемисэ тихо бросил мне:

— Ирчи, дай деньги.

— Брось, они всё равно не возьмут, — шепнул я в ответ.

Проводив нас до дороги, рядом с которой они прежде спрятали нашу повозку, Риго сказал:

— Небось, в Гране расскажешь, что в лесу на вас напали…

— Не расскажу, — обиженно отозвался я. «Пусть, может, и доброе дело бы сделал», — проворчал я про себя.

— В одном ты прав — господин твой хороший человек, — бросил он напоследок. — Дай Иштен ему добра.

— У него другие боги, — буркнул я. — А вот вам дай Иштен жизни получше.

Разбойник лишь задумчиво кивнул в ответ и, словно вспомнив что-то, спросил:

— А где, говоришь, сейчас Эгир?

Сдвинув шапку, я почесал в затылке:

— Когда я его видал в последний раз, направлялся в Гран — надо думать, он и сейчас там.

Риго молча кивнул и двинулся обратно, к своим.

Стоило нам остаться в одиночестве, как я рассерженно напустился на Кемисэ:

— Что ты вытворяешь-то? Жить надоело? Или решил, что, как пару раз победил в схватке, тебе теперь и море по колено, забыв, что после того чуть не окочурился!

— Всё же хорошо получилось, — принялся оправдываться он с извиняющейся улыбкой. — Я ведь знаю, что у людей есть такой закон — они ни за что не навредят гостю…

— Много ты знаешь, — оборвал его я. — О законах хорошо толковать, когда мошна туга да амбар набит, а когда в брюхе пусто, то любой закон из головы выветрится.

Кемисэ молчал, не зная, что сказать на это, лишь во взгляде появилась обида, смешанная с непониманием.

— Если и впрямь желаешь идти со мной одной дорогой, — продолжил я, чувствуя, что гнев ещё не выветрился, — так нечего самовольничать; а ежели и дальше будешь так куролесить, то лучше сразу разойдёмся.

Я замолчал, чувствуя, как между нами повисла туча — пока что маленькая, словно запутавшийся в ветвях клочок тумана, и тем не менее она разбухала, заслоняя от меня Кемисэ. Не глядя на него, я принялся запрягать лошадь.

— Я так не могу, — бросил я, не оборачиваясь. — Когда знаю, что ты в опасности, и ничего не могу поделать — это невозможно стерпеть.

Кемисэ сделал шаг, другой — и вот обхватил меня со спины, не давая пошевелиться.

— Хорошо, — отозвался он — судя по глухому звуку, зарывшись лицом в мех моей дохи. — Буду делать, как ты говоришь. Пусть будет по-твоему.

— Ладно тебе, пусти, — я похлопал покрасневшей рукой по его ладони в рукавице. — На сей раз и правда всё обошлось.

Когда Кемисэ разжал руки я, развернувшись, сдвинул шапку с его лба и поцеловал прямо в изумлённо приоткрытые губы.

— Ты молодчина.


Примечания:

Случай на зимней дороге — венг. Eset a téli úton (Эшэт о тэйли утон)

[1] Господа — венг. urak.

[2] Я — твердынец — венг. Еrődi vagyok.

[3] Риго Ба — венг. Rigó Bá — «дядька Дрозд» — где Bá — сокр. от bácsi — «дядя».

Кардош — венг. Kardos — в пер. «мечник».

Янчи — Jáncsi — сокр. от János, венг. аналог имени Иван.


Следующая экстра

Ad Dracones. Глава 45. Луч света — Fénysugár (Фэйньшугар)

Предыдущая глава

Цинеге

Решив скоротать остаток дня, я направился к лесу, чтобы вновь посетить те зловещие места, что мы видели утром: мне подумалось, что, если я увижу их в другое время суток, то смогу обнаружить там что-нибудь новенькое. Однако дойти туда я не успел, поскольку по дороге мне попались люди ишпана Элека — перекинувшись с ними парой слов, я узнал, что именно их он послал на поиски других захоронений.

Удача и впрямь улыбнулась людям ишпана: когда они уже смирились с тем, что будут искать до самой ночи, а потом с утра пораньше — по новой, один из них выше по склону горы заметил в зарослях грубо собранный шалаш из трёх жердей. Как оказалось, это был знак, отмечающий недавнюю могилу — обнаружив это, они отправились за помощью в деревню.

Я хотел было идти с ними, чтобы заодно рассказать обо всём Акошу, но старший из группы, мужик с хитрым прищуром по имени Юлло, задержался, явно желая мне что-то сказать.

читать дальше— Думаю, господину любопытно будет узнать о том, что ещё обнаружили мои люди, — без присловий начал он. — Те, что забрались ещё выше, дошли до охотничьей хижины, близ которой прежде был верёвочный мост.

— И что с этой хижиной? — переспросил я, едва сдерживая нетерпение.

Он бросил на меня мимолётный взгляд из-под косматых бровей:

— Я бы на месте господина спросил, что с тем мостом.

— Так ты же сам сказал, что его там нынче нет, — непонимающе бросил я.

— То-то и оно, что ещё в начале осени он был в полном порядке, — размеренно начал он. — Им часто пользуются те, кто ходит в горы: ведь по нему, хоть он и стар, можно было с лёгкостью перейти реку, не спускаясь к каменному мосту, а пытаться пересечь её совсем без моста в такое время — смерти подобно. Это только кажется, что река узка и мелка, а на деле такая стремнина, что мигом собьёт с ног, и потом костей не соберёшь…

— Так что с этим мостом-то? — не выдержав, перебил его я.

— Порушили мост, — смерив меня невозмутимым взглядом, поведал Юлло.

— А почему ты считаешь, что он не рухнул сам по себе? — потребовал я. — Ты же говорил, что мост был стар…

— Потому-то я и подумал, что вы пожелаете на него взглянуть. Верёвки обрублены — их даже убрать не потрудились.

— С какой стороны? — тут же спросил я.

— С этой, вестимо, — ответил воин. — Иначе я бы не смог поглядеть на обрубки. С этого берега видно, как остатки моста полощутся в реке. А верёвки, хоть и изрядно потемнели от дождей, очевидно, не так давно обрезаны…

Поглядев на небо, которое уже начинало темнеть, я тоскливо бросил:

— И сколько туда идти?

— Путь и правда неблизкий, если сейчас выйти, разве что к ночи доберёмся…

Представив себе, как буду по темноте шарашиться по зимнему лесу, по которому, возможно, до сих пор скитаются души в поисках прохода в Нижний мир, я невольно поёжился:

— Нет уж, лучше отведи меня туда завтра — вместе с господином Акошем. А с теми могилами что?

— Этих-то сегодня успеют разрыть — сдаётся мне, неглубокие они, видимо, в спешке копали.


***

Когда я отправился в деревню искать Акоша, там мне сказали, что он уже вернулся в замок. Тоже поспешив туда, я застал своего сотоварища сидящим на кровати в глубокой задумчивости.

— Смотри-ка, какую я штуку отыскал, — похвалился я, с победным видом выкладывая на меховое одеяло ложку рядом с ножом.

— Что это? — равнодушно бросил Акош, беря в руку ложку. — Небось от какой-нибудь девицы…

— Да нет, от парня, — улыбнулся я. — Присмотрись-ка к узорам.

— Занятные узоры, — признал мой спутник.

— Такое вот солнце, — сказал я, указывая на изломанные линии, которые на посторонний взгляд едва ли можно было принять за небесное светило, — и таких птиц я нередко видел на резьбе в Татре, а здесь мне их нигде встречать не доводилось.

— Хм, — издал куда более заинтересованный звук Акош. — А вот это — вроде Высокий отец и Угловой камень? — назвал он обычные для нашего народа узоры.

— Да, любопытно, что они здесь соседствуют, — согласился я. — Но куда интереснее, что мальчик, который отдал мне эту ложку, сказал, что получил её от братца, который недавно уехал, да не один, а ещё с каким-то братцем в придачу — а его отец уверяет, что никто из деревенских с осени никуда не уезжал.

— Уж не те ли это братцы, что в лесу лежали? — задумчиво произнёс Акош и, положив ложку, принялся крутить в руках нож.

— С чего бы тем братцам ложки с узорами склави резать? — парировал я. — Сдаётся мне, эти, кроме врагов, ничего в своей жизни не вырезали.

— И то верно… — задумчиво пробормотал Акош. — А меня, веришь-нет, куда больше занимает этот нож.

Взяв у него из рук ладно сработанное орудие, я с немалым разочарованием признал:

— С ножом-то всё ясно — небось, принадлежал одному из людей Коппаня, если не ему самому. — Теперь я уже и сам не знал, чему так бурно радовался, когда отыскал его поутру. — Неудивительно, что он завалился в кусты рядом с местом сечи, вот крестьяне его и не приметили.

— Да нет, я как будто сам его видел… — нахмурился Акош. — Вот только память подводит, никак не могу припомнить, у кого именно…

— Меня б так память подводила, — хмыкнул я. — Тебя послушать — так ты в уме всех держишь, кого тебе хоть раз довелось повидать.

— Скажешь тоже… — проворчал Акош, явно польщённый моей похвалой. — Вроде, было то в походе, а вот в каком… Ты сейчас помянул про братца, и помнится мне, что тот, другой, тоже был старшим братом…

— Да уж, это верный знак, — не удержался от подтрунивания я, — ведь то мог быть и ты, и я, и тот запропастившийся лекарь…

— Ты языком-то не мели почём зря, — недовольно заметил Акош. — Только с мысли сбиваешь. Лучше послушай, что мне этот шаман порассказал, староста деревни — тут не то что чертовщиной, чем похуже пахнет… Во всяком случае, теперь-то я понимаю, почему они всё это время молчали как рыбы…


Акош

Мне не составило труда отыскать дом старосты — каждый встречный готов был не только указать на него, но и проводить. По двору сновало множество людей, как видно, дети, внуки и не менее многочисленные работники, так что я заранее приготовился к встрече с обычным зажиточным крестьянином: хитроватым, по-своему узколобым, не видящим ничего, кроме наживы — с таким немудрено, что он не поведал ишпану о бойне в лесу лишь потому, что было недосуг — и лишь когда все дела по хозяйству были закончены, сообразил, что и ему с того могут выйти неприятности.

Меня ввели в дом и усадили на почётное место за столом, вскоре появился и сам хозяин дома — мне он показался кряжистым и косматым, будто медведь, но на его лице застыло спокойное и даже торжественное выражение. Впрочем, при первом же взгляде на меня в его глазах мелькнула опаска, словно у дикого зверя, когда он неожиданно обнаруживает рядом с собой в чаще леса человека, но она тут же сменилась прежней невозмутимостью.

Я, потягивая поданное мне пиво, поведал, что явился сюда с товарищем поохотиться, и староста столь же степенно ответил, что дичи здесь всегда хватает, а в деревне немало опытных охотников, которые рады будут стать нашими проводниками, но при этом оба мы понимали, что я приехал сюда отнюдь не за этим. Решив не тратить время зря на пустые разговоры, я начал:

— Сказывают, что у вас тут не только много дичи, но и духи пошаливают, а я страсть как люблю истории о духах — быть может, поделились бы со мной, а там, глядишь, и я смог бы отблагодарить вас — ведь добрый рассказ дорогого стоит, особенно когда придётся ко времени.

— О каких же духах желает знать господин? — бесстрастно отозвался староста, хоть мне показалось, что его взгляд словно бы застыл.

— Известное дело, о каких — о тех, что забрали ишпана Коппаня. — Глядя в неподвижное лицо талтоша, я продолжил: — Впрочем, если не желаете, то сперва я сам кое-что вам расскажу. Людям испокон веков свойственен страх — так повелось от самой зари их рождения. Боятся они как других людей, так и диких зверей, но пуще всех прочих — страх перед богами и духами. При этом живущие в глуши куда сильнее страшатся гнева богов, ведь и опасностей, что им грозят, куда как больше — случись что, мало кто сможет прийти им на помощь.

Помолчав, я продолжил:

— Людей из таких селений нельзя упрекнуть в чёрствости и корысти — пусть они не откажут в помощи измученным путникам, однако станут ли рисковать собственными жизнями, благом родной деревни ради чужих людей?

Покачав головой в непритворном осуждении, я продолжил:

— Вот скажите начистоту: разве жизнь одного человека стоит того, чтобы ради её спасения ставить под угрозу множество жизней? Вам не хуже моего известно, что, когда сталкиваются тучи, гремит гром, разит молния; когда воюют под гладью вод ориаши — поднимается буря; когда же обращаются друг против друга власть предержащие — начинается война, а в ослабевшую страну вторгаются захватчики. Я — простой человек, мне неведомы тайны мира, но мне всегда казалось, что я неплохо разбираюсь в людях, а вот сейчас не могу взять в толк: чего ради жертвовать столь многим ради судьбы одного?

Когда я вновь выжидательно замолчал, староста наконец заговорил:

— Господин всё верно сказал. Но помимо людей и духов есть ещё одна сила, о которой он не упомянул.

— Вот уж не думал, что встречу в столь отдалённом селении приверженца христианства — да ещё и в лице талтоша, — прищурился я.

— Я говорю не о тех силах, что незримы для простых людей, — ответил староста. — А о тех, что спали в горах так долго, что о них все забыли. — Его тон стал более суровым и мрачным, в нём словно послышались те раскатистые громы, о которых я только что упоминал. — Однако волею духов им суждено было пробудиться.

Поначалу я не мог понять, о чём он говорит — вещает ли о каких-то горных чудовищах или ориашах, пока в голове не забрезжила догадка, настолько сумасшедшая, что, если бы прочие обстоятельства не были столь же безумны, я бы тут же отмёл её как совершенно невероятную…

— Вам ли не знать, — продолжил Дару, — что порой одна-единственная снежинка свергает с горы лавину. Вот только иногда люди забывают о том, что за первой волной нередко следует вторая, ещё более мощная.

Всё ещё пребывая во власти страшного предвидения, я поднялся из-за стола.

— Пожалуй, ваша история и впрямь дорогого стоит, — бросил я, чувствуя, что голос звучит как-то сдавленно.

— Ваш покорный слуга хотел бы добавить ещё кое-что, — сказал Дару, поднимаясь вслед за мной. — Когда лавина уже сорвалась, не стоит пытаться её остановить.

На это я лишь покачал головой. После таких известий мне только и оставалось, что вернуться в крепость Варод, чтобы хорошенько всё обдумать.


***

— И что же это за силы такие? — озадаченно спросил Цинеге после моего рассказа. — Если это не стихия и не какая-то там бесовщина…

— Тебе ведомо об Эрёде? — ответил ему я.


Леле

Я только начал осваиваться в новом месте, когда меня посетили двое сыновей Эгира — старший, Арпад, так подрос, что начал походить на своего отца. Широкоплечий и крепкий, он снисходительно посмеивался над своим младшим братом Дюси, который взахлёб хвастался своими достижениями в ратном деле и на охоте — впрочем, на штурм замка ни того, ни другого не взяли, к немалому их огорчению.

Казалось, их нисколько не удручает жизнь в этой глуши — оба с равной живостью принялись расписывать, что на носу праздник урожая, ярмарка, славная охота, куда мне непременно нужно сходить с ними — я с улыбкой кивал, а сам с тоской вспоминал слова лекаря, что мне едва ли суждено сесть на лошадь.

Я всеми силами старался сохранять весёлое расположение духа, расспрашивая их о том, о сём, а сам никак не мог отделаться от мысли, что вот таким должен был стать и я — здоровым, красивым беззаботным парнем, вместо того, чтобы обратиться в его жалкую тень.

— А что делается при королевском дворе? — не преминул спросить я, когда братья вволю наговорились об охоте. — Ходит ли кенде в славные походы?

— Да не, — поморщился Дюси. — Минули времена славных странствий, на нашу долю, как водится, не хватило — только и остаётся, что рты разевать, слушая, как хвастают старшие.

— А что же, с годами у кенде с дюлой убавилось воинской доблести? — спросил я.

— Да ты что ж, не слыхал? — с удивлением воззрился на меня Дюси, но тут же устыдился, сообразив, что сказал это тому, кто долгие годы томился в заточении, и поспешил пояснить: — Старый-то кенде уже пять лет как ушёл к праотцам, другой теперь сидит в Гране.

— Что же сталось с кенде? — спросил я. — Он ведь был совсем ещё не стар…

— Беда приключилась, — помрачнел старший из братьев. — Когда славное наше войско возвращалось из успешного похода, подстерегли их злодеи-саксы. Не выдержали наши воины напора, а отступать пришлось через реку — там почти все и полегли, вода кровь смыла… Да не только кенде погиб в той сече, но и трое его старших сыновей — один остался, Левенте, который по ту пору ездил с дюлой в Бизанц — он и занял место отца.

— Вот так дела… — не удержался я от потрясённого возгласа: даже понимая, что на протяжении моего заточения время отнюдь не стояло на месте, я никак не думал, что мир, в который я вернусь, настолько переменился — теперь у власти не старый кенде, и даже не тот его сын, которого все привыкли считать его преемником.

— А новый-то кенде, сказывают, больно робок, — подключился Дюси. — Боится, знать, саксов, после того, как те разбили войско его отца.

— Да было бы оно, это войско, — угрюмо заметил Арпад. — Мало что от него осталось, до сих пор не залечило оно раны.

— Что ж теперь, кенде не покидает Грана? — спросил я, отвлекая его от мрачных дум.

— Да почитай что нет, хотя до нас тут мало что и доходит, — рассудил Арпад.

— И чем же занят его двор?

— Ну как же — охотой да схватками, да ещё бражничают на празднествах — чем ещё развлекаться в безделье?

— А что королевский суд, устраивают ли его, как прежде? Или каждый судит на своих землях, как в старину?

— Нет, королевский суд остался, — подтвердил Арпад. — Только единый раз его не было — в год гибели старого кенде, а так — всякий раз на зимний солнцеворот, видимо-невидимо людей съезжается тогда в Гран со всей страны, и всё же кенде каждого успевает выслушать — в этом ему не откажешь.

— А зачем они с дюлой ездили в Бизанц? — не преминул спросить я.

— Да кто ж знает, может, за данью, — ответил Дюси.

— Да нет же, вроде, к тамошнему кенде, за союзом… — возразил его брат.

— А кто там сейчас правит? Прежний ли базилевс? Ездили ли они к нему говорить о перемене веры, как когда-то? — Так, слово за слово, я принялся рассказывать им то, что помнил о Бизанце по рассказам Мануила, моего учителя: тот любил говорить о родине, благодаря чему я и сам немало знал об этом царственном городе.

— Хорошо же вам, — бросил, скаля белоснежные зубы, Дюси. — Столько знаете о Бизанце, и читать бойко умеете! А нас отец только знай ругает с утра до вечера, что мы олухи и неучи, — вздохнул он.

— За себя говори, — добродушно рассмеялся Арпад. — Тебя грех не ругать — ты лентяй каких мало.

— Не такой уж и большой толк воину во всём этом, — примирительно заметил я, про себя с горечью подумав, что без колебаний расстался бы со всей своей учёностью за одну возможность скакать навстречу вольному ветру с луком в руках и мечом у пояса — вот только мне суждено довольствоваться тем единственным, что мне осталось.

В этот момент открылась дверь и вошла молодая госпожа Пирошка, которая принесла мне еду и питьё. Арпад и Дюси тут же вскочили, смущённо глядя на неё — видимо, в последнее время им нечасто доводилось видеть сестру ишпана, но она попросила их не стесняться её присутствием, ведь господин Леле, должно быть, рад гостям.

Я тут же предложил угощение братьям, тем паче что у меня, в отличие от них, нагулявших здоровый голод, особого аппетита не было. Их не пришлось долго упрашивать — они мигом умяли всё до последней лепёшки и выпили поднесённое вино. Подливая им в чаши, Пирошка поглядывала на меня с тревогой и, когда парни, наговорившись вдоволь, удалились, спросила:

— Отчего вы сами не съели ни крошки?

Теперь, когда братья ушли, я не видел необходимости изображать весёлость, так что просто ответил:

— К чему мне есть — я же почитай что не встаю, так что не в коня корм. Поблагодарите от меня хозяйку, скажите, что и кушанья, и вино пришлись мне по вкусу.

Собрав поднос и пустые чаши, она молча ушла, а я остался размышлять, что же делать с моими потерянными годами, каждый из которых стоил мне целого десятилетия?


***

Сказать по правде, соблазн поддаться на уговоры и оставаться в постели, позабыв обо всём и, что главное, о том, каким я стал, был силён как никогда — ведь вполне достаточно радоваться теплу и уюту, обильной и вкусной пище, заботе, которой меня окружили, покорившись воле судьбы. Но всё равно всякий раз, едва проснувшись, я заставлял себя спускать ноги на холодный пол и, ухватившись за костыль, делать первый мучительный шаг.

Я старался, чтобы при этом никого не было рядом, ведь при виде того, как я натужно пыхчу, тщетно силясь приподняться, мои добрые помощники тут же принимались уговаривать меня прекратить издеваться над собой и вернуться в постель — мол, лекарь говорит, что мне просто надо хорошенько вылежаться, а дальше всё пойдёт как по маслу. Вот только сам я отлично понимал, что, если и впрямь последую этому совету, то едва ли мне суждено будет когда-либо подняться на ноги.

Пусть я пока понятия не имел, что собираюсь делать со своей жизнью, да и на что способен, одно я уразумел ясно: если мне суждено провести её остаток прикованным к постели, то не было смысла покидать замок Ших.

Сперва, проклиная всё на свете, я мог лишь кое-как пересечь комнату, повисая на костыле после каждого шага; затем мои «прогулки» немного удлинились: я смог выходить за дверь, прилежно пыхтя и хватаясь за стены, но до того, чтобы, преодолев переходы и лестницы, выйти хотя бы во внутренний двор, дело пока не доходило.

Пусть эти попытки вернуть своему телу если не былую живость, то хотя бы маломальскую подвижность отнимали все мои силы, это ничуть не умаляло терзавшего меня любопытства: мне никак не наскучивало наблюдать за людьми во дворе из-за решётки окна, а стоило появиться Эгиру, как я прямо-таки вцеплялся в него, стремясь выведать обо всём, что когда-либо достигало его слуха за те семь лет, на которые я выпал из жизни.

Хоть старый дружинник отца охотно шёл мне навстречу, я быстро заметил, что есть одна тема, которой он всячески избегает: ишпан Коппань и его владетельный дядя. После того, как Эгир нехотя признал, что Коппань жив, он ни в какую не желал поведать о том, чем тот занят, отговариваясь, что ему, мол, ничего не известно. Про Онда же он рассказал лишь то, что тот до сих пор управляет принадлежавшими моему отцу землями, однако тут же заверил, что мне сейчас рано об этом думать — со временем всё разрешится само собой.

Видя, что с Эгиром каши не сваришь, я принялся расспрашивать ишпана Зомбора, который как-то заглянул меня проведать. Тот оказался куда более откровенным:

— Что делает этот лысый чёрт? Разумеется, копытом бьёт так, что искры до самого Грана летят, — усмехнулся в усы ишпан Зомбор. — Но у нас на это и был расчёт: если прежде мелеку удавалось отводить кенде глаза, то уж такую шумиху он скрыть не сможет.

— Ну а если кенде примет сторону мелека?

— Ещё есть дюла, — рассудил Зомбор. — Он крут на расправу, но сказывают, что справедлив. Жаль только, что сейчас он, вроде как, в Бизанце — но к королевскому суду, надо думать, уже вернётся. А вообще я бы на месте Коппаня дважды подумал, прежде чем жаловаться кенде — а то как всплывут все его злодейства, небось, мало не покажется.

Когда ишпан ушёл, я ещё долго раздумывал над его словами. В отличие от казавшегося непобедимым Зомбора, я отнюдь не испытывал уверенности в том, что Коппань оставит разрушение своей крепости неотмщённым — и ещё менее мне верилось в то, что тот Коппань, которого я знаю, попросту забудет о моём существовании, ведь в этом деле были обстоятельства, о которых не задумывался мой добрый хозяин.


***

В один из вечеров, когда вместе с сумерками жизнь в замке вновь замерла, я чувствовал, что меня ждёт ещё одна бессонная ночь. Ворочаясь на кровати, я всё никак не мог улечься как следует, чтобы утихомирить ноющие кости. Заглянувшая ко мне Пирошка спросила, не угодно ли мне тёплого молока перед сном, которое советовал мне лекарь. Поблагодарив за заботу, я всё же не хотел её отпускать:

— Молодая госпожа, а небо сегодня ясное?

— Ясное, господин Леле, — ответила она, немногословная, как всегда.

Уже убедившись, что из моего окна видно куда больше земли, чем неба, я спросил её:

— А госпожа не поможет мне подняться на башню?

— Так поздно? — в её голосе мне послышался лёгкий испуг, и я поспешил заверить:

— Меньше всего мне хотелось бы доставлять беспокойство госпоже, так что не смею её задерживать.

— Мне тоже дурно спится в это время, — осторожно заметила она. — Так что если господину так уж хочется… — Она остановилась на полуслове, словно жалея о своём согласии; я, впрочем, не отступился от своего намерения, хоть оно и самому мне при ближайшем рассмотрении показалось довольно сумасбродным.

Прихватив сальную свечу, Пирошка повела меня к спиральной лестнице, по счастью, находившейся совсем близко от моих покоев. Должно быть, странную мы представляли собой пару: плывущая впереди, будто призрак, дева и ковыляющее за ней чудовище, отбрасывающее на стены жуткие паучьи тени.

Добравшись до лестницы, я наполовину поднялся по ней своими ногами, а наполовину заполз на четвереньках, хватаясь руками за ступени и волоча за собой костыль, но так или иначе цель была достигнута — надо мной раскинулся бескрайний звёздный шатёр. Пирошка не решилась последовать за мной, замерев у выхода на верхнюю площадку башни, я же двинулся вперёд, опираясь на свою палку.

Я уже подходил к краю, когда из-за спины раздался дрожащий голос:

— Н-не надо, господин… Не делайте этого...

— Чего не делать? — удивлённо обернулся я.

— Не прыгайте… — прошелестел её голос еле слышно.

— Зачем это мне? — искренне изумился я. Достигнув края, я оперся на каменный выступ. — Какая же красота…

Тихо приблизившись ко мне, она остановилась рядом.

— И вам не тошно жить… вот так?

Бросив мимолётный взгляд на еле различимое в свете звёзд лицо девушки, я про себя воздал должное её прямолинейности: пожалуй, при виде меня все думали то же самое, но никто ещё не осмелился высказать этого вслух — и потому я решил отплатить ей той же откровенностью.

— Конечно, тошно, — без прикрас поведал я. — Особенно когда перед глазами всё то, чего я лишился — прежде-то я об этом не задумывался. Однако если я всё-таки дорожил своей жизнью, даже когда гнил в темнице безо всякой надежды, раз не решился прервать её тогда, то теперь, когда я обрёл свободу, она для меня стократ слаще. — Замолчав, я принялся любоваться тем, как в чистом воздухе позднего лета трепещут звёзды, словно блики на прозрачной поверхности покрытой еле заметной рябью воды, и Пирошка также хранила молчание, которое я прервал первым: — В подобные мгновения мне хочется провести так всю оставшуюся жизнь — просто любоваться небом, купаясь в свете звёзд, засыпая под шорох дождя и просыпаясь от живительных лучей солнца.

— По-моему, это прекрасная жизнь, — отозвалась Пирошка.

— Жаль, что это недостижимо, — с грустью заметил я. — И что нельзя сохранить то, что имеешь, не стремясь к большему.

К этому времени у меня в голове уже начали зарождаться смутные идеи того, как следует распорядиться этой вновь дарованной мне жизнью, но до их воплощения было ещё очень, очень далеко…


Следующая глава

Ad Dracones. Экстра 3. Хмель – Ittasság (Иттошшаг)

Предыдущая экстра

Ирчи

Разумеется, я помнил о том, как подействовало вино на Кемисэ, когда он впервые выпил его с нами — тогда, на перевале, после того, как я обнаружил, что моста нет, и на другую сторону нам не перебраться — а потому я не настаивал, когда он отказывался от вина впредь, вместо этого попивая лишь простую воду или травяной отвар, который я варил ему по указаниям Дару. От трав Кемисэ и впрямь становилось легче, когда он вновь принимался кашлять — я всякий раз не на шутку расстраивался, что недуг не отступает, но старался не подавать вида, приговаривая, что тому виной лишь зимние холода.

Однако на этот раз, когда мой спутник озяб, я после пары чарок в шутку предложил вина и ему — но вместо того, чтобы привычно отказаться, он приник губами к моей чаше, осушив всё, что там оставалось.

читать дальшеМы сидели в зале корчмы, в такое время года привычно малолюдном, и я невольно прислушивался к беседе владельца корчмы с припозднившимся торговцем скотом — тот всё рассказывал, как обстоят дела в его хозяйстве, в то время как корчмарь явно хотел послушать про другое.

— А как в столице-то? — наконец спросил он. — Там что делается?

— Да, сказывают, какой-то самозванец возводит обвинение на мелека Онда. — При этом я тотчас навострил уши, но на все расспросы хозяина торговец ответил лишь: — Да не знаю, я уехал прежде, чем там что-то решилось.

Эти слова поневоле насторожили меня. Я подумал было, что Кемисэ тоже могло заинтересовать услышанное, но, когда я обернулся к нему, он лишь подобрал под себя ноги и прислонился ко мне, уронив голову на плечо.

— Эй, господин-то твой захмелел совсем, — поглядывая в нашу сторону, с усмешкой бросил корчмарь.

Я лишь кивнул и помог Кемисэ подняться — по счастью, ноги его ещё слушались, так что я без труда вывел его из общего зала и повёл в комнату, которая предназначалась для многих путников, но, поскольку сейчас их почитай что не было, она досталась в полное наше распоряжение. Ещё не дойдя до неё, Кемисэ закинул руки мне на шею и попытался поцеловать, словно позабыв обо всём на свете. Я не слишком яро отбивался, с улыбкой приговаривая:

— Прекрати… да прекрати ты… чтобы я ещё раз дал тебе хоть каплю вина…

Когда мы оказались в комнате, я с немалым облегчением запер дверь, я в шутку бросив:

— Хорошо ещё, в прошлый раз, когда ты выпил, на тебя не напала такая блажь — а то было бы на что подивиться нашим спутникам…

Эти слова, казалось, лишь пуще его раззадорили, так что, толкнув меня к кровати, он принялся стягивать с меня одежду, путаясь в завязках неловкими пальцами. В обычное время я дал бы ему вволю повозиться, но видя его нетерпение, перерастающее в отчаяние, я отвёл его руки со словами:

— Погоди, дай я сам.

Сказать по правде, раздеваться перед таким делом мне всегда было слегка неловко — словно вместе с одеждой я снимаю свою напускную уверенность и независимость, в которые всегда стремился поскорее облачиться после. С Кемисэ же к этому добавлялось острое чувство собственного несовершенства в сравнении с его нечеловеческой красотой — мне вечно казалось, что когда-нибудь с его глаз спадёт пелена, и он увидит всю мою неказистость и больше не пожелает ко мне притронуться.

За этим следовала ещё более предательская мысль — а может, он и так всё видит, ведь не слеп же он, в конце концов — и просто считает, что сойдёт и так, за неимением чего-то лучшего? От неё отчего-то сжималось сердце, хотя, если подумать, сколько раз я сам поступал с другими подобным образом? И с каких пор я вообще начал об этом задумываться?

Я ещё не успел до конца разоблачиться, когда сзади меня обняли прохладные руки, которые, блуждая по телу, пока даже не стремились снять с меня штаны — лишь ласкали, гладили, прижимали к твёрдой груди.

— Кемисэ, кто я вообще для тебя? — беспомощно бросил я, чувствуя, что вино, похоже, начинает овладевать и моим разумом.

Вместо ответа он заговорил на своём языке, перекатывая гортанные звуки — от его дыхания, щекочущего спину, я невольно засмеялся, поёжившись. Кемисэ продолжал вещать что-то неведомое, перемежая слова поцелуями, которые при каждом прикосновении влажных губ к разгорячённой коже заставляли вздрагивать. В голове зашумело, и я почувствовал осторожное касание пальцев на талии — по пояснице словно пробежали прохладные ручейки — которые, добравшись до ягодиц, снесли остатки одежды, будто шапки талого снега.

Повинуясь внутреннему побуждению, я начал двигаться в такт дыханию, чувствуя, как в сознании мешается всё — и мягкий густой шум, закладывающий уши, и размеренные толчки, порождающие растекающиеся по телу взрывы тепла — так, случается, цветок, стоит его коснуться, выпускает целое облако пыльцы — а ручейки пальцев всё текли, прокладывая дорожки по животу, по груди, обводя соски, и я непроизвольно выгибался, пытаясь направить их в те места, что особенно нуждались в их живительном прикосновении…


***

…Я незаметно оказался посреди серого поля под низким небом — мне казалось, что я был здесь уже не раз, а потому я просто пошёл вперёд, к невысокому холму, на вершине которого спиной ко мне сидел человек. Ещё не дойдя до подножия, я ощутил сладкий аромат, который почему-то порождал тревогу. Поднимаясь, я узрел причину — весь холм был сплошь усыпан увядшими цветами. Сердце стиснуло столь зловещее предчувствие, что мне больше всего на свете захотелось развернуться и убежать, но я, не решаясь поднять глаза, продолжал рассматривать рассыпанное под ногами многоцветье — казалось, здесь только что прошла свадебная процессия.

— Ты спрашивал, кто ты для него, — раздался сверху низкий голос, который я уже слышал у реки раскалённых камней. — Но он не сможет ответить тебе, пока ты не скажешь, кто он для тебя.

Я невольно поднял взгляд, сперва на плечи под плащом, затем — на серебрящиеся в тусклом свете пасмурного неба длинные волосы, и вновь опустил на лежащую на коленях руку, сжимавшую стебли белых лилий. Тут я обратил внимание на пересечённые тёмными полосами запястья и тут же вспомнил, где я их видел.

— Ты же прежде говорил со мной на ином языке, — выпалил я. — Неужто ты с самого начала мог говорить со мною просто так?

— Не мог, прежде чем ты сам не обучил меня своему языку, — спокойно ответил тот.

— Эти полосы… — продолжил я, не в силах отвести глаз от его запястья. — Я уже видел похожие…

— Раны нашего народа не проходят бесследно, — отозвался незнакомец и вдруг обернулся, устремив на меня взгляд блестящих тёмно-серых глаз на светящемся в тусклом свете лице.

— Кемисэ! — выкрикнул я и проснулся, задыхаясь.

По счастью, я не потревожил его — он безмятежно посапывал рядом, убаюканный вином и любовью. Мне же стоило немалого труда успокоить дыхание — казалось, хмеля не было ни в одном глазу. Осторожно приподняв его правую руку, потом левую, я осмотрел запястья в сочащемся в окно свете луны, после чего, осторожно отодвинув рукав нижнего халата, вновь осмотрел шрам на плече — гладкую сероватую полосу, словно в разрезе кожи обнажилась какая-то иная, чужеродная сущность, а после начал всматриваться в еле различимые в сумраке черты лица.

Теперь-то я понимал, что тот человек из моего сна был не Кемисэ — меня сбило с толку сходство, которое, вероятно, можно было счесть родовым — так и ему, должно быть, все люди представляются в чём-то похожими. Странно было другое: с чего бы мне, повидавшему на своём веку одного-единственного твердынца, вдруг видеть во сне другого?

Впрочем, сны подчиняются своим законам, неведомым людям. Помнится, моя бабка велела на ночь крепко-накрепко запирать двери и завешивать окна, а то в мой сон могут залететь обрывки чужих грёз — как знать, может, на сей раз я нечаянно перетянул на себя сон Кемисэ, как, случается, один человек в забытьи стаскивает с другого одеяло…


***

Утро встретило меня глухой ноющей болью. Голова гудела подобно медному котлу, а пробивающиеся сквозь бычий пузырь лучи казались тусклым сиянием его боков. Нащупав рядом руку Кемисэ, я приложил её ко лбу — живительная прохлада кожи принесла мгновенное облегчение, но тем самым я потревожил сон её владельца. Издав недовольное ворчание, словно медведь, которого не ко времени пробудили потоки талой воды, он натянул одеяло на голову, прячась от дневного света — похоже, вчерашнее разгулье нынче его отнюдь не радовало.

Подёргав этот плотный кокон, я насмешливо бросил:

— Ну что, молодой господин познал цену пьяному разврату?

Ответом мне было всё то же нечленораздельное бурчание, в котором, впрочем, угадывались ругательства моего родного языка — причём узнал он их даже не от меня, видимо, ученик мне попался чересчур восприимчивый.

— Подожди меня, я скоро вернусь, — сообщил я этому недвижному телу, после чего, одевшись, вышел искать хозяина.

Тот, когда я попросил у него луковицу и горячий наваристый гуляш с бараниной и перцем, понимающе хмыкнул:

— Что, господин твой лыка не вяжет после вчерашнего? Экие хлипкие пошли — всего-то полчарки выкушал…

— Непривычный он к вину, — пояснил я, на что корчмарь подивился:

— Я-то думал, что эти господа попировать горазды поболее нашего брата — откуда же этот водохлёб выискался?

— Да с совсем глухих окраин, — махнул я рукой, не желая углубляться в дебри вранья.

— Тяжко же придётся ему в столице, — рассудил корчмарь. — Как бы до фене не допился…

— Уж я постараюсь его остеречь, — бросил я, возвращаясь в комнату с луковицей и миской гуляша.

Видимо, почуяв запах пищи, Кемисэ, не вылезая из-под одеяла, сообщил:

— Я не хочу есть, меня тошнит.

— Не хочешь так не хочешь, — не стал спорить я, разрезая луковицу. — Вылезай-ка из-под одеяла, я тебе умыться помогу. — Воду в комнате предусмотрительный хозяин, которому звон серебра был по душе, оставил ещё с вечера, так что она была отнюдь не ледяной, а как раз в меру прохладной.

— Голова болит от света, — пожаловался Кемисэ. — Нам ведь не обязательно ехать сегодня, так что я ещё полежу.

— Голова у тебя болит от другого, — рассудил я и, отогнув край одеяла, сунул ему под нос половинку луковицы.

Послышалось недовольное фырчанье — словно у сердитой лисицы — но желаемого я добился: Кемисэ рывком уселся на постели, растрёпанный со сна, в распахнутом халате, и гневно уставился на меня:

— Ты зачем это сделал?

— Ну а ты что вчера учинил? — усмехнулся в ответ я. — За подобный произвол иной ещё и не так бы отплатил.

— Прости, — скривился он от раскаяния — а может, от накатившей головной боли. — Не знаю, что на меня нашло…

— Ладно тебе, потом расквитаемся, — пообещал я, опуская ему на лоб смоченное в холодной воде полотенце, а потом поднёс гуляш: — Поешь — станет лучше.

Придерживая ткань на лбу, Кемисэ недоверчиво воззрился на меня:

— Не думаю, что такое мне сейчас пойдёт впрок…

— А тебе доводилось общаться с выпивохами? — парировал я. — То-то же, а мне — очень даже, и вернее средства я не знаю. — Видя, что из его взгляда всё ещё не выветрилось сомнение, я поддразнил его: — Если думаешь, что таким образом я хочу проучить тебя за вчерашнее, то напрасно надеешься — так легко ты не выкрутишься.

После этого Кемисэ начал есть — сперва через силу, едва зачерпывая треть ложки, но потом вошёл во вкус, так что быстро умял всю миску, после чего с удовлетворённым вздохом откинулся на подушки:

— Вроде, и впрямь стало лучше.

— Эй, не вздумай заснуть, — потряс его за плечо я. — Вот умоешься — можешь опять ложиться.

— Сейчас, только передохну немного, — пообещал он, утомлённо прикрыв глаза.

У меня не хватило духу силой вытаскивать его из постели, но, чтобы он не уснул, я заговорил, попутно кроша луковицу в свою порцию гуляша:

— Помнишь, вчера говорили о мелеке Онде?

— Нет. — Кемисэ приоткрыл один глаз, удивлённо уставясь на меня.

— Ну конечно, ты же был уже тёпленький, — ухмыльнулся я. — Тот торговец говорил, что мелека обвинил какой-то самозванец — вот я и думаю, уж не о нашем ли господине Леле шла речь?

Кемисэ тут же вновь уселся на постели, уперев подбородок в ладонь, казалось, хмеля не было ни в одном глазу.

— И что же он ещё говорил?

— Больше ничего, — с сожалением признал я. — Сам бы его порасспросил, да он сказал, что только это и знает, видимо, и слышал-то далеко не из первых уст…

— Должно быть, о господине Леле, — согласился Кемисэ, — едва ли о ком-то другом.

В его голосе мне послышалась тревога, и потому я спросил:

— Беспокоишься, как бы его обвинение не обернулось против него самого? — сказать по правде, меня и прежде изрядно удивляло то, что он вообще испытывает добрые чувства к тому, по чьей милости нас всех едва не постигла жестокая кончина, не говоря уже о том, что подлинный виновник преследования заставил твердынца думать, будто причина в нём.

— Сказать по правде, мне казалось, что он всё-таки откажется от своей затеи, — задумчиво бросил Кемисэ. — Ведь он, человек разумный и дальновидный, понимал, что вероятность успеха мала — это слышалось в каждом его слове — к тому же… у него было, ради чего жить.

Мне показалось забавным, что он столь бережно обходит эту тему, словно боится, что моя рана всё ещё свежа, так что я с улыбкой бросил:

— Ты про Инанну?

Будто угадав мои мысли, Кемисэ уставил на меня напряжённый взгляд:

— Мне казалось, ты обижен на господина Леле из-за неё.

Тут уж я не удержался от смеха, потирая лоб рукой:

— Та обида уж быльём поросла — она в моей жизни не первая, что положила глаз на другого, так что дай им Иштен счастья. — Видя, что Кемисэ по-прежнему не сводит с меня глаз, я, смутившись, добавил: — Да, может, я бы в её сторону и не взглянул, кабы знал, что есть хоть малый шанс, что ты на меня посмотришь — но ты же знаешь, как говорят: лучше воробей сегодня, чем дрофа завтра [1]…

— У нас говорят иначе, — потупился Кемисэ. — Горная тропа одинока — на ней может встретиться лишь один спутник.

— Вот как, — бросил я, принимаясь за остывший гуляш. — А у нас сказывают, что если в горах ты встретил одинокого человека — то, может статься, это дракон… Выходит, иногда сказки оборачиваются былью, — ободряюще улыбнулся я Кемисэ.

Тот решительно спустил ноги с кровати:

— Пожалуй, и впрямь помоюсь — и пора собираться в дорогу.

— Как так, ты же хотел отдохнуть ещё? — подивился я, ведь сколь бы чудодейственный эффект ни оказало моё «лечение», его самочувствие едва ли располагало к путешествию в тряской повозке.

— Нам надо поспеть в Гран, — мягко улыбнулся он мне, машинально запахивая халат потуже.


Примечания:

[1] Лучше воробей сегодня, чем дрофа завтра – букв. пер. венг. пословицы «Jobb ma egy veréb, mint holnap egy túzok» – аналог русской пословицы «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».


Следующая экстра
Страницы: 1 2 3 6 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)