Автор: Psoj_i_Sysoj

Мастер календаря. Глава 21 — 19.02.2027. Чуньцзе. Часть 2

Предыдущая глава

Все пожелания счастья обычно обладают чудодейственной силой, даже если в праздник ими обмениваются простые люди, желая друг другу здоровья, благополучия, счастья и радости — ведь, если эти слова идут от чистого сердца, они обращаются в положительную энергию.

Эта сила в некотором роде является основой удачи и счастья в жизни: если человек привык желать другим счастья, то оно руководит его судьбой. Противоположностью этому является проклятие: если человек привык желать другим дурное, то вслед за этим приходят бедствия, навлекая на него проклятия. Об этом издревле говорили: «Длинный язык до добра не доведёт» [1] — так старшее поколение поучало младшее следить за тем, что они говорят — и тому есть разумная причина.

читать дальшеОднако возможности обычных людей сильно ограничены, а потому высказанные ими пожелания счастья или беды не оказывают зримого воздействия — о том, что богатство и благополучие далеко не всегда покидает тех, кто вынашивает дурные намерения, и говорить нечего — но если пожелание счастья произнёс наделённый божественными силами дух календаря, эффект, несомненно, будет несравним.

Взять, к примеру, сегодняшнего Чуньцзе, который, являясь одним из двадцати двух традиционных праздников, по божественной силе превосходит подавляющее большинство духов китайского календаря, так что его исключительность не подлежит сомнению — и всё же до сих пор Сяо Наньчжу не имел возможности воочию убедиться в его силе. Однако стоило мальчику от всей души произнести эти слова, обращаясь к маме Сыту Чжана, как высказанное духом-покровителем пожелание счастья будто окутало болезненного вида женщину ореолом, так что её землистое лицо тут же озарилось светом.

Стоявший рядом Сыту Чжан, который наблюдал за этой сценой от начала до конца, не заметил ровным счётом никаких изменений — его мама, напротив, тут же почувствовала, как распрямляется её спина, а в ноющих ногах и руках лучше циркулирует кровь. Но она, как и большинство людей, не стала задумываться над этим, полагая, что ей стало лучше после принятого утром лекарства. И всё-таки женщина не удержалась от улыбки, погладив Чуньцзе по голове:

— Ах, до чего же сладко говорит эта деточка! Стоило бабушке послушать, как её старые ноги и руки тотчас перестали болеть! Чего хочешь покушать на обед? Бабушка всё состряпает! Эй, отец, поди-ка сюда, да поскорее! Чем ты там занят? Тут А-Нань пришёл!..

Услышав, что его зовут, отец Сыту Чжана также неторопливо вышел из комнаты. В этом году ему исполнилось семьдесят пять лет, однако он был вполне бодр духом. При виде вошедшего в гостиную Сяо Наньчжу выражение лица этого сурового на вид старика несколько смягчилось.

— Надо же, А-Нань пришёл! Иди к столу, скоро будем обедать! Слышал, что ты вернулся накануне Нового года — что же сразу не зашёл?

Медленно подойдя к ним, старик сел. Его жена тут же отправилась на кухню, и Сыту Чжан последовал за ней, чтобы помочь. Мастер календаря сперва хотел удержать Чуньцзе при себе, чтобы за ним приглядывать — однако негодный мальчишка отбросил всякий стыд: даже не глянув в его сторону [2], он усвистал вслед за пожилой женщиной. Сяо Наньчжу ничего не оставалось, кроме сесть рядом с отцом Сыту Чжана, который долго и пристально его разглядывал. Наконец он с улыбкой кивнул:

— А ты молодцом! Совсем не то, что в детстве, это хорошо!

При этих словах Сяо Наньчжу не удержался от улыбки: он сам сознавал, каким мелким ублюдком он запомнился тем, кто знал его прежде. До того, как друзья достигли совершеннолетия, старик особенно боялся, как бы Сяо Наньчжу не втянул Сыту Чжана в неприятности. Но, поскольку их семьи были издавна тесно связаны друг с другом, Сяо Наньчжу нечего было от них скрывать. Если старик его о чём-то спрашивал, он тут же отвечал — образец послушания, да и только. Недавно он принял на себя обязанности мастера календаря, не посчитав нужным поставить об этом в известность Сыту Чжана; но теперь, когда старик спросил его о работе, Сяо Наньчжу, подумав, всё-таки честно ответил:

— А, решил продолжить семейное дело, которым при жизни занималась бабушка, и я теперь тем же займусь.

При этих словах отец Сыту Чжана прямо-таки остолбенел от неожиданности. Замолчав, Сяо Наньчжу почтительно подал ему чашку чая. Старик сдвинул брови, словно о чём-то крепко призадумался; посидев так немного, он будто пришёл в себя и, окинув Сяо Наньчжу внимательным взглядом, неторопливо произнёс:

— Всё же хорошо, когда есть возможность унаследовать семейное дело, ведь если ты им не займёшься, оно не перейдёт к потомкам. Твоя бабушка отдавала ему всю себя, многим из нас помогла. А-Нань, если ты и впрямь хочешь заняться этим, пусть Чжан-Чжан поищет для тебя клиентов по своим связям — ведь нынешние времена совсем не те, что прежде — никто сейчас ни во что не верит, эх, и в наш цигун тоже, держат нас всех за шарлатанов. Чжан-Чжану сейчас только и остаётся, что заниматься массажем вслепую, и то днями напролёт приходится разбираться с проверками Управления [3] и полиции, будто мы какие-то смутьяны, которые общественный порядок нарушают...

Брюзгливые жалобы старика вызвали у Сяо Наньчжу улыбку. Его глубоко тронуло то, что все члены этой семьи по-прежнему относятся к нему как к родному, а потому, когда, отобедав, Сяо Наньчжу распрощался, он, вместо того, чтобы уйти, обогнул дом. Дойдя до заднего двора, он велел Чуньцзе изгнать оттуда всех злых духов.

Находящийся в глубине переулка дворик круглый год не видел солнечного света, так что в нём поселились не сулящие ничего хорошего темнота и сырость. Только что за обедом Сяо Наньчжу узнал от Сыту Чжана, что в последние годы ревматизм его родителей всё усиливается, и пришёл к мысли, что это из-за того, что здесь долгие годы не боролись с нездоровой энергией и влажностью. Но стоило духу календаря взяться за дело, как все сколь угодно жуткие наваждения были тотчас рассеяны без следа. Поднеся семье Сыту Чжана такой дар на Новый год, Сяо Наньчжу решил, что теперь-то наконец может уйти, чтобы приступить к своим прямым обязанностям.


***

Три дня назад он договорился о встрече с толстяком Цао из страховой компании — они условились на первый день нового года, поскольку речь шла о срочном деле, так что медлить было нельзя. Толстяк Цао лишь туманно намекнул ему на причину, и Сяо Наньчжу интуитивно почувствовал: что-то тут неладно. С таким непростым делом в одиночку определённо не разберёшься, а потому мастер календаря, во-первых, специально подгадал так, чтобы оно выпало на Чуньцзе, а во-вторых, подыскал себе ещё одного помощника.

— Давай-ка поговорим о деле. Мог бы ты кое с кем поработать вечером на пару? — спросил он Чуньцзе, не переставая смолить сигаретой.

Казалось, он не вкладывал в эти слова никакого особого смысла, однако лущившего фисташки Чуньцзе при этом посетило смутное дурное предчувствие. Он сам не мог понять, что его так беспокоит, ведь обычно его отношения с другими складывались неплохо: не считая некоторых не слишком приятных личностей, с которыми Чуньцзе был не в ладах, он определённо нравился всем с первого взгляда; однако, прикинув в уме, кто из духов календаря был к нему ближе всего, мальчик невольно содрогнулся, выдохнув:

— С кем?

Бросив на него косой взгляд, Сяо Наньчжу с чувством ответил:

— С кем же ещё? С Чуси, разумеется! Он вчера учинил самовольный прогул, исчезнув почти на весь день, так что пусть сегодня поработает сверхурочно. А что, вы с ним не общаетесь? Что же так?

Чуньцзе не знал, что и ответить.


***  

Когда Чуньцзе был мал, он очень любил Чуси.

В те времена Чуси ещё был блистательным духом-покровителем — ничего общего с нынешним устрашающим обликом. Тогда один вид его красных одежд и сияющих золотом лат вызывал подъём духа, будто взошедшее на небо божественное воинство [4]. Его величественный и суровый облик повергал малышей Даняня и Сяоняня в невыразимый восторг, граничащий с завистью, заставляя до глубины души преклоняться перед непревзойдённым старшим товарищем. Едва у них выдавалась свободная минутка, братья тотчас бежали на страницу к Чуси-цзюню поиграть, и всякий раз дядюшка Чуси смеялся заразительным смехом, и его глаза сияли подобно солнцу. Он всегда был рад приходу детей, и не только баловал их сластями, но также рассказывал им разные истории, и один только тёплый и задушевный голос мог заставить полюбить его.

— Как, ребятишки, опять вы ко мне прибежали?

— Эй, не бойтесь А-Няня! Ну же, он не кусается! Подойди, Сяонянь-Нянь, погладь его гриву! Он ещё щенок, ему, как и вам, три тысячи лет!

— Я же говорю, Данянь и Сяонянь, не называйте меня дядюшкой, по возрасту я могу разве что зваться вашим старшим братцем...

Воспоминания, в которых этот облачённый в красное мужчина радостно смеялся, словно подёрнулись туманом. Чуньцзе не знал, когда Чуси начал меняться, становясь совсем иным. Всякий раз, думая о прошлом, мальчик чувствовал горечь, однако, хоть он по-прежнему был не в силах с этим смириться, и он, и Сяонянь понимали: тот весёлый дядюшка Чуси уже не вернётся.

Их старого доброго Чуси сменил другой, мрачный и нелюдимый — сложно было поверить, что прежде он отлично ладил со всеми, и с детьми, и с животными; нынче в его теле остался лишь свирепый безжалостный дух, готовый в любой момент убить кого угодно. Пусть поначалу Чуньцзе отказывался признать это, однако после того, как он своими глазами увидел, как Чуси убивает, он уже не находил в себе мужества по собственной воле предстать перед внушающим ужас одним своим видом Чуси-цзюнем.

В глубинах памяти отпечатался образ с головы до ног залитого кровью свирепого, будто якша [5], мужчины в красном одеянии, который тяжело дышал, запрокинув лицо. Съёжившись в углу своей страницы, он трясся крупной дрожью. Бледные запястья сплошь покрывали страшные раны, а от висящего в воздухе тяжёлого запаха крови тут же накатывал неудержимый приступ дурноты. Запятнанные кровью ладони сжимали за щёки голову пойманного им наваждения. Всё говорило о том, что впавший в безумие Чуси, в бледном лице которого не осталось ни кровинки, одержим жаждой новых убийств. Рядом не переставая скулил Няньшоу, который забился в угол, дрожа от страха. Чуньцзе хотел было приблизиться к старшему товарищу, чтобы посмотреть, что с ним, но тут из глазницы мужчины стекла алая капля крови, упав на пол. Уставив на мальчика невидящий взор, Чуси-цзюнь выдавил срывающимся голосом, от которого у Чуньцзе защипало в глазах:

— Беги… а то я… сейчас убью тебя.


Примечания автора:

Благодарю незнакомых читателей, забросавших эту тыквочку [6] донатами (^o^)/

Чуси выйдет на связь в следующей главе, — прошу, оставляйте комментарии, добавляйте в закладки — сегодня почему-то стали пропадать отметки о добавлении автора в закладки. Ах, люблю вас всем сердцем T T


Примечания переводчика:

[1] Длинный язык до добра не доведёт 祸从口出 (huò cóng kǒu chū) — китайская поговорка, в букв. пер. с кит. «беды выходят изо рта», аналог русской поговорки «Язык мой — враг мой».

[2] Даже не глянув в его сторону — в оригинале 义无反顾 (yìwú fǎngù) — в пер. с кит. «долг не позволяет оглядываться назад», обр. в знач. «долг обязывает идти до конца», «моральные принципы не позволяют отступить», также «без колебаний», «непреклонно».

[3] Управление — в оригинале 工商局 (gōngshāngjú) Управление промышленно-торговой администрации (ПТА).

[4] Небесное воинство 神兵 (shénbīng) — в пер. с кит. также «непобедимые войска», «драгоценный волшебный меч», а также так называют парашютно-десантные войска.

[5] Якша 夜叉 (yècha) — будд. демон, кровожадный посланец ада, образно — «чудовище, страшилище».

В отличие от демона-ракшаса, неоднозначный персонаж: якша может быть как безобидным духом лесов и гор, хранителем природных богатств и земных недр, так и подобным ракшасу духом-людоедом, которые, обитая в безлюдных местах, подстерегают и пожирают путешественников.

[6] Тыквочка — в оригинале 木瓜 (mùguā) — в пер. с кит. папайя, японская айва или тыква китайская.


Следующая глава
3

Комментарии

Прелесть, прелесть. Просто прелесть.
Lord Dee, у нас к этой главе те же чувства :-)

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)