Что почитать: свежие записи из разных блогов

Категория: творчество

Тинли, блог «Где снег? Где цвет?»

Барсук

Тинли, блог «Дикобраз и ёжик»

Домик на ёлку

Тоже из бумаги, но больше такой делать не буду. Этот был эксперимент, а т.к. домик маленький, не всё удобно делать, а большой мне ни к чему. У меня еще один домик лежит — доделать надо, но мне он больше нравится, в нем меньше геометрии, больше сказочности.

Высота 9см, ширина 3см.

больше фото

Тинли, блог «Дикобраз и ёжик»

Лис с Большой дороги

Сделала из папье-маше Лиса. Это очередная попытка работы с бумагой. Предыдущие я делала из бумажной массы и мне работать с ней не очень понравилось. Покажу их потом. Вдохновилась работами французской мастерицы Laetitia Miéral. Изучение её роликов на ютубе весьма помогло процессу. Ведь хотелось сделать полностью именно из бумаги, без основы из фольги или пенопласта, и не из бумажной массы. Получилось. Правда дело это времязатратное.

В общем, я не ожидала, что это такой интересный материал с такими большими возможностями.

больше фотографий

Тинли, блог «Где снег? Где цвет?»

Начало

Мне всегда сложно начинать с первого листа нового дневника. Хорошо, пусть откроет этот дневник спящий лисёнок.

شرارة, блог «Быстроскечь, а так же треш и угар), для содомии не вышла скилом)»

* * *

شرارة, блог «Быстроскечь, а так же треш и угар), для содомии не вышла скилом)»

Эксперимент на бумаге с ярко выраженной текстурой

Карандаши -акварельные манделузы.

Имхо для этой бумаги они всё же мягковаты...

Резервная копия, блог «Мемуары тэнши»

2.6 Мемуары тэнши: Зимние "качели"

Ками полностью сдержал данное слово сохранить мою неприкосновенность до полного выздоровления, так что я напрасно беспокоилась насчёт халата: Коо-чан снимал его только для того, чтобы ничто не преграждало дорогу его божественной силе. Звёздный свет Хикари-но ками главным свойством имел укрепление духа и возрождение надежды, однако целительными возможностями обладал относительно небольшими, вероятно поэтому на следующее утро я проснулась всё такой же больной, какой заснула накануне, окутанная приятной прохладой этого сияния. Но как бы там ни было, я всё же проснулась, вопреки всем своим вчерашним невесёлым предчувствиям, и не последнюю роль в этом, конечно же, сыграл поддерживающий свет Коо-чана.

(читать дальше)Но несмотря на все усилия, чувствовала я себя препаршиво, если не выразиться покрепче. Должно быть, тут смешалось всё: и продолжительная прогулка под ливнем, и расстроенные чувства, и долгие недели копившиеся внутри слёзы — всё так туго скрутилось и перепуталось, что моё тело не выдержало, и теперь исступлённо мстило изматывающей лихорадкой. Зажмурив нестерпимо болевшие от света, слезящиеся глаза и скрючившись на широкой кровати под одеялом и толстым пушистым пледом сверху, я тряслась в ознобе так, что, казалось, вместе со мной тряслась вся комната, во всяком случае, на прикроватном столике непременно должна была колыхаться вода в стакане, которую заботливый Коо-чан время от времени пытался заставить меня выпить. Он вообще очень старался, ухаживая за мной: чуть ли не каждый час совал под мышку градусник, пробовал накормить какими-то порошками из ярких аптечных пакетиков, сопровождал до туалета и обратно, заботливо придерживая за локоть, обтирал горевшее лицо влажным полотенцем и периодически сгонял бесцеремонно топтавшуюся по одеялу Момотаро, потому как у меня самой не хватало сил даже на это. Вероятно, он ещё много чего делал или, по крайней мере, пытался сделать тогда — по понятным причинам я не очень отчётливо всё это запомнила.

К вечеру, когда на улице стемнело и спальня погрузилась в комфортный полумрак, я наконец-то смогла полноценно открыть глаза и разглядела напряжённую складочку на лбу у Коо-чана, когда он в очередной раз достал градусник у меня из-под мышки.

— Что? Неужели настолько плохо?.. — просипела я, силясь улыбнуться, чтобы хоть немножко ослабить его напряжение.

— В общем, да, — серьёзно кивнул ками, убирая градусник в пластиковый футляр, — я бы даже сказал весьма плохо, Саку-чан. Сорок и два.

— Ух!.. — почти что восторженно выдохнула я и тут же закашлялась. — Никогда ещё за сорок не переваливала... — сообщила я, отворачиваясь и закрывая глаза, готовясь снова раствориться в чёрном ласковом мраке лихорадочного беспамятства. — Пожалуй что завтрашний праздник я всё-таки пропущу, да?

— Слушай, малыш... — ками опустился на пол возле столика и зашуршал у меня над ухом пакетиками, — если ты сейчас не примешь лекарство, то и все остальные праздники, равно как и всё прочее вообще, будут у тебя под большим-большим вопросом, понимаешь?

Я услышала, как тонко зазвенела ложечка в стакане с водой. С самого утра Хикари-но ками безуспешно пытался что-нибудь в меня влить, но из-за высокой температуры меня сильно мутило, поэтому я закрывала руками рот и наотрез отказывалась пить даже воду.

— Ну же... давай, — мягко попросил он, усадил меня, поддерживая за плечи, и поднёс стакан к губам.

Лекарство остро пахло ванилью и какими-то травками — это хорошо ощущалось даже с заложенным носом, — и хотя я уже благополучно успела было снова наполовину уйти в забытье, волна тошноты, поднявшаяся в ответ на этот запах, мгновенно привела меня в чувство.

— Нет-нет! — попыталась я увернуться. — Не надо, ками, меня тошнит!

Но свернуть Коо-чана с намеченного пути было нереально, и если уж он решил, что лекарство мне необходимо...

— Не страшно, Саку-чан. Если стошнит, я ещё сделаю, не переживай. Пей.

В общем, я поняла, что он не отстанет, и решительно всё выпила. Вкуса не почувствовала, то ли из-за насморка, то ли его в самом деле не было. Потом, правда, пришлось очень ожесточённо бороться с собственным желудком, уговаривая его успокоиться, и только спустя некоторое время, окончательно убедившись, что сражение, пусть и ценой неимоверных волевых усилий, выиграно, я смогла, наконец, снова с головой забраться в ласковый тёмный омут под одеялом, где ничего не возмущалось и ничего не болело...

— Ну вот, — проговорил ками, удовлетворённо кивнув после следующего измерения температуры, — тридцать восемь и три. С этим уже вполне можно жить.

Мысленно я категорически не согласилась с его утверждением, считая, что при сорока было гораздо терпимее, чем сейчас, промычала в ответ что-то неразборчивое и снова вознамерилась тихонько уплыть в глубокий-глубокий сон, но Коо-чан слегка потормошил меня за руку:

— Нам всё же нужно ехать в храм к Суй-чану, малыш, мне твоя лихорадка очень не нравится. Если мы подождём ещё, вполне могут начаться осложнения... Давай-ка я помогу тебе переодеться!

Естественно, ехать в таком состоянии никуда не хотелось, поэтому, сказать по правде, я была готова рискнуть и спокойно дождаться этих "осложнений" здесь, в Токио, но, как уже говорилось, ответственный Хикари-но ками практически не поддавался уговорам, когда дело касалось возможных последствий, и особенно — последствий фатальных, поэтому он с невозмутимым лицом молча проигнорировал все мои робкие жалобные стенания, и с заботливостью родителя помог просунуть вялые, плохо слушавшиеся конечности в длинный уютный свитер и мягкие тёплые брюки, и даже сам завязал шнурки на кроссовках, пока я с закрытыми глазами обессиленно подпирала стенку в прихожей, считая про себя яркие сполохи и болезненные толчки в голове.

До лифта я ещё худо-бедно доковыляла сама, но весь остальной путь до подземной стоянки, где обычно "ночевал" его "бульдого-медвежонок", Коо-чану пришлось тащить меня чуть ли не волоком. Как следует закутав моё почти бесчувственное тельце в прихваченный из дома плед, и устроив его поудобнее на заднем сидении, положив под голову вместо подушки свёрнутую куртку, ками попросил немного подождать здесь (можно подумать, у меня были силы или желание куда-нибудь отсюда смыться!) и ушёл, тихонько захлопнув дверь. Я уткнулась лицом в куртку и моментально вырубилась. Из небытия меня вывел щелчок вновь открывшейся двери и тут же последовавшее за ним сдавленное возмущённое "мя-я-у-у".

— Момо? — прохрипела я, приподнимаясь, и тут же начала отдирать ошалевшую кошку от рукава Коо-чана, который безуспешно пытался усадить несчастное животное на сидение рядом со мной.

— Уф-ф, спасибо, Саку-чан! — облегчённо выдохнул ками. — Подержи её минутку, если можешь, пока я ещё кое-что загружу.

— Ладно, — отозвалась я, перехватывая поудобнее беснующееся создание. Кошка прижала уши и ещё несколько раз протяжно мяукнула, но почувствовав, наконец, знакомые руки, начала понемногу успокаиваться. Изначально Коо-чан планировал попросить кого-нибудь из соседей присмотреть за Момотаро несколько дней, пока мы оба будем на празднике в храме, но, очевидно, занимаясь в последнее время исключительно мной, он напрочь забыл об этом, и теперь ничего не оставалось, кроме как взять хвостатую барышню с собой. Ну что ж, Мидзу-но ками, должно быть, сильно обрадуется... Я снова рухнула, уткнувшись лицом в свёрнутую куртку, засовывая Момо под плед и укладывая рядом с собой. Слегка побрыкавшись для приличия, она всё же не стала долго изводить меня, больную, капризами, и тихонько замурчала, привалившись к моей груди мягким пушистым бочком.

— Её тоже возьмём с собой, — сообщил ками, аккуратно пристраивая у меня в ногах маленькую сакуру. — У Младшего в оранжерее полно всякого цветоводческого барахла, думаю, что и подходящие горшки должны найтись.

Я вяло кивнула в ответ и закрыла глаза.

Почти всю дорогу я проспала, прижимая к себе слегка ошалевшую кошку — всё-таки она терпеть не могла путешествовать, даже если рядом были знакомые руки. Когда мы съехали с шоссе на просёлочную дорогу, прямиком ведущую через лесок к храму, Момотаро растрясло на ухабах, и она разбудила меня встревоженным мяуканьем. За храмовым садом, где Коо-чан остановил машину, нас уже ждали Первосвященники, и яркий свет фонарей у них в руках выхватывал из темноты суровые лица обоих братьев, явно не предвещавшие мне в самом ближайшем будущем ничего хорошего. Однако ж, когда они подошли ближе и рассмотрели меня как следует, суровость моментально сменилась озадаченностью, что, впрочем, нисколько не сказалось на решительности их действий. Подхватив на руки до полусмерти напуганную Момотаро, Младший пошёл вперёд, освещая дорогу Хикари-но ками, который, осторожно ступая, вёл меня, придерживая за плечи, и замыкал процессию Старший, нагруженный прихваченными нами из Токио пакетами, и в обнимку с салатником, где сиротливо болталась моя несчастная сакура. Когда мы дошли до главного здания, братья свернули в сторону Правого крыла, Коо-чан же решительно протащил меня через всю галерею и довольно бесцеремонно вломился в спальню Мидзу-но ками. Когда дело касалось действительно важных вещей, вся его ленивая флегматичность куда-то вдруг бесследно испарялась…

По счастью, Суй-чан был в это время один — должно быть, в преддверии празднования все многочисленные «сосуды», скрашивающие обычно его досуг, были спроважены из храма восвояси. Он даже не стал особенно возмущаться такому внезапному вторжению, только слегка поохал и повздыхал для порядка, сетуя на то, что лечь спать пораньше ему сегодня, по всей видимости, не удастся, и незамедлительно приступил к лечению. Честно признаться, чувствовала я себя уже гораздо лучше – то ли до конца подействовало лекарство Коо-чана, то ли такой благотворный эффект оказывали стены храма, — но сияющий ками всё равно долго-долго держал свою прохладную исцеляющую ладонь у меня на голове, так долго, что я, кажется, успела за это время хорошенько выспаться. Когда он, наконец, закончил, Хикари-но ками, так вероятно и просидевшему всё это время где-то возле порога, было велено увести меня к себе и «хорошенечко устроить».

— А, да! — вдруг спохватился Мидзу-но ками, когда Коо-чан уже практически задвинул за нами створку. – Девочка, даже если почувствуешь себя абсолютно выздоровевшей, не вздумай ни под каким предлогом выходить из комнаты, поняла? Сейчас ты — источник скверны для храма, поэтому, разумеется, о твоём участии в церемонии и банкете и речи быть не может.

— Ах, но как же?.. — растерянно промямлила я. Не скажу, чтобы после всего случившегося накануне мне так уж хотелось сейчас как ни в чём не бывало встречаться с Кадзэ-но ками, да ещё в официальной обстановке, и особенно при свидетелях, но долг новоприобретённого статуса каннуси и смутное беспокойство из-за того, что в своём первом же важном мероприятии в этой должности я осталась-таки за бортом, не давали мне покоя.

— Не страшно, на сей раз как-нибудь обойдёмся без тебя, — сияющий ками как всегда предугадал вопрос, который я только собиралась задать. – Тем более, что чего-то подобного я и ожидал, и уже даже предпринял кое-какие меры.

«Ага! Наверное, те самые девицы, которые намедни тут ошивались…» — промелькнуло у меня в голове, но вслух я этого, разумеется, говорить не стала.

— В общем, твоё дело теперь — тихонечко лежать и выздоравливать, девочка моя... ну-у… допустим, дней так пять. Всё, что понадобится, тебе принесут и оставят у порога, забирать будешь сама, но только когда всё уйдут. Ну и, конечно же, пока ты у нас "на карантине", никаких посетителей, так что наберись терпения: придётся посидеть какое-то время в одиночестве. Впрочем, для тебя это отличная возможность не только хорошенько подлечиться, но и поразмышлять над кое-какими своими поступками… Или ты рассчитывала, что лихие пробежки под дождём так запросто сойдут тебе с рук? – добавил он вдруг, не гася, впрочем, своей ослепительной улыбки.

По правде сказать, после того, как мне, вопреки ожиданиям, не влетело сегодня сходу от братьев, я действительно уже начинала рассчитывать, что инцидент как-нибудь сам собой замнётся. Хотя, справедливости ради, я всё же понимала, что первосвященникам пока просто-напросто было не до выяснения отношений: канун большого храмового праздника — самое напряжённое время, а тут ещё неожиданно их тэнши завалила всю подготовку, причём исключительно из-за собственной несдержанности и глупости... Нет-нет, можно было даже не надеяться, — мне ещё предстояла хорошая взбучка, и получить я должна была её по полной программе...

***

Следующие четыре дня мы провели вдвоём с Момотаро в неуютной аскетической спальне Хикари-но ками, где кроме старых спортивных журналов и охранных свитков на стенах даже и почитать-то было нечего. После лечения Мидзу-но ками острая лихорадка прошла и больше уже не возвращалась, но небольшая температура всё ещё держалась, и практически сутки напролёт я спала, восстанавливая силы. Хотя до сезона настоящих холодов было ещё далеко, специально для меня, болезной, достали столик с котацу и толстенное ватное одеяло, и мне было тепло и комфортно даже на полу, на футоне. Еду нам с хвостатой приносили четыре раза в день: сначала за дверью слышались чьи-то приближающие шаги, и дремавшая рядом кошка тут же ставила торчком внимательные рыжие уши, затем шуршание одежды, позвякивание посуды, размеренный стук в поперечную планку фусума, возвещающий о том, что всё готово, и снова шаги, на сей раз удаляющиеся, и только после этого я выкарабкивалась из-под одеяла, чтобы забрать поднос и успокоить нетерпеливо мечущуюся взад-вперёд рыжеухую, почуявшую своё заветное рыбное лакомство. Вообще-то, Момотаро никто не ограничивал в перемещении, но она упорно не желала покидать хозяйскую спальню, лишь иногда выскакивала по своим кошачьим нуждам в сад через приоткрытые сёдзи, но тут же возвращалась обратно. То ли она не чувствовала себя свободно на "чужой" территории, то ли всё-таки не хотела оставлять меня одну...

Как я уже сказала, занять себя в суровом обиталище Хикари-но ками было абсолютно нечем, поэтому когда мне надоедало спать, я часами лежала, вслушиваясь в окружающий мир. Временами до меня долетал приглушённый гомон праздника (банкетная часть в честь Кадзэ-но ками всегда затягивалась на несколько дней — не знаю почему, так уж повелось), но большую часть времени, особенно по ночам, было тихо так, что начинало звенеть в ушах, и тогда мне невольно начинали мерещиться разные интересные звуки за стенкой, в спальне с летящими драконами на потолке. Кажется, при случае я уже упоминала, какие тонкие стены были здесь в жилых покоях, и как это в своё время досаждало бедному Коо-чану, которому не посчастливилось соседствовать с комнатой Кадзэ-но ками, потому что из-за наших любовных игрищ он частенько не высыпался. Но это было давно. Теперь же я лежала по эту сторону тонкой перегородки и невольно замирала и съёживалась, когда мне казалось, что я слышу где-то поблизости приглушённый женский смех, или знакомые торопливые шаги, или какую-то негромкую возню за стенкой. Однако спустя несколько минут напряжённого вслушивания становилось ясно, что даже если я действительно только что слышала что-то такое — всё это было не больше, чем мимолётно пойманный сознанием случайный звук откуда-то извне, исковерканный слишком обострившимся в темноте и вынужденном одиночестве воображением. Иногда по ночам мне чудилось, что я отчётливо различаю в звенящей тишине, как Кадзэ-но ками бродит там, за стеной, из угла в угол, курит свои вонючие дымные сигареты и тихонечко чертыхается себе под нос, запинаясь о расстеленный футон, время от времени замирая и напряжённо прислушиваясь к тому же самому звону, которым, казалось, теперь была затоплена вся спальня, весь храм, весь мир... все миры. И источником этого звона была маленькая пустоголовая тэнши, таращащаяся в темноту слезящимися от всё ещё сохранявшейся небольшой температуры глазами и сосредоточенно старающаяся уловить за стенкой малейший шорох пепла, упавшего с кончика тлеющей сигареты в замершей руке прислушивающегося ками. И хотя я и по сей день не знаю, было ли всё это по-настоящему или же меня одолевали слуховые галлюцинации, порождённые недолеченной болезнью, думается, что хотя бы одну ночь из четырёх Кадзэ-но ками действительно провёл рядом со мной, в соседней комнате...

В один из таких моментов, уже за полночь — это была пятая ночь с тех пор, как меня поместили в "карантин", — когда я, не зажигая свет, вновь с замирающим сердцем всецело обратилась в слух, створка фусума с шуршанием отъехала в сторону, и на жёлтом прямоугольнике освещённого коридора возник чёрный силуэт. Слегка взъерошенный, чуть-чуть помятый, уже переодетый в домашнее юката, за версту "благоухающий" спиртным, но всё же хорошо узнаваемый высокий силуэт Хикари-но ками. Это означало, что праздник закончился, а вместе с ним, вероятно, закончилась и моя изоляция. На долю секунды ками замер на пороге, как бы раздумывая входить или нет. Узнав хозяина, Момотаро огненным мячиком молниеносно выпрыгнула из темноты ему навстречу и оглушительно замурчала, подхваченная любимыми руками.

— Спишь, малыш? — тихонько позвал ками, всё-таки шагнув внутрь и как-то исхитрившись задвинуть за собой фусума, не спуская при этом с рук беснующееся от счастья, отчаянно ластящееся животное.

Не знаю почему, но после некоторого раздумья я решила всё-таки притвориться спящей. Не то чтобы я совсем не соскучилась здесь за прошедшие четыре дня, но именно сейчас мне меньше всего хотелось разговаривать с кем бы то ни было, и особенно — с Хикари-но ками. Он тихо подошёл к моему футону, умудрившись ни разу не споткнуться в темноте, что уже само по себе было, на мой взгляд, немаленьким достижением, аккуратно опустил хвостатую на одеяло и сам сел рядом, без труда сориентировался, где должна была находиться моя голова и первым делом потрогал лоб, после чего удовлетворённо хмыкнул. Дальше притворяться уже не имело смысла.

— Закончили? — спросила я, приподнимаясь на локте.

За время болезни мои глаза хорошо привыкли к сумраку, поэтому теперь я без труда могла разглядеть его, даже не включая свет. Ками взъерошил волосы и кивнул:

— Угу. И хвала Небесам на самом деле, потому что я уже, честно говоря, начал побаиваться, что с такой интенсивностью заздравных возлияний проспиртуюсь заживо.

— Да ладно тебе жаловаться-то! — Я шутливо шлёпнула его ладонью по плечу. — Можно подумать, мне неизвестно, сколько ты при желании можешь выпить!

— При желании, вот именно! — согласился ками, укладываясь рядом и обнимая меня одной рукой. Момотаро попыталась было забраться на него сверху, но то ли по причине некоторой толстозадости, приобретённой не без моего сердобольного участия, то ли от переполнявшего её восторга, не удержалась и неуклюже скатилась вниз, царапнув грудь, белеющую в распахнутом вороте юката. Ками тихонько охнул и выдохнул одними губами непечатное слово, но успел-таки подхватить кошку свободной рукой и водрузил её обратно, откидываясь на подушку и увлекая меня следом.

— Рассказать тебе, малыш, через что я прошёл? — спросил он деланно-трагическим тоном, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Это был ад, настоящий ад! Мне наливали одно, затем другое, и заставляли запивать это третьим, а потом ещё и червёртым, и пятым, и так до тех пор, пока я был в состоянии помнить, что вообще пью. Но это всё сущие мелочи, потому что были же ещё и закуски! И часть из них собственноручно готовил наш уважаемый Младший Первосвященник, от души и со всей своей сердечной привязанностью к различного рода специям... И это — поверь мне, малыш, — тоже было не самым страшным, так как остальное вообще готовилось незнамо кем и незнамо как, и пересоленные соусы с отвратительными разваренными овощами будут ещё долго являться мне в кошмарах!

Я, замерев, с любопытством изучала явление, доселе невиданное и неслыханное: пьяный Хикари-но ками стал не просто разговорчивым — слова из него так и сыпались!

— Но если бы этим всё и ограничилось... однако ж нет! Поскольку вам с Момо в моей собственной спальне устроили карантин, мне пришлось ночевать в Левом крыле. Ты когда-нибудь спала в Левом крыле, малыш? Уверен, что нет, иначе ты бы это надолго запомнила! Его святейшество господин Старший Первосвященник и в обычные-то дни храпит так, что закладывает уши, а уж когда выпьет!.. В итоге, чтобы позволить себе роскошь хотя бы немного подремать, мне пришлось кое-как устраиваться между стеллажами в библиотеке. А наутро мне опять что-то наливали, куда-то тащили, заставляли с кем-то здороваться, с кем-то знакомиться, кого-то вспоминать...

— Бедненький Коо-чан! — почти что без иронии посочувствовала я страдальцу. — С удовольствием бы поменялась с тобой местами, если б можно было! Надо же, разваренные овощи в пересоленных соусах — какие муки пришлось тебе вытерпеть!

— Ах, не язви, малыш, только этого мне не хватало! — простонал Хикари-но ками, хватаясь за голову. — Да, пожалуй, сейчас мне действительно нужно только принять душ и хоть немного поспать, а уже потом...

Он не договорил, пересадил Момотаро на одеяло, долго шарил в потёмках в стенном шкафу в поисках чистого полотенца, после чего, всё так же аккуратно ничего не навернув по дороге, скрылся в ванной, и включил там воду...

Оставшись одна, я попробовала было вернуться к своему прерванному занятию и изо всех сил старательно вслушивалась в тишину соседней комнаты, но звук плещущейся воды отвлекал и раздражал меня. Момо, потоптавшись по одеялу в поисках наиболее, с её точки зрения, удобной складочки, наконец-то угомонилась, и мои мысли как-то сами собой потекли медленно и лениво, снова увлекая меня за собой в искрящиеся счастливые воспоминания минувшего лета...

— Подвинься-ка, — тихонько попросил ками, когда вернулся, пытаясь забраться ко мне под одеяло и не потревожить разлёгшуюся со всеми удобствами кошку. Я послушно откатилась на краешек.

— Как я понимаю, твой футон остался в Левом крыле? — спросила я, морщась и скидывая с себя рыжую нахалку, всё-таки разбуженную нашей вознёй и теперь недовольно топтавшуюся у меня на груди в поисках местечка помягче. Перспектива делить один футон на троих не очень-то радовала — за несколько месяцев я отвыкла спать с кем-то ещё, кроме Момотаро.

— Угу, — глухо отозвался ками, зарываясь лицом в свою половину подушки.

Судя по тому, как быстро он уснул, последние несколько дней у него действительно выдались не из лёгких. А ведь перед этим он ещё столько времени возился со мной в Токио, и похоже, ему всё-таки пришлось вспоминать былые денёчки на этом праздновании и вновь побыть в роли храмового тэнши, коли уж я оказалась источником скверны и участие в церемонии не принимала. Теперь-то уж мне действительно от всей души стало жалко Коо-чана.

Момотаро, потоптавшись везде, где только можно было, наконец снова нашла себе уютную ямку где-то между моим бедром и хозяйским коленом, некоторое время ещё ворчливо мурчала, вылизываясь, но вскоре угомонилась и тоже уснула. Мне же, успевшей за время болезни выспаться за пятерых, теперь, понятное дело, совсем не спалось, и я снова напрягла уши, пытаясь различить хоть какие-то звуки за стеной, но там по-прежнему было тихо. Только размеренное дыхание спящего рядом ками и чьи-то отдалённые голоса в саду дробили сумрачную тишину вокруг, и я время от времени открывала глаза, пытаясь понять, кто это может там разговаривать — почему-то казалась, что с открытыми глазами будет лучше слышно...

Коо-чан негромко посапывал совсем-совсем близко, и от его горячего тела в конце концов стало жарко под толстым одеялом, захотелось раскрыться, но я терпеливо лежала, боясь снова разбудить рыжеухую бестию, до тех пор, пока отголоски звуков внешнего мира не перестали цепляться за моё сознание и оно не бухнулось в сон...

Проснулась я резко, словно вынырнув с большой глубины. Приснилось мне, или действительно в соседней комнате кто-то ходил? Что-то глухо звякнуло, шлёпнувшись на татами, похожее на связку ключей, — этот звук, по-видимому, и разбудил меня. Но, наверное, не только он, потому что в темноте, совсем-совсем близко, белело лицо Хикари-но ками, и глаза его были открыты. Инстинктивно я дёрнулась в сторону, чтобы хоть немножко отодвинуться, но Коо-чан быстро поймал меня и прижал к себе. И, в общем-то, не нужно было обладать сверхспособностью Мидзу-но ками распознавать чужие желания, чтобы понять, чего он хочет от меня. Хочет прямо сейчас, и мне уже не отвертеться, прикинувшись больной и немощной. В соседней комнате снова что-то громыхнуло, и мысль о том, что там... буквально на расстоянии двух-трёх вытянутых рук... мой единственный... дорогой и любимый... Мне стало не по себе, и, стараясь при этом как можно меньше шуметь, я отчаянно попыталась ухватиться за последнюю ускользающую надежду хотя бы отсрочить...

— Э-э, ками, тебе не кажется, что ты выбрал не слишком удачное время для игр? — зашептала я, уворачиваясь от его губ. — Ночь вообще-то, я спать хочу! Давай отложим до завтра...

— Нет, малыш, — ответил он вполголоса, твёрдо, словно оглашая приговор, — сегодня! Завтра мы возвращаемся в Токио, а мне хотелось бы начать наш новый этап именно здесь, на освящённой земле храма.

Я уже видела, что возражать бесполезно, что он решился и перешагнул черту, за которой его привычное человеческое милосердие переставало работать, уступая место безжалостному сверхчеловеческому пониманию необходимости. Одним словом, независимо от моих чувств и желаний, в данную минуту или во всю последующую жизнь, Хикари-но ками закончит начатое, даже если я буду брыкаться и орать в голос, даже если попытаюсь ногтями процарапать стену, отделяющую меня сейчас от того, кого я действительно люблю... И поэтому я просто закрыла глаза, перестав сопротивляться, с намерением утонуть в себе как можно глубже, пока всё не закончится. Но Коо-чану простого смирения оказалось недостаточно, и каждым своим поцелуем, каждой лаской он терпеливо поднимал меня из глубины, куда-то наверх, всё выше и выше... И когда я вдруг не выдержала напряжения и разревелась, он сам отстранился и выдохнул резко, почти зло:

— Прекрати! И никогда больше так не делай! Слышишь меня, Саку-чан?

Потом, немного успокоившись и переведя дух, он продолжил:

— Можешь делать, что угодно, малыш: упивайся своей поруганной невинностью, изображай Снежную Королеву или мёртвую Белоснежку — это я, пожалуй, вынесу. Но если ты ещё хоть раз заплачешь в моей постели — не прощу! Ясно тебе?

Резкость его тона, такая неожиданная для мягкого и флегматичного Коо-чана, моментально привела меня в чувство, и я испуганно кивнула, давясь слезами.

— Умница моя! — прошептал он ласково и по очереди поцеловал мои мокрые глаза. — Поток течёт в своём русле, что бы ни случилось. Не надо бросать в него ветки, ни к чему хорошему это не приведёт...

И тогда я всей кожей почувствовала горькую и неотвратимую справедливость его слов.

А в это же время, должно быть, за стеной бродил из угла в угол и курил свои вонючие дымные сигареты, тихонечко чертыхаясь себе под нос, когда запинался о расстеленный футон, Кадзэ-но ками, Повелитель Ветров... время от времени замирая и напряжённо прислушиваясь к тому же самому звуку, которым, казалось, теперь была затоплена вся его спальня, весь храм, весь мир... все миры. К звуку принесённой им в жертву Хикари-но ками любви...

***

Кадзэ-но ками позвонил спустя недели три после нашего возвращения в Токио и сообщил, что хочет увидеться со мной как можно скорее. Когда я рассказала об этом Коо-чану, он только кивнул в ответ и, мельком глянув на бумажку с адресом, посоветовал добираться на такси. Равнодушие, с которым он провожал меня на встречу с другим мужчиной, болезненно кольнуло самолюбие, но, разумеется, я не подала виду. Собственно говоря, Хикари-но ками практически перестал для меня существовать, как только я закончила разговор с Повелителем Ветров, независимо от того, топал бы он сейчас ногами от злости или заботливо спрашивал, как вот только что, хватит ли мне денег на дорогу.

Несмотря на ежедневные усилия с обеих сторон, наши отношения не клеились. Мы по-прежнему вместе ели, спали, слушали по вечерам "Битлз", ходили за покупками, смотрели телевизор и подолгу молчали, но лёгкая дружеская непринуждённость как-то в одночасье растаяла в темноте теперь уже нашей общей спальни. С тех пор, как мы снова начали спать вместе, я не только не почувствовала какого-либо сближения, но, напротив, казалось, что с каждой ночью мы всё больше и больше отдаляемся друг от друга, словно сели на одной станции, но в разные поезда. Наши интимные отношения с Хикари-но ками никогда, даже в те времена, когда он сам ещё был тэнши, не отличались какой-либо особенной чувственной глубиной или потрясающими эмоциональными переживаниями, — это был обычный физиологический процесс: без сомнения, приятный и нежный, но слишком уж пресный, больше похожий на взаимную услугу, чем на акт любви. Когда-то такой расклад меня более чем устраивал — в этой сладкой обычности было так хорошо отдыхать от изматывающих эротических игр Мидзу-но ками, — но теперь, познав в полной мере любовь, способную сотрясать Вселенную, привыкнув растворяться так, что не только тело, но и душа начинала биться в конвульсиях, теперь я уже не могла испытывать удовлетворение от чего-то меньшего. Коо-чан был терпелив и нежен, а также очень старался не торопить события, и я прекрасно понимала, что тут не было его вины, однако пересилить себя и заставить не вспоминать, не думать о том, как это всё могло происходить, если бы сейчас на его месте оказался кое-кто другой, — эта задача была мне не по силам. Таким образом, я мучилась по ночам в объятиях Хикари-но ками от безрадостной вынужденности такой близости, после чего неизменно терзалась днями напролёт от угрызений совести из-за своих ночных переживаний. Да и он сам, вероятно, едва ли находился в лучшем состоянии, хотя и очень успешно делал вид, что всё хорошо. Единственным отличием между нами было то, что он упрямо, шаг за шагом, пересиливая нас обоих, продолжал двигаться по намеченному пути навстречу мне, в то время как я (увы, я это отлично осознавала, но ничегошеньки предпринимать не собиралась) так же упрямо оставалась стоять на месте, подыскивая любой благовидный предлог, чтобы увильнуть в сторону. Но что ещё мне оставалось делать, когда на одной чаше весов находилось не совсем понятная мне старательность Коо-чана, а на другой — любовь Кадзэ-но ками и его твёрдое обещание когда-нибудь непременно вернуться? Кто смог бы от чистого сердца отказаться от любви в пользу какого-то там расплывчатого долга?..

Именно поэтому, когда Кадзэ-но ками наконец-то позвонил, я уже безо всяких угрызений совести попрощалась в душе с Коо-чаном, в полной уверенности, что возвращаться в "Берлогу отшельника" больше не придётся. "Он же твёрдо пообещал тогда, что однажды заберёт меня, — и вот оно!" — почти в полном помешательстве от свалившегося счастья ликовала во мне каждая клеточка. Меня даже не смутил столь короткий срок, в который всё разрешилось. То есть, объективно-то он, конечно, был короткий, но чего мне стоили эти три недели вынужденного сожительства с Коо-чаном! В какие бы там игры с судьбой не играл Кадзэ-но ками, я прилежно исполняла всё, что требовалось, и считала теперь, что та странная роль, отведённая мне по его прихоти, выполнена, и на пути нашей любви больше не должно быть препятствий... Думаю, что этот наивный идиотизм можно было оправдать только одним... Да нет, нужно быть честной с собой до конца — этот наивный идиотизм изначально не имел никаких оправданий! Просто в то время я ещё слишком верила на слово Повелителю Ветров.

Несколько дней, проведённых с Кадзэ-но ками, я пребывала в таком блаженстве, что даже не удосужилась как следует расспросить его обо всех дальнейших планах. Хотя, по-хорошему, это надо было сделать в первую очередь. Но до того ли мне было! Крохотная квартирка, которую он арендовал в Эдогава, своей малогабаритностью и исключительной функциональностью чем-то отдалённо напоминала ту "дырку" между реальностями, где почти месяц назад состоялось наше примирение, и двуспальная кровать с отделкой в красно-чёрных тонах, и постоянный полумрак, царивший там и днём и ночью, абсолютно не настраивали на долгие серьёзные разговоры. Да и к чему они вообще, если я уже заранее решила, что все мои страдания благополучно закончились?.. Тем мучительнее было вечером последнего дня вдруг узнать, что на самом деле ничего ещё толком и не начиналось.

Стоит ли говорить, что когда Кадзэ-но ками без особенных колебаний и лишних разъяснений вдруг буквально выставил меня за дверь, я повторно пережила то же самое, горькое и страшное своей необратимостью, чувство потери, которое впервые ощутила в тот день, когда он отрёкся от меня в саду возле храма.

И всё же, видимо, какой-то защитный механизм во мне успел-таки сработать вовремя. А может быть, мне просто некуда было больше пойти...

Был уже довольно-таки поздний вечер, воскресенье, на улице опять шёл дождь и Хикари-но ками, услышавший в прихожей щелчок замка, встретил меня с банкой пива в руках. В комнате бубнил телевизор (судя по долетавшим отдельным фразам комментатора, опять транслировали футбол), Момотаро пушистым рыжим облачком выплыла из кухни, облизываясь... Какую-то долю секунды они оба смотрели на меня, будто не узнавая. Помню, что под этими взглядами у меня противно защипало в горле и хотелось заплакать, но почему-то всё никак не получалось. Сумка соскользнула с плеча, я неуклюже попыталась поймать её налету, но не успела, и она с глухим стуком шлёпнулась на пол, из кармашка, звякнув, выкатилась мелочь.

— Ужинать будешь? — спросил вдруг Коо-чан, и привычная тёплая улыбка заискрилась в его узких глазах. — Есть онигири и салат, но если хочешь, могу ещё и омлетик сварганить.

— Не, омлетик не надо, — я помотала головой. — Того что есть вполне хватит...

Момотаро зевнула и вальяжно потекла в комнату. Судя по взорвавшемуся гулу в телевизоре, кому-то забили гол, но Хикари-но ками, кажется, этого не заметил, только отхлебнул пива и продолжал всё так же внимательно смотреть на меня, улыбаясь теперь уже и губами.

...Я специально провозилась в ванной гораздо дольше обычного, надеясь, что Коо-чан устанет ждать и уснёт, но он и не думал спать. Когда его руки в темноте коснулись меня, я едва не завопила, начала уворачиваться и даже попыталась оттолкнуть. Потревоженная вознёй кошка скатилась на пол, цепляясь когтями за простынь.

— Не надо, пожалуйста! Только не сегодня! Не надо! — умоляла я, изо всех сил стараясь освободиться и отползти подальше, но силы были заведомо неравны, и вскоре я выдохлась. Коо-чан просто придавил меня сверху, придерживая за руки, и спокойно дождался, когда истерика сама собой угаснет.

— Послушай, — сказал он тихо, когда удостоверился, что у меня не осталось больше сил трепыхаться, — тебя шесть дней не было дома... Где ты была и чем занималась я не спрашиваю — не хочу знать, — но ты вернулась, и всё, что было ТАМ не должно иметь никакого отношения к тому, что происходит ЗДЕСЬ, понятно? Поэтому хочешь ты или нет... пожалуйста, возьми себя в руки и сегодня просто не мешай мне... Если я снова не почувствую тебя как следует... В общем, мне это нужно.

И я закрыла глаза и подчинилась, как подчинялась сих пор, и не потому что его слова дошли до моего сознания и я безоговорочно приняла их, или у меня самой не хватило бы аргументов, чтобы настоять на своём. Но чем бы я могла сейчас оправдаться перед Коо-чаном? Уж, конечно, не тем, что неожиданная необходимость вернуться обратно в пресную обыденность этой спальни после нескольких ярких дней фантастического рая, проведённых с Кадзэ-но ками, заново отверзла все мои, подзатянувшиеся было, сердечные раны, и не тем, что моё тело, а ещё сильнее — моя душа, яростно протестовали против чужих прикосновений, потому что только одного и желали — Повелителя Ветров, и только за ним признавали полное и неотъемлемое право касаться себя. Да и разве Коо-чан сам не понимал этого? Тут даже не нужно было быть ками и обладать специальным навыком читать мысли или распознавать желания, чтобы сообразить, почему я вернулась, а главное — с чем, потому что весь мой взъерошенный внутренний ужас, вся болезненная тоска — я ведь не ставила целью скрывать их — просачивались наружу, как вода из треснувшей чашки. Думаю, Хикари-но ками отлично понимал моё тогдашнее душевное состояние, и наверняка от всего сердца, просто по-человечески, жалел, но раз уж он во что бы то ни стало хотел настоять на своём, даже ценой моих страданий... Было в этом что-то такое неотвратимое, как рок, и безнадёжное, как отчаяние, и оно опаляло Коо-чана едва ли не сильнее, чем меня. Поэтому я закрыла глаза и подчинилась, отдаваясь не столько ему, сколько течению необходимости, которую он в данный момент олицетворял. И всё это время, с первого до последнего поцелуя, я прилежно сдерживала слёзы, помня о данном обещании, чтобы ненароком не накидать веток в поток и не нарушить плавность течения. Потом, конечно, выждав необходимую паузу, чтобы он успел уснуть, я откатилась на самый краешек кровати и дала себе волю, тщательно следя за тем, чтобы ни один всхлип не вырвался наружу. Что может быть глупее, чем вот так вот лежать и беззвучно плакать в темноте, опасаясь потревожить спящего, хотя ты прекрасно знаешь, что он на самом деле не спит? Наверное, только изо всех сил поддерживать эту игру и упорно притворяться спящим, понимая, что в это сейчас всё равно никто до конца не верит...


...Как ни странно, "лекарство" Коо-чана в большей мере помогло именно мне, во всяком случае, проснувшись поутру рядом с ним, я обнаружила, что добрая половина тяжести, оставшейся на сердце после вчерашнего расставания с Кадзэ-но ками, улетучилась, сменившись лёгкой саднящей растерянностью, и не более того. Обычное "доброе утро" с неловким быстрым поцелуем, обычный завтрак, который он сам приготовил, и обычная же гора испачканной посуды, после мытья которой начались точно такие же совершенно обычные повседневные дела, обычный вечер с "Битлз" и телевизором, обычный ужин, обычный секс — и так ещё три-четыре абсолютно обычных дня, пока, наконец, проснувшись утром, я не почувствовала себя полностью исцелённой... ну, то есть такой, какой была накануне того злополучного звонка Кадзэ-но ками.

Вернувшись в накатанную колею, я быстро успокоилась и вновь начала строить свои излюбленные логически башни: "Не получилось в этот раз, значит, время ещё не пришло. Ведь я же сама, идиотка такая, внушила себе мысль, что всё вот так легко и быстро закончилось, но этого "легко и быстро" мне никто никогда не обещал! Напротив, Повелитель Ветров ещё тогда сказал: "Я буду тебя время от времени навещать", так неужели же я наивно полагала, что всё сведётся к тому, что он по воскресеньям будет ходить к нам с Коо-чаном в гости с пирожными?!" Отыскав такое удобное и, главное, правдоподобное оправдание для своего дорогого ками, я уже не в силах была остановиться, и тут же начала нагромождать на него сверху всё новые и новые блоки, списав категоричность расставания на давление обстоятельств, а грубоватую резкость, с которой мой любимый вновь отправлял меня восвояси, на плохо замаскированную досаду. Такими темпами, путём нехитрого разложения фактов, моё горе уничтожилось в самом зародыше. В самом деле: нет проблемы — нет переживаний, слова и обещания Кадзэ-но ками по-прежнему остаются в силе, и с этим знанием я без преувеличения могла бы горы ворочать, не то что с Коо-чаном жить! Как бы трудно мне это не давалось... И если бы я тогда вовремя вспомнила, что Хикари-но ками — не только навязанная необходимость, но ещё и самый надёжный, самый искренний мой друг, возможно, я отнеслась бы ко всему совершенно по-другому.

Нельзя сказать, чтобы я совсем уж не старалась сблизиться с ним, — старалась, иногда даже помимо воли, наперекор собственным желаниям. Голод по элементарной человеческой ласке и тёплому плечу, к которому можно доверчиво прильнуть в любое время, хотя и имеет свойство быстро утоляться, тем не менее, никогда не насыщается впрок, и в глубине души я была бесконечно благодарна Небесам за то, что рядом со мной было такое плечо, и руки, всегда готовые обнять и погладить. И вот эта-то его самозабвенная готовность быть рядом и терпеливо утешать, что бы ни случилось, со временем и начала кромсать меня почище всякого ножа. Сколько бы раз Коо-чан не демонстрировал своё полное нежелание влезать в мои сердечные дела, с каким бы равнодушным умиротворением он не прощал мне мои частые слёзы и воспоминания о Кадзэ-но ками, и даже зная о том, что он меня нисколечки не любит, тем не менее, сама себе я не могла простить бессовестного пренебрежения его терпением, старательностью и незаслуженно добрым отношением. И в то же время, стоило мне только откликнуться с чуть большей отдачей или почувствовать чуть большую радость, как незамедлительно перед моим внутренним взором вставали пронзительные, разбрызгивающиеся ледяной чёрной горечью зрачки Повелителя Ветров, и священный ужас готовящегося предательства, куда более жестокого, чем было некогда моё предательство Мидзу-но ками, сковывал буквально по рукам и ногам. Я не смогла постичь любовь без привязанностей и не осилила науку всепоглощающей страсти, и вот теперь Третий Путь тоже отвергает меня... Всё же, кажется, Мидзу-но ками в своё время чересчур перестарался с авансами в пользу моих способностей — ученицей-то я оказалась из рук вон плохой!

Сильнее всего меня раздражало в Хикари-но ками то, что как бы я ни старалась, не могла почувствовать его глубинную сущность. Порой мне вообще казалось, что за его ровной улыбкой и ласковыми руками нет и в помине никакой сущности. Коо-чан всегда оставался Коо-чаном, ни одна эмоция, ни одно переживание не затрагивали его настолько, чтобы можно было уверенно оценить глубину его света или обширность тьмы, и я не только не могла — даже гипотетически, на ощупь — подвести логические обоснования под некоторые его поступки, но и вообще подчас затруднялась определить, что у него происходит как в голове, так и на сердце. Временами меня до жути пугало его спокойствие, создавалось довольно неприятное ощущение, что оно проистекает не из внутренней силы, а из полнейшего равнодушия, хотя в последнее, положив руку на сердце, я никогда бы не поверила, даже под давлением самых неоспоримых доказательств. И тем не менее, все мои попытки докопаться до сути не приводили ровным счётом ни к чему. Коо-чан был непробиваем, как монолитная ледяная глыба, укрытая тёплой плотью. Но внутри этой глыбы — я просто знала, что иначе быть не могло! — пряталось то самое волшебное нечто, способное рождать его дивный звёздный свет. Но знание знанием, а всё-таки единственным моим более или менее надёжным инструментом познания оставались ощущения, однако в случае с Хикари-но ками им просто не на что было опереться, и они молчали. Какие-то неведомые обстоятельства вынуждали меня сближаться с Коо-чаном, которого, как оказалось, я почти совсем не знала, и необходимость двигаться практически вслепую — ещё одна пресловутая необходимость! — только усиливала мою постоянную тревожность и порождала растерянность и недоверие. И Хикари-но ками отлично это видел, временами предпринимая робкие попытки утешить и успокоить меня. Но в такие моменты словно демон противоречия пробуждался во мне и начинал шептать: "Откуда тебе знать, что всё будет хорошо? Сколько ты уже терпишь, а боль только усиливается — разве это не самое наглядное опровержение его слов? Во имя чего, во имя каких благородных целей тебя вынуждают так мучиться?" — и у меня не находилось ни единого довода в пользу того пути, который мне определили. Кроме, пожалуй что, веры. Захлёбывающейся отчаянием веры в обещание, данное Повелителем Ветров.

Тем временем, минуло ещё недели три, в течение которых наши отношения с Коо-чаном не окрепли ни на йоту. И если поначалу я ещё как-то старалась держать себя в руках и не давать волю накопившемуся раздражению, то со временем усталость от постоянного внутреннего напряжения взяла своё, и бедному ками досталось по полной программе. Я могла в запале сказать в его адрес что-нибудь резкое, или вдруг ни с того ни с сего начать реветь, или же часами сидеть перед телевизором с надутым видом без объяснения причины. Правда, потом, в душе, я почти всегда глубоко раскаивалась в содеянном. До тех пор, пока в один прекрасный день не осознала, что Хикари-но ками одинаково спокойно реагирует и на мои грубости, и на обиды с капризами. Спокойно, если не сказать безразлично. С тех пор желание когда-нибудь вывести его из себя стало чуть ли не самым заветным желанием всей моей жизни. И как знать, насколько быстро мне удалось бы это желание исполнить, если бы меня снова не выбил из колеи очередной звонок Кадзэ-но ками.

И опять всё понеслось с головокружительной быстротой в обратную сторону: я удирала из "Берлоги отшельника" так поспешно и радостно, словно все демоны ада плевали огнём мне на пятки, словно бы никогда и не было никакого расставания с Повелителем Ветров, словно бы я не жила эти длинные, чертовские длинные, недели с Коо-чаном, деля с ним всё, что только можно было разделить. И он отпустил меня так же спокойно, как и в прошлый раз, как будто отпускал в химчистку или в супермаркет на соседней улице, не высказывая ни малейшего неудовольствия, не задав ни одного лишнего вопроса. А потом опять была маленькая съёмная квартирка, на этот раз в Нэрима, и несколько дней оглушительного счастья, когда одним прикосновением руки Повелителя Ветров рвались в клочья опутывавшие меня плотным коконом ниточки отчаяния и страха, да что там — я сама разрывала их, выкарабкиваясь как можно быстрее на свет, подхлёстывая себя не только желанием, но и слепой своей верой в то, что обещанное непременно исполнится, должно исполниться, просто не может не исполниться на этот раз!.. Несколько дней умопомрачительного счастья в клубящемся сигаретном дыму, а потом...

— Поешь со мной? — мягко спросил Коо-чан вместо приветствия, когда я, бледная и растерянная, вплыла, как призрак, в кухню на плохо слушающихся ногах и рухнула на табуретку напротив него.

Равнодушно скользнув взглядом по мисочкам с едой, я помотала головой, положила на стол руки и уткнулась в них лицом, услышала, как звякнула отодвигаемая в сторону посуда, и когда почувствовала, как его тёплая широкая ладонь медленно накрыла мой затылок, тут уже не помогли даже искусанные в кровь губы. И вновь, пока брызнувшие слёзы впитывались в рукав под аккомпанемент беззвучно вздрагивающих плеч, маховик отражённой реальности качнулся и начал медленно-медленно раскручиваться в привычную для себя сторону, увлекая за собой и беспощадно перемалывая ещё одно моё глупое ожидание, несбывшуюся надежду...

***

...Таких глупых ожиданий у меня случилось ещё три, а может быть и четыре, причём все они точь-в-точь повторяли предыдущий сценарий: один звонок Повелителя Ветров — и я снова, теряя способность соображать, сломя голову летела к нему на очередную съёмную квартиру или просто в отель, и Коо-чан, провожая меня, с совершенно невозмутимым видом рассказывал, каким транспортом лучше добраться и совершенно по-джентльменски подавал в прихожей пальто... А потом всё с тем же невозмутимым видом кормил завтраком, обедом или ужином, когда я, спустя несколько дней неизменно приползала обратно в его "Берлогу", как побитая собака. И в следующие за этим несколько дней я опять ходила понурая и потихонечку зарёвывала все попадавшиеся под руку мягкие предметы, будь то подушка, полотенце или даже свитер Хикари-но ками, но постепенно снова находила какие-то оправдания для Повелителя ветров — необычайно правдоподобные, кстати сказать, — и до следующего его звонка изыскивала всё новые и новые способы хоть как-нибудь приспособиться к совместному существованию с Коо-чаном.

Иногда, в нечастые приступы редкостного благодушия, я начинала искренне радоваться тому, что он был рядом, и прежняя дружеская нежность с лёгкостью вытесняла угрюмую раздражительность. И тогда разные, подчас даже очень не похожие на мои собственные, раздумья начинали прокрадываться в мою глупую голову. "Вот если бы только..." — думала я иногда, накручивая на пальцы его волосы, и старательно отводя глаза, чтобы ками случайно не подслушал мои мысли. И было мне в такие минуты едва ли не горше, чем в моменты вынужденного расставания с Кадзэ-но ками. Потому что получалось так, что какой бы горячей любовью я не пылала к Повелителю Ветров, где-то в самом-самом тёмном уголочке сердца всё равно сохраняла про запас и другую в о з м о ж н о с т ь. Если бы в один прекрасный день Хикари-но ками вдруг начал, например, ревновать, скандалить, прятать телефон, запирать меня на ключ... нет, до таких крайностей, конечно, доводить не стоит, но если б всё-таки я смогла хоть чуть-чуть почувствовать, что нужна ему здесь не только в качестве "женщины на хозяйстве" с включёнными в обязанности интимными услугами... Нет, разумеется, на любовь тут я даже не надеялась, но любое искреннее чувство Коо-чана, порождённое его собственным сердцем, а не какой-то там неизвестной необходимостью, послужило бы мне хорошим сдерживающим фактором.

Дело в том, что мой хронический идиотизм и безграничная вера обещаниям Кадзэ-но ками всё-таки начали потихоньку выветриваться, и уже после третьего своего неудачного побега из "Берлоги отшельника" я твёрдо усвоила, что так легко и быстро он ко мне не вернётся. Другое дело, что я всё равно продолжала упорно цепляться за остатки этой веры, однако, уходя теперь из "Берлоги отшельника", постоянно держала в голове царапающую мысль о довольно скором возвращении, что, к слову сказать, ничуть не облегчало мне вынужденного расставания с Кадзэ-но ками, когда оно наступало. Вот и получалось, что эти краткие свидания не приносили мне ровным счётом ничего, кроме постоянного растравления одних и тех же ран. Ничего, кроме постоянной боли. Но и отказаться от них я не могла — это было бы равносильно добровольному отказу от воды или от воздуха. Однако эта непрерывно зудящая боль так или иначе требовала справедливого возмездия
— не важно, кому и за что, — я просто обязана была на ком-нибудь отыграться. А поскольку самая удобная "мишень", невозмутимый Хикари-но ками, благодаря своей отстранённости, оставался недосягаем для моих нападок, желание раздолбить в крошку этот пресловутый ледяной панцирь, за которым он прятал настоящего себя, завладело всеми моими мыслями, превратившись со временем в навязчивую идею. И, сказать по правде, я совершенно не знала, что в конце концов буду в случае удачи делать с открывшейся мне истинной сущностью светлейшего ками — прильну ли к нему и буду молить от убежище там, в его сердце, или же со всего маха ударю побольнее в то же самое сердце, оставшееся без защиты. Не со зла, нет, просто потому, что он каким-то непостижимым образом вдруг вырос прямо посреди моего огромного неуправляемого чувства к Повелителю Ветров, преграждая ему дорогу и заставляя искать обходные пути, как обломок скалы, свалившийся в узкую речку.

Тогда я не сразу поняла это, но в действительности всё было именно так: Коо-чан просто оставался тут со своими уютными тёплыми плечами, долготерпением и снисходительной доброжелательностью, и я уже не могла вот так вот запросто забыть о нём, как о чём-то незначительном, выкинуть из головы и никогда не вспоминать. Неважно, какое блаженство или какую боль приносили мне свидания с Кадзэ-но ками, где-то на краю сознания, безжалостно затолканные туда разворачивающимся маховиком реальности "здесь-и-сейчас", всегда шуршали и копошились, как испуганные мыши по норам, мысли о том, другом ками. Я невольно сравнивала этих двоих в каких-то абсолютно бестолковых бытовых мелочах, и чем дальше, тем смелее. И иногда даже (да-да, бывало и такое! — правда, пока ещё не слишком часто) эти сравнения были в пользу Коо-чана. И при всём этом однажды до моего сознания дошло, что я до смерти боюсь одной вещи. Боюсь в конце концов влюбиться звёздный свет Хикари-но ками...

...Однако, прежде чем мне удалось осуществить свою заветную мечту и сокрушить дурацкий ледяной панцирь Коо-чана, случилось одно маленькое и на первый взгляд незначительное событие, которое косвенно помогло мне. В то время уже наконец-то закончилась грустная тягомотная осень и уже вовсю приближалось Рождество.

Работы в храме не предвиделось до самого Нового года, нашитых мной за прошедшую осень мешочков, наверное, вполне хватило бы на несколько лет, поэтому Младший Первосвященник торжественно объявил всем о начале рождественских каникул, собрал чемоданчик и укатил вместе с братом на горячие источники. Оставленный без строго братского надзора Мидзу-но ками, стремительно переборов свою крайнюю нелюбовь к сновидческому Токио, собственной персоной заявился в "Берлогу" с сообщением, что на ближайшие дни он запланировал несколько "весёленьких праздничных вечеринок" в храме, на которые мы с Коо-чаном особым образом НЕ приглашаемся, и по плотоядному блеску в глазах сияющего ками вовсе не трудно было догадаться почему. Ведь мы тут почти что как женатая пара, а женатые пары обычно не зовут на оргии. Однако ж "помочь дорогому ками в организационных вопросах — святая обязанность тэнши", поэтому весь остаток того дня и добрую половину следующего, мне пришлось сопровождать "дорогого ками" по бесконечным магазинам и предпраздничным распродажам. Коо-чан под каким-то благовидным предлогом ухитрился-таки вовремя слинять.

Не скажу, что тотальный шоппинг под ручку с самым прекраснейшим из мужчин такое уж неприятное занятие, однако всё-таки утомительное, и в этом был его главный минус. Ками непременно должен порадовать подарками своих "деточек", а "деточек" у ками много, поэтому к концу второго дня я уже еле волочила ноги, стараясь не потерять из вида в толпе знакомую спину перед собой, и с грустью думала, что вот теперь мои бедные рученьки, растянувшиеся под тяжестью пакетов и свёртков, навсегда останутся длинными, как у мартышки. Наверное, это даже в чём-то будет удобно, во всяком случае, хоть немного компенсирует мой маленький рост — например, я смогу доставать посуду с верхних полок без помощи Коо-чана или выгребать из-под дивана завалившиеся туда обёртки от шоколадок, не двигая его, или даже...

— Ты смотри-смотри, какая штучка! — восхищённо ахнули резко остановившиеся лопатки Мидзу-но ками, в которые я, размечтавшись, впечаталась лбом.

— А? Где? — послушно завертела я головой во все стороны.

— Ну вон же! Вон там витрина! — промурлыкал ками, и уже в следующую секунду чуть ли не за шкирку втащил меня в соседний магазинчик.

"Штучкой" оказался симпатичный белый свитерок из кроличьего пуха, мягкий и тёплый.

— А на ощупь он ещё приятнее, чем на вид! — радостно проворковал Мидзу-но ками, легонько поглаживая пальцами рукав. — Но померить надо обязательно, — добавил он, решительно заталкивая меня в примерочную вместе со свитерком. Я только и успела, что уронить на пол часть покупок, иначе занавеска за мной просто не закрылась бы.

— Очень миленько, Саку-чан! Я знал, что тебе непременно пойдёт, — констатировал ками с довольной улыбкой, когда я вновь предстала пред его очи.

— Миленько-то миленько, — согласилась я, — но подарок опять незаслуженный, и мне опять неловко...

— Брось, девочка моя, незаслуженных подарков не бывает. Уже одно то, что ты составила мне компанию вчера и сегодня, заслуживает поощрения, разве нет? Жаль правда, что это всего лишь свитер, и я не могу подарить большего... ну, такого, о чём ты сейчас действительно мечтаешь... Но, знаешь, я думаю, что даже серьёзные девушки, вроде тебя, должны время от времени надевать что-нибудь миленькое, и тогда кое-какие из их сокровенных желаний обязательно сбудутся. Да-да, я совершенно уверен: белый — твой счастливый цвет! Носи его чаще.

Тогда я не придала особого значения его словам. Так или иначе, все мои мысли и желания в тот момент действительно были сконцентрированы на таком, чего не в силах был изменить даже Мидзу-но ками. Повелитель Ветров куда-то пропал и не давал о себе знать уже больше двух недель, я беспокоилась, что его любовь начала остывать, и все эти дни желала только, чтобы он позвонил. Конечно, Сияющий ками, по запаху распознающий желания всего сущего, знал об этом без лишних слов. Но знал он также и о других моих желаниях, о которых сама я в тот момент и думать забыла. И, разумеется, не только о моих...

И вот прошло Рождество, и Новый год, и уже совсем близко был День святого Валентина, а я так и не нашла случая "выгулять" подарок Мидзу-но ками. Белый свитерок действительно был очень миленьким, и подчас, когда я выбирала что надеть на прогулку с Коо-чаном или на очередное свидание с Повелителем Ветров, он попадался мне на глаза, но я почему-то всегда откладывала его в сторону, решая, что в данный момент это будет как-то чересчур миленько, либо даже неуместно миленько. Свитерок терпеливо ждал своего часа, и однажды его время пришло...

Один только раз за всё время Коо-чан воспротивился моей встрече с Кадзэ-но ками. Тот как ни в чём не бывало объявился накануне Дня всех влюблённых, точнее, просто прислал смс-ку с адресом очередного любовного "гнёздышка" и временем встречи.

— Мне кажется, тебе не стоит сегодня никуда ходить.

— Что? — переспросила я, отвернувшись от зеркала и мазнув нечаянно себя тушью по щеке.

Хикари-но ками стоял в дверях ванной, скрестив руки и облокотившись о косяк, и хотя лицо его было как всегда непроницаемо-спокойным, глаза не улыбались.

— Тебе не стоит сегодня никуда ходить, — повторил он тем же ровным голосом.

— А, ну да... наверное... — пробормотала я, перерывая недра косметички в поисках салфеток. Мне даже в голову не пришло, что он может говорить серьёзно. Салфетки, хотя и с некоторым трудом, отыскались, и я спокойно продолжила краситься.

Коо-чан молча наблюдал, не меняя позы, потом так же молча перешёл вслед за мной в спальню, на кухню, опять в ванную — в общем, пока я продолжала собираться на свидание с Кадзэ-но ками, он так и ходил по пятам. Пресловутая женская проблема "что надеть?" никогда не занимала меня дольше одной-двух минут. Сегодня был канул праздника, поэтому я уже точно знала, что выберу, и даже не удивилась, когда белый свитерок, подаренный Мидзу-но ками, сам выпрыгнул мне на руки, когда я открыла шкаф. А ещё у меня была где-то тут юбочка... очень подходящая к нему юбочка...

— Ты не слышала, тэнши? Я же сказал, что тебе не стоит ходить, — в голосе Хикари-но ками послышались звенящие раздражённые нотки.

— Слышала, — буркнула я, копаясь в вещах. — С чего вдруг сегодня? Если объяснишь по-человечески, я быстрее пойму.

Меня тоже уже начинало это порядком раздражать. В конце концов, что там его так напрягает именно сегодня — плохой прогноз погоды?

— Не хочу больше смотреть, как ты потом мучишься. Когда-нибудь всё равно придётся поставить в ваших отношениях точку, малыш, поставь её сегодня.

Ну вот ещё! Я так долго ждала этого звонка, этой встречи!

— Слушай, ками, я очень благодарна, конечно, за заботу, но тебе не кажется, что ты сейчас немножечко лезешь не в своё дело, а? — спросила я примирительно, застёгивая юбку, и не без удовлетворения отмечая, что она стала чуть-чуть свободнее в поясе. — Мы договаривались, что я буду предельно честной с тобой, и я вроде бы свою часть договора выполняю старательно... Ты всегда знал где я, с кем и чем занимаюсь, и тебя это ничуть не беспокоило, так? И когда я возвращалась, то всегда выполняла все твои условия, даже если они мне... меня... ммм... не очень на тот момент радовали. Так что давай просто оставим всё как есть, ладно? В конце концов, мои страдания останутся только моими, и мне решать, когда их прекращать, а когда продлевать.

Глянув мельком на часы и убедившись, что в очередной раз прокопалась и уже довольно прилично опаздываю, я быстрым движением смела в сумочку расчёску, косметичку и кошелёк, протиснулась мимо стоящего в дверях Коо-чана и выпорхнула в прихожую. Но пока я зашнуровывала ботинки, он подошёл к входной двери и загородил путь, прислонившись к ней спиной.

— Теперь послушай ты, — начал он медленно, и от его леденящего тона у меня побежал мороз по коже. — Я сказал, что ты никуда не пойдёшь сегодня. Если я так сказал, ты сделаешь, чего бы мне это ни стоило. Я просто не выпущу тебя.

И тут я, наверное, впервые поняла, что он не шутит. Кажется, моё вожделенное свидание сегодня сорвётся? От одной этой мысли можно было сразу спятить. Слёзы ярости и обиды плотным комком подскочили к горлу, но давать им волю определённо нельзя, нет-нет, во всяком случае, не сейчас! Расплачусь — и я проиграла.

— Хорошо, — пробормотала я севшим голосом, — давай поступим так: ты отпустишь меня сегодня, только сегодня, в самый-самый последний раз, ладно? Мы договорились, он уже наверняка ждёт меня... Я обещаю, что этот раз будет последним. А? Пожалуйста!..

Разумеется, обещание вырвалось у меня с такой лёгкостью, потому что я больше никогда не планировала возвращаться сюда. Мне бы только вырваться сегодня, а там уж что-нибудь придумаю... вернусь в храм, поселюсь в чайном домике — да где угодно, лишь бы моим встречам с Кадзэ-но ками никто не препятствовал. Потому что я точно знала, что жить без него не смогу. Но Коо-чан, казалось, в ту же секунду раскусил мой отчаянный манёвр, и даже бровью не повёл.

— Мы живём в мире, где есть телефоны, Саку-чан. Позвони и отмени встречу. И если не можешь ты, я сделаю это сам.

В полнейшем отчаянье я изо всех сил пыталась спрятать слёзы, даже задрала голову, чтобы они нечаянно не выкатились. Глаза Коо-чана смотрели пристально, но казались неживыми, скрещенные на груди руки застыли, как стальные решётки. Я не знала, что делать, да и не могла ничего с ним сделать — слишком не равны силы, — но и просто так сдаться тоже было нельзя. Что ж, раз мне всё равно не справиться с ним, хоть что-нибудь предпринять я всё же могу — наброситься с кулаками или расцарапать лицо, например, — любое действие, чтобы потом оправдать себя тем, что: "Сделала всё возможное, сражалась за свою любовь до последнего". И я действительно уже сжала кулаки и почти что бросилась на него... может быть даже уже и бросилась... но тихое "крак-крак" — это был даже не звук, скорее ощущение звука, зафиксированное непонятно каким из органов чувств, — в последний момент остановило меня.

"Крак-крак" — сухой звук трескающегося льда. Ох, не зря же была я когда-то я "сосудом силы" Мидзу-но ками — способность чувствовать глубинную сущность человека, тэнши или бога остаётся с бывшими "сосудами" навсегда! "Крак-крак" — это треснула ледяная корочка, прятавшая внутреннюю сущность Коо-чана, непробиваемый панцирь наконец-то обнаружил свою критическую точку! И неужели это сделала я? У меня получилось разозлить самого Хикари-но ками? Трещинка, конечно, микроскопическая, абсолютно ничтожная, и через минуту-другую, я была уверена, ками возьмёт себя в руки и она бесследно затянется. Единственная возможность почувствовать его настоящего... единственная возможность вообще что-либо в нём почувствовать... Нет-нет-нет, ни за что нельзя дать ему опомниться так быстро! Второго шанса больше не будет. Раздумывать нельзя, надо как можно скорее ошеломить его, опрокинуть и не давать подняться!.. И я не стала больше раздумывать. Просто подпрыгнула, повисла на шее и стала целовать в губы так, как будто делаю это последний раз в своей жизни.

Мне кажется, хотя наверняка не помню, что он тихо вскрикнул от неожиданности. Будучи полностью уверенным ещё секунду назад, что ему вот-вот выцарапают глаза, Коо-чан был готов к любой выходке с моей стороны... но ни к такой. По правде сказать, я никогда ещё не целовала его т а к, да и вообще... никого, кроме Повелителя Ветров, я так не целовала. Потому что это был особенный, е г о поцелуй — сметающий, сминающий и уничтожающий — и я даже не предполагала, что смогу повторить этот эффект самостоятельно. Вся ярость, кипевшая во мне считанные секунды назад, ушла в этот поцелуй, и Коо-чан не выдержал такого натиска и пал, пал в самом прямом смысле этого слова, увлекая меня за собой на пол. До сих пор мне ещё никогда не доводилось повергать мужчину страстью в столь беспомощное состояние, и я даже представить себе не могла, какое это сладкое чувство. Он пытался освободиться — и не мог, пытался сбросить меня, но сил не хватало. Звук расширяющихся трещин — "крак-крак", "крак-крак", "крак-крак" — теперь разливался в моём сознании почти без пауз, и одна часть меня мстительно хохотала, купаясь в этом звуке, другая с нежностью, которой в себе до сих пор и не подозревала, благодарно впитывала начавшийся сочиться из трещин свет. И кто-то третий, имеющий совсем уже небольшое отношение ко мне, наблюдающий всё со стороны, удивлялся: "И ты считала его бесчувственным и холодным? Ты не ощутила тепла этих рук, ведь они так часто касались тебя? Ты не знала он тоже может чувствовать боль от твоих ласк?.."

— Стой, малыш! — резко выдохнул Коо-чан, пытаясь отстраниться. — Если ты продолжишь, я... больше не смогу сдерживаться и... испачкаю тебе юбку!

Сейчас, когда он лежал навзничь на полу, полностью раздавленный моей волей, вспотевший, растерянный, стыдящийся самого себя в своём необузданном желании, меня невыносимо болезненно укололо смесью острейшей жалости и раскаяния, но — таков закон — месть должна быть доведена до конца! Думаю, я уже тогда понимала, что могу очень горько впоследствии пожалеть о содеянном, но остановиться теперь, не дав ему испытать полного унижения, было бы признанием своего поражения.

— Стой, малыш!

Улыбнувшись, как голодная гиена, я собрала все силы, какие ещё оставались, и обрушилась на его губы, попутно стаскивая с него одежду, забыв про жалость, нежность и сожаление...

...Минут через десять я уже ловила такси на соседней улице. Недолго было заменить испачканную юбку на джинсы и на скорую руку подправить растёкшийся макияж. Коо-чан ушёл в ванную, так и не сказав мне ни слова. Может, он понадеялся, что теперь я уже не уйду? Меня трясло, но то ли от холода, то ли от значительной потери силы, я не совсем понимала. Только что я фактически изнасиловала мужчину, при этом сама даже не разделась. Но, главное, я почувствовала — совсем немного, конечно, — каков на вкус спрятанный в нём свет. И поняла, почему он его от всех прячет. В груди Хикари-но ками живёт сущность, которую на магическом сленге иногда называют "Зверь". "Зверь" — прямая противоположность Бездны. Разрушительная энергия Бездны направлена внутрь, на своего владельца, вырвавшийся из-под контроля "Зверь" становится опасен для окружающих. Хикари-но ками, ками Великого Равновесия, выбрал единственный путь, способный укротить его "Зверя", и кто знает, сколько усилий потратил на это. И мне, так бессовестно вмешавшейся в его сердце, было теперь по-настоящему за него страшно...

***

Разумеется, я смогла бы признаться Кадзэ-но ками в том, что натворила, только если бы мне грозило, например, отсечение головы за опоздание. А так меня только наградили несколькими сочными и не вполне ласковыми эпитетами, абсолютно в фирменном стиле сурового ками. Весь вечер я под разными предлогами убегала "на секундочку", чтобы позвонить Мидзу-но ками, но в храме, судя по всему, тоже не забыли про День всех влюблённых, поэтому он трубку не брал. Охваченная нешуточным беспокойством, я начала уже подумывать, не позвонить ли братьям, но здравый смысл слишком настойчиво советовал этого не делать, и не прислушаться к нему было бы величайшей глупостью. Только к полудню следующего дня, воспользовавшись несколькими минутками, когда Повелитель Ветров пошёл вниз купить сигарет, мне наконец-то удалось дозвониться до Сияющего ками. Вот уж никак не предполагала, что смогу изложить всё случившееся максимум в шести-семи предложениях, но время поджимало, и я изо всех сил постаралась.

— Не стоит волноваться об этом, Саку-чан! — ответил мне совершенно безмятежным тоном Мидзу-но ками. — Коо-чан не маленький мальчик, он бы ни за что не позволил своему "Зверю" выйти из-под контроля.

Но успокоить меня, отчаянно рисовавшую себе прошедшей ночью всякие ужасы, было не так-то легко:

— Но я ведь сама... то есть даже моих жалких сил хватило, чтобы почувствовать его "Зверя", ками! Насколько серьёзно я могла повредить защиту?

— Ой, девочка моя, да всех твоих сил не хватило бы, чтобы вообще хоть как-нибудь её зацепить! — рассмеялся ками. — Не надо недооценивать Коо-чана. Он прошёл посвящение в прошлом году, а значит, ничья помощь ему теперь не требуется, ни моя, ни уж тем более твоя, понимаешь?

Умом я это, конечно, понимала, но, положа руку на сердце, всё ещё не могла убедить себя, что проблемы не существовало с самого начала.

— Ками, но ты можешь хотя бы позвонить ему, а? На всякий случай... Я бы сама, но...

— ...но тебе очень стыдно, да, Саку-чан? — закончил он за меня фразу. — Или тебе всё-таки страшно? А, девочка?

— Ну не знаю, может быть и то, и другое! — прошептала я торопливо, услышав за дверью шаги возвращавшегося Кадзэ-но ками. — Всё, не могу больше говорить, но ты всё-таки позвони, хорошо?

— Хорошо, — коротко ответил Сияющий ками и сам повесил трубку.

И хотя я знала точно, что раз он пообещал, то непременно позвонил, следующие четыре дня провела крайне неспокойно. Неожиданно вдруг оказалось, что мне сейчас совсем не до любви и тем более не до сладких утех, пока я не встречусь и не поговорю с Коо-чаном. Моё долгожданное романтическое свидание было безнадёжно испорчено. Естественно, Кадзэ-но ками не мог не обратить внимания на то, что со мной творится что-то неладное, и несколько раз пытался добиться, в чём дело, но я удачно вывернулась, списав всё на приближающееся циклическое недомогание. Он немного удивился, потому что никогда раньше не замечал, чтобы недомогания у меня протекали подобным образом, однако настаивать с дальнейшими расспросами не стал. Может, поверил, а может, просто не придал большого значения. В последнее время в нём начала появляться какая-то не слишком приятная холодность — не та, напускная, которой он прикрывался раньше, а настоящая, отчуждённая холодность. Я старалась не замечать её, убеждая себя, что всё это выдумки моей хронически глупой головы. Ведь совсем недавно же он говорил мне, что любовь так быстро не проходит, обещал, что вернётся... И поэтому, когда спустя четыре дня опять пришло время расстаться, я совершенно искренне ревела на его на плече от того, что мои ожидания снова не сбылись, а надежды не оправдались...

...Минут пятнадцать я простояла в нерешительности с ключом в руке перед дверью "Берлоги". Ведь помнила же, что ни за что на свете не собиралась сюда возвращаться, но ноги сами привели меня уже привычным маршрутом домой. Д о м о й? Странно, конечно, было называть этим словом временное убежище, и даже не моё, а ками, который по доброте душевной приютил меня. Раньше казалось, что мой дом в мире сновидений мог быть только в нашем загородном храме, но уже очень давно я не чувствовала себя там в своей тарелке — наверное, слишком много тех же самых пресловутых несбывшихся ожиданий похоронила я в своё время под священной сакурой: Мидзу-но ками больше не был моим ками, Повелитель Ветров не заботился обо мне, как раньше, и братья-первосвященники были явно недовольны тем, как до сих пор исполнялись обязанности каннуси... Вот и получалось, что единственным местом, где меня действительно ждали безо всяких условий, была "Берлога отшельника" Хикари-но ками. Но ждали ли меня там сейчас, после всего, что я натворила? Вот это был большой вопрос...

Поглубже вдохнув и решительно смахнув выступившие слёзы, я повернула ключ в замке. Услышав щелчок выключателя в прихожей, Момотаро вылезла из-под вешалки, вальяжно вытягивая лапки, сладко зевнула и негромко мурлыкнула в качестве приветствия. Не раздеваясь, я присела и почесала хвостатую между ушками. Ни пальто, ни ботинок Коо-чана в прихожей не было. Разувшись, я прошлась по квартире, попутно включая везде свет. На диване валялись подушка и скомканный плед — значит, хотя бы одну ночь из прошедших он спал здесь. В спальне на кровати лежала моя юбка, аккуратно сложенная и чистая — значит, он выходил на улицу и даже сам дошёл до химчистки. В ванной на зеркале красовалась уже засохшая аккуратная клякса пены для бритья, сиротливо лежала забытая на раковине зубная щётка, небрежно брошенное полотенце съехало одним концом корзину для белья. Зато на кухне царил относительный порядок — ни одной грязной чашки, ни одной пустой пивной банки под столом. И хотя это было не совсем привычно, всё же особого беспокойства тоже не вызывало, — иногда, если Коо-чан пребывал в хорошем расположение духа, он мог переплюнуть любую опытную хозяйку по части уборки... Но несмотря на то, что дома всё оказалось в порядке, щемящее чувство пустоты дышало мне в лицо из каждого угла. Впервые за всё время я возвращаюсь от Кадзэ-но ками в пустую "Берлогу", и вот стою теперь, растерянная, посреди кухни, всё ещё в пальто и с сумкой в безвольно повисшей руке, и совершенно не знаю, что делать дальше. Момотаро, сопровождавшая меня из комнаты в комнату, уселась возле стола и выжидающе смотрела, задрав головку. Для чего-то, плохо понимая, для чего именно, я открыла холодильник и заглянула внутрь. Что ж, продуктов явно поубавилось, значит, он ел... На средней полке, как всегда, стояли мисочки с заранее приготовленным ужином, заботливо накрытые пищевой плёнкой. "Ну да, по части еды Коо-чан всегда был особенно внимателен", — подумала я, закрывая дверцу. И через секунду опять её распахнула. Две!! Две порции заранее приготовленного ужина стояли на средней полке, заботливо укрытые пищевой плёнкой! Громко зашмыгав носом, я опустилась на пол и уткнулась лбом в металлическую дверцу...

Хотя я услышала, как щёлкнул замок, но так и не смогла заставить себя подняться на ноги, настолько страшно и стыдно было мне в тот момент повернуться и взглянуть в лицо Коо-чану. Ничего не говоря, ничего не спрашивая, он просто медленно вошёл и опустился на пол рядом со мной. Минуты две-три мы так и сидели молча, не решаясь посмотреть друг на друга. Потом он всё-таки произнёс тихо-тихо, почти над самым моим ухом:

— Ну ты пальто бы хоть сняла...

И легонько привлёк меня к себе. Но страх отступил только тогда, когда я как следует, полной грудью, вдохнула его запах, ощутила щекой шершавую шерсть свитера и с нескрываемым облегчением уткнулась мокрым лицом ему в плечо. Это был тот самый Коо-чан — я всем существом почувствовала это — мой Коо-чан! Такой же невозмутимый, с лёгким сиянием на дне улыбающихся, чуть прищуренных узких глазах, со своей непостижимой глубинной сущностью, надёжно укрытой непроницаемым ледяным панцирем под тёплой человеческой плотью. Как и сказал Мидзу-но ками, я не сделала ничего ужасного, ничего способного хоть сколько-нибудь навредить Божеству звёздного света...

Разве только...

И пришлось мне снова крепко-крепко зажмуриться, потому что в памяти опять всплыли его глаза, — такие умоляющие, почти что больные глаза! — когда он просил меня остановиться. О, эти глаза преследовали меня и днём и ночью, всё это время, пока я была с Кадзэ-но ками! Я знала, что должна что-то сказать, попытаться извиниться или как-то загладить... но комок слёз и стыда, застрявший в горле было не так-то легко проглотить. Несколько раз мне казалось, что вот-вот получится, и я, приготовившись, хватала ртом воздух, как рыба, но слова упорно не желали произноситься, и мне только и оставалось, что жалобно всхлипывать и тереться лицом о его шерстяной свитер. Ками гладил меня по спине до тех пор, пока я окончательно не успокоилась, и, в общем-то, по движениям ладони было понятно, что какие-то слова ему сейчас ни к чему. И вместо беспомощных извинений, так и не вырвавшихся наружу, я отстранилась и вдруг ни с того ни с сего брякнула:

— Как ты узнал, что я вернусь именно сегодня?

— Ты о чём это, малыш? — спросил ками, явно не понимая меня.

— Там две порции, — сообщила я, ткнув пальцем в холодильник.

— И что?.. — всё так же непонимающе поинтересовался он, но спустя мгновение сообразил и усмехнулся, легонько стукнув меня согнутым указательным пальцем по лбу. — А-а! Восхищён твоей наблюдательностью, Саку-чан! Вообще-то их там всегда две, если ты раньше не замечала. Именно потому, что я никогда не знаю заранее, когда ты вернёшься.

Я на секундочку задумалась, пытаясь как можно точнее припомнить все свои предыдущие возвращения. Действительно, ведь ни разу не случилось, чтобы у Коо-чана не оказалось приготовленной еды для меня. Будь то утро, день или вечер.

— То есть, ты вот прямо каждый-каждый день?.. — в горле снова защипало и я не стала заканчивать фразу. — А что ты делаешь с моими порциями, если... ну... если я в этот день не возвращаюсь?

— Ну, если не возвращаешься, тогда к следующему утру я сам всё съедаю.

В его прищуренных глазах полыхали весёлые искорки, но я знала — нет, не шутит. Коо-чан был слишком бережлив, чтобы выбрасывать еду, и слишком щепетилен, чтобы по нескольку дней квасить её в холодильнике.

— Слушай, это... — начала я мямлить, снова зашмыгав носом, — не знаю, как это сказать... это как-то... как-то очень трогательно... Я действительно не замечала раньше... Но в следующий раз, когда ты куда-нибудь уедешь, я тоже буду так делать! — наконец собравшись с мыслями, пообещала я от всей души.

— Нет-нет, не надо! — почти испуганно воскликнул он. — Мне, конечно, нравятся девушки с хорошим аппетитом, но если ты будешь доедать все мои порции, малыш, то скоро станешь толстенькая, как Момо-чан...

Внезапно ками осёкся и прислушался. Потом вскочил на ноги и опрометью кинулся в прихожую.

— Ах ты ж!.. — выругался он досадливо, когда спустя несколько секунд снова появился на кухне, держа в одной руке недовольно брыкающуюся Момотаро, а в другой — распотрошённый пакет, из которого свешивался уже изрядно пожёванный рыбий хвост. Теперь во всяком случае стало понятно, почему его не было дома, когда я пришла...

— Не наказывай! — взмолилась я и потянулась к кошке. За несанкционированную добычу еды хвостатой обычно грозило отлучение от миски как минимум на полдня. — Она просто существо деликатное, не захотела нас беспокоить своими проблемами.

Деликатное существо фыркнуло, но на руки пошло, и даже само потёрлось лбом о мою растопыренную пятерню.

— А ты бы пальто сняла наконец, — напомнил Коо-чан вместо ответа и полез в шкафчик за разделочной доской и ножом для рыбы. — И загляни-ка в ванную на обратном пути: у тебя тушь по всему лицу размазалась...

...После ужина меня всё-таки прорвало. Собирая со стола посуду, я задумчиво протёрла столешницу и выдала реплику, безо всякой связи с предыдущим разговором.

— Если бы я могла в любой момент поставить точку, ками, я давно бы уже это сделала.

Он не удивился такой резкой смене темы, словно бы сам только что об этом подумал.

— Я давно уже понял, малыш. Да, в принципе, и не моё это дело — ты тогда, конечно же, была абсолютно права, а жалость — совершенно не то чувство, которым следовало бы руководствоваться в подобных вопросах. И потом всё равно, даже если бы я в тот раз настоял на своём, ни к чему хорошему это в конечном итоге бы не привело... Простишь меня?

Вот как, оказывается, легко извиняться! Никаких долгих предисловий, никакого деликатного кружения вокруг да около — Коо-чан просто взял и высказал всё, что думал. А я?.. А я швырнула тряпку в мойку и изо всех сил обхватила его сзади, уткнувшись лицом в волосы.

— И ты меня прости! — простонала я хрипло, давясь рыданиями. — Я так мерзко поступила с тобой тогда!

— Что-что? — переспросил он удивлённо, пытаясь расцепить мои руки и повернуться лицом, но я вцепилась так крепко, что с первого раза ему это сделать не удалось.

— Я специально... специально тебя унизила... В слабую точку... тогда... почувствовала и ударила... И не стала останав... останавливаться, хотя ты и просил... уже поняла, что нельзя... опасно и... мерзко, так мерзко!.. И всё равно... отвратительно! — причитала я, всхлипывая всё громче и громче.

Ками удалось наконец вывернуться из моих рук, он развернулся и несколько раз довольно сильно встряхнул меня, чтобы прекратить истерику. Не знаю, понял ли он хоть что-то из моих прерывающихся плохо связанных объяснений, или просто сам догадался, о чём я говорю.

— Мне не за что тебя прощать, — произнёс он твёрдо и спокойно, заставив меня посмотреть ему прямо в глаза. — Что ты опять, глупенькая девочка, себе напридумывала? Не отворачивайся, смотри на меня! Я не ребёнок и не беспомощный калека, тэнши, слышишь? Я взрослый мужчина, и если где-то теряю контроль над собой, это происходит потому, что я п о з в о л я ю себе потерять контроль, понимаешь? И если я занимаюсь любовью на полу в собственной прихожей, прямо под входной дверью, то только потому, что меня в тот момент всё более чем устраивало. Смотри на меня, малыш, не три глаза! При чём здесь ты, какое-такое унижение, и что такого мерзкого ты, по твоим словам, сделала? Или ты считаешь, что доставить удовольствие мужчине — отвратительно?

— Да я же специально набросилась на тебя тогда! — зажмурившись, выпалила я. По всей вероятности, тряска возымела-таки эффект, во всяком случае язык стал слушаться гораздо лучше. — Эта ледяная корка внутри тебя... страшная... так пугает... я никогда не знаю, что ты на самом деле думаешь, что чувствуешь... и я ненавижу свою беспомощность перед этой твоей блистательной несокрушимостью — слышишь, ками? — ненавижу! Поэтому захотела сокрушить тебя... размазать прямо там, по полу...

— Глупенькая! Глупенькая и наивная девочка... — пробормотал он тихо и почти ласково.
— Я даже не удивлён, что в тебе всё это время кипели такие жуткие страсти. Удивительно, что ты так долго могла их сдерживать.

— ...И я совершенно искренне думала, что у меня это получилось, потому что увидела твои глаза...

— И как последняя трусиха, моментально смылась с места преступления? Даже не захотела остаться, чтобы поглумиться над трупом, потыкать палкой в глазницы, например? — шутливым голосом поинтересовался он.

У меня аж дыхание перехватило от такой резкой смены тона. Несколько секунд я беспомощно хлопала глазами, словно налетела на невидимую стену.

— Поразительно, ками, ты ещё иронизируешь?! — наконец выдавила я, собрав-таки снова в кучу разлетевшиеся мысли.

— Ну не плакать же мне теперь из-за твоих неуёмных фантазий, малыш!

Шутливый тон, как мне показалось, был явной тактической ошибкой, потому что, выбив меня из колеи, он одновременно и свёл на нет весь положительный успокоительный эффект от тряски, и у меня снова из глаз градом покатились слёзы. Но на сей раз это были скорее спасительные слёзы, после которых неминуемо наступает облегчение. Увидев, что я снова принялась тереть глаза, Коо-чан вздохнул и рассмеялся тёплым, каким-то даже слишком непривычно-тёплым, смехом, и прижал мою голову к груди.

— Если бы ты вдруг начала писать романы — с такой-то фантазией, — я вложил бы в это дело деньги и мы моментально бы озолотились, — продолжал он подтрунивать надо мной. — Поразмышляй над этим на досуге, хорошо?

— Пренепременно поразмышляю, — всхлипнув, сварливо пробурчала я ему в свитер....

И всё. На этом инцидент по умолчанию был полностью исчерпан, и в дальнейшем мы, также по взаимному умолчанию, в разговорах старательно обходили эту тему стороной. Конечно, Коо-чан был полностью прав — ну куда мне было соваться со своими жалкими силёнышками, чтобы сокрушить самого ками Великого Равновесия? Смешно и думать. И в то же время... особенно, когда мне вспоминались вдруг те его глаза... Почему он так резко свернул тему, когда я заговорила о глазах? Неужели всё-таки почувствовал, как и я тогда, что где-то его блестящая несокрушимость всё-таки дала слабину? Маленькую-маленькую, совсем крошечную, но всё же..?

Но пока что всё шло своим чередом, и после такого фееричного недоразумения и такого же фееричного примирения в нашей жизни и в наших отношениях ровным счётом ничего не изменилось, и даже в спальне всё оставалось в заранее определённых чувственных рамках. Не скажу, что я не испытывала при этом сожаления — попробовав один раз по-настоящему вкусное "блюдо" на полу в прихожей, мириться с привычными постными "кушаньями" стало ещё тяжелее, — но в то же время кое-что неуловимо изменилось и в лучшую сторону. Во всяком случае, теперь мне больше не приходилось ждать, когда Коо-чан уснёт (или сделает вид, что уснул), чтобы тихонечко поплакать в уголочке. Просто плакать почему-то больше не хотелось...

شرارة, блог «ونحن نعمل على هذا или Мы над этим работаем (с)»

* * *

Грущу глядя на прекрасный арт созданный ии.

Почему я думаю, что это Ии?

Потому, что человек добившийся такого качества 100-пудово умеет рисовать глаза и нормально расположенные радужку и зрачки...

_(8)___π××××××

А человек дававший задание ии похоже, что нет...

Люди разбирающиеся всётаки стараются править настолько явные косяки.

Но...

Хорошо ли это когда художники переводятся в поправщики кривых артов нагенерённых сетками?

Резервная копия, блог «Мемуары тэнши»

2.5 Мемуары тэнши: Возвращение

...Итак, с зонтом и ключами, совершенно ошалевшая, я вылетела из "Берлоги отшельника" в серый, сочащийся влагой город. При этом, никаких особенных мыслей или чувств не было, я просто бесцельно неслась по улицам, не разбирая дороги, и не пытаясь предпринять никаких, даже самых ничтожных, попыток успокоиться и хоть как-то взять себя в руки. Обитатели сновидческого Токио, такие же смурные и влажные, как и весь их город, укутанные шуршащим целлофаном дождевиков, ощетинившиеся прозрачными зонтами, как по команде расступались, уступая дорогу взъерошенной иностранке, и наверняка многие из них оборачивались и провожали меня недовольными взглядами — я спиной ощущала эти потоки неприятия, — но в данный момент мне было настолько безразличны их представления о хороших манерах, что я не только не сбавляла темпа, но и наоборот, словно назло ускоряла шаг в наиболее людных местах.

(читать дальше)Однако же давно отвыкшие от продолжительных нагрузок ноги и лёгкие очень быстро напомнили о себе болью и одышкой, и поневоле пришлось пойти медленнее. Одновременно с этим ко мне постепенно начала возвращаться способность соображать и анализировать, и уже через несколько минут я поняла, что успела уйти достаточно далеко от дома Хикари-но ками, и что возвращаться обратно мне сейчас хотелось бы меньше всего. Ботинки, пусть и на не очень высоких, но всё-таки достаточно ощутимых каблуках — не самая удобная обувь для интенсивной ходьбы. Наверное, именно это пытались сказать мои гудящие ноги, но оставаться на месте в данных обстоятельствах я просто не могла. "Бежать, бежать!" — требовало сердце, поэтому я, не особенно задумываясь над тем, что буду делать дальше, но всецело подчиняясь этому внутреннему зову, добрела до остановки и села в первый же подъехавший автобус, не заботясь о маршруте и даже не пытаясь запомнить его номер.

В руках я по-прежнему сжимала мёртвой хваткой ключи от "Берлоги" и зонт, который, к слову, так и не раскрыла, хотя всё это время с неба прилично лило, а вот сумки с телефоном и, самое главное, с кошельком, разумеется, не оказалось, потому как я, само собой, даже не вспомнила про неё, впопыхах убегая от Хикари-но ками. Таким образом, спонтанно возникшее намерение прокатиться в общественном транспорте чуть было не сорвалось, но меня выручила ещё одна многолетняя привычка рассовывать полученную со сдачей мелочь по карманам — обнаруженных там монеток вполне хватило на билет до конечной остановки. Свободных мест в салоне было предостаточно: видимо, самый разгар рабочего дня и отвратительная погода не способствовали желанию токийцев проехаться куда-либо в автобусе. Выбрав себе место в конце салона у полузапотевшего окна, я съёжилась на сидении, прижалась лбом к стеклу, исчерченному снаружи мелким пунктиром капель, и, легонько покачиваясь в такт движению, попыталась мысленно переварить всё то, что случилось со мной этим утром.

Я изо всех сил пыталась успокоить разум и сконцентрироваться на планомерном обдумывании ситуации, но эмоции продолжали непрерывно захлёстывать сознание, раз за разом разметая все баррикады, возводимые волей. Мало того, что все слова и признания, произнесённые сегодняшним утром Хикари-но ками, смешались и перепутались в моей голове, чувства оказались в ещё большем бардаке, и прямым следствием этого стала внезапно возникшая и разраставшаяся теперь с каждой минутой глобальная внутренняя дезориентация. Проще говоря, тогда, остужая лоб, разгорячённый бесплодной битвой, которую вели друг с другом мои чувства и воля, о влажное автобусное стекло, я чётко понимала только то, что некоторые прошлые суждения и выводы, на которые привыкла опираться ранее в поисках сути происходящих со мной и вокруг меня событий, на деле оказались, как минимум, лишёнными оснований. Живя себе тихонько и беззаботно в "Берлоге отшельника", я потратила многие и многие часы, пытаясь реконструировать некую цельную картину последних нескольких месяцев моей жизни, при этом воссоздавала недостающие фрагменты, прикладывая к наличным фактам элементарную логику, анализ и личный опыт. Таким образом, я успешно создавала некое подобие цельности, но загвоздка была в том, что эта цельность лишь КАЗАЛАСЬ мне логичной и правильной. В реальности же не существовало ничего даже близко похожего. Я строила умозаключения, не принимая в расчёт существование ВОЗМОЖНОСТЕЙ там, где по всем признакам, как мне казалось тогда, их не должно было быть, и наоборот, без колебаний мысленно вычерчивала жёсткие событийные схемы, основываясь при этом на заведомых иллюзиях. И сейчас, получив, наконец, от Хикари-но ками часть так недостававших мне ранее фрагментов реальности, я вдруг с горечью увидела, как эти тщательно выстроенные логические башни рухнули у самого основания, обманув в очередной раз моё извечное человеческое желание незыблемости.

"Нет постоянства. Нет совершенства. Нет вечности" — эта аксиома была основополагающей на пути познания Мидзу-но ками, и мне, призванной и окрылённой им когда-то, следовало бы до конца своих дней старательно придерживаться этой истины. Наверное, я и смогла бы... если бы отречение не состоялось. Но Кадзэ-но ками, не опровергая ни одного закона мироздания, тем не менее навсегда лишил меня способности безропотно принимать что бы то ни было. Именно он, не говоря ни слова, показал мне превосходство Воли и сокрушающую силу Истинного Желания, и теперь я не могла внутренне смириться ни с одним постулатом, ни с одним законом. Потому-то, понимая, что постоянства нет, я всё равно усиленно его ЖЕЛАЛА, невзирая на все ожидающие меня — это-то я отлично знала — наказания судьбы, причитающиеся мятежникам. Воистину, безболезненно жить в Плывущем мире могут одни только бессмертные боги. А я была всего лишь бестолковой тэнши, которая собственной волей отреклась от предначертанного Пути и теперь оставлена на произвол судьбы прямо посреди незнакомой дороги. Вот он, прямой результат того, что я осмелилась бросить вызов Космосу и при этом сумела-таки удрать от возмездия Бездны: на этом пути я одним махом потеряла веру, опыт и силу духа, лишилась спокойствия и радости, проиграла везде подчистую, проиграла даже самой себе и собственному сердцу. Маленький глупый цветок, упрямо выросший посреди пыльной дороги, — да, пожалуй, это было очень меткое сравнение, дорогой ками! Ничтожная смертная тэнши с обескровленными крыльями, присвоившая себе право влюбиться — истинная моя сущность в мире сновидений, — ныне лежала поверженная посреди выбранного Пути, придавленная обломками собственных заблуждений, и ей было сейчас не столько страшно, сколько пусто, и не столько одиноко, сколько холодно... Так чувствовала я себя, рассекая дождливую паутину сновидческого серого Токио, в чреве похожего на гигантскую бесхвостую креветку автобуса. Тогда — только чувствовала, все образы и выводы пришли, разумеется, гораздо позже...

Наверное, чтобы суметь справиться со всем этим сейчас или, по крайней мере, просто почувствовать облегчение, мне надо было только вернуться в "Берлогу отшельника", прильнуть к Хикари-но ками и от всего сердца поблагодарить его за то, что он рядом. Если и было в последние недели что-то реальное, полновесное и согревающее в моей жизни — оно было принесено Коо-чаном. Он никогда не опровергал законов и не черпал силу в созидании или в мятеже — он всегда был как бы вне закона, и в то же время сам был закон. Подсознательно я чувствовала, что одно присутствие рядом светлейшего ками сдерживает поток вселенского возмездия, угрожающе нависший сейчас над моей бестолковой головой, вероятно даже здесь имело место что-то вроде взаимного гашения двух равноценных по силе влияний. И если, кроме Коо-чана, мало кто мог бы помочь мне пережить поражение с наименьшими потерями, я должна была бы, по всем разумным соображениям, с радостью и благодарностью принять его. Так, наверное, было бы правильнее всего... Но как раз в тот момент, когда мне надо было просто сделать это, я неожиданно сама для себя, вдруг почти возненавидела светлейшего ками, и так сильно, что до сих пор не выветрившиеся ощущения от утренних прикосновений его рук заставляли меня судорожно съёживаться, как при воспоминании о чём-то гадком. Ответ на вопрос, за что же бедный Коо-чан удостоился вдруг такого отвращения, я смогла найти значительно позже, когда, успокоившись и окончательно придя в себя, прокручивала в памяти весь тот день с самого утра в мельчайших подробностях, но тогда, удирая из "Берлоги", я, разумеется, ещё не могла понять, что со мной происходит. Может быть, и не хотела понимать. Но ощущение пустоты и холода перестало быть абстрактным и еле уловимым как раз в тот самый миг, когда я приняла решение пойти навстречу желаниям Хикари-но ками, превратившись в доминирующее ощущение всех моих воплощений во всех мирах разом. Поэтому я и побежала, безотчётно, не останавливаясь, просто бросилась, куда глаза глядят, хотя отлично осознавала, что этот бег не согреет сердце и быстро сменявшие друг друга пейзажи за окном автобуса не заполнят мою внутреннюю пустоту. Я просто бежала, бессознательно следуя примеру Фореста Гампа. И слова светлейшего ками: "Кадзэ-но ками отдал тебя мне", послужили мне отличным стартовым выстрелом. В маленьком мирке моего сердца, если там не будет больше сигаретного дыма, "единорога", ругательств и цветочков, я могла только бежать что есть сил, чтобы не сойти с ума в пустоте и не замёрзнуть насмерть в чужих объятьях. В маленьком мирке моего сердца на самом деле никогда не существовало возможности Третьего Пути...

Не могу даже примерно представить, сколько времени я провела в автобусе и далеко ли успела уехать, но до конечной остановки я так и не добралась: резкое ощущение тошноты неожиданно вонзилось в сознание — вероятно, меня укачало, — поэтому на ближайшей остановке пришлось снова выбираться во влажную тусклость осеннего мегаполиса. Меланхолично провожая взглядом медленно уплывающий в неизвестность расцвеченный огоньками автобусный зад, я одновременно отметила про себя, что район вокруг был мне абсолютно незнаком. Что ж, наверное, это и к лучшему... Смог, туман, повисшая в воздухе плотной пеленой дождевая влага и низкая облачность полностью погребли под собой высотные здания - единственный мой более или менее надёжный ориентир в этом огромном перенаселённом городе. Ещё немного я постояла на тротуаре возле остановки, словно бы не решаясь сойти с места и окончательно разорвать последнюю тонкую ниточку, мой единственный способ вернуться к исходной точке, но кто-то, проходя мимо, случайно задел меня плечом, и я, повинуясь какому-то смутному инстинкту не препятствовать общему течению, тут же влилась в поток пешеходов и двинулась вместе с ним к перекрёстку. Итак, моё бегство в никуда спонтанно продолжилось...

Дождь усиливался с каждой минутой, постепенно перерастая из надоедливо сеющей мороси в средней интенсивности ливень, однако я по-прежнему шла, не раскрывая зонт. Собственно, я просто-напросто так и не вспомнила про него. Увлёкший меня поток людей-призраков в шуршащем целлофане вскоре как-то незаметно поредел. Должно быть, из оживлённого городского района меня занесло в более тихие кварталы, хотя какой-либо существенной перемены в окружающем ландшафте не произошло. Мимо железнодорожной станции, автобусных остановок и парковок, мимо кафе и маленьких кондитерских лавочек, мимо больших комбини и скромных частных закусочных я брела под дождём из ниоткуда и в никуда, скользя безучастным взглядом по проплывающему в лужах отражению собственных ног. Мокрые пряди прилипли к лицу, плащ и джинсы тоже промокли насквозь и при каждом шаге я явственно чувствовала, как хлюпает в ботинках вода. Улочки, по которым я шла, становились всё более тихими и малолюдными, и за исключением нескольких, видимо особо невезучих, прохожих, мой странный вид особо никого шокировать не мог. На воздухе тошнота быстро прошла, уступив, впрочем, место другому неприятному недугу — патологической жалости к себе.

Должно быть, когда я выходила из автобуса, что-то связанное с Кадзэ-но ками случайно попало в поле моего зрения — может быть, где-то рядом проехала белая машина, похожая на "единорога", или я почувствовала запах табака, — не знаю, что это было, но с этого момента мои мысли как-то сразу и всецело переключились на него. И чем дальше я убегала вперёд по мокрому лабиринту улиц, тем быстрее восстанавливалась способность рассуждать, во всяком случае, мысли больше не путались и не наскакивали друг на друга, как собаки, запертые в одной клетке.

Я уже упоминала когда-то, что несмотря на то, что Кадзэ-но ками расстался со мной слишком резко, если не сказать грубо, я не могла заставить себя почувствовать обиду или злость. Быть может, так было потому, что мне до сих пор не была известна истинная подоплёка его решения, и в глубине души я продолжала верить, что когда-нибудь, как-нибудь, сумею заслужить прощение сурового ками. Но для начала мне надо было разобраться, в чём конкретно я могла настолько провиниться перед ним, что в одночасье вдруг угодила в такую немилость, и именно поэтому я начала усиленно возводить свои пресловутые логические башни, кривя душой даже наедине с собой и боясь самой себе признаться в том, что всё это время, на самом деле, гоняюсь за призраками и пытаюсь воскрешать мертвецов... Да, всё это время, прячась в Токио за повседневностью отражённой реальности и поисками Третьего Пути, я в действительности жила только одной мыслью: "Рано или поздно он непременно вернётся! Не может быть, чтобы всё закончилось вот так, не может быть, чтобы любовь иссякла так быстро!" И каким бы мучительным и скверным ни было это ожидание, я ждала его. Всегда ждала. Делала вид, что не замечаю отнюдь небескорыстную заботу Коо-чана, жестоко страдала, сломленная "наставлениями" Мидзу-но ками, но вплоть до сегодняшнего дня, пока одно вредное рыжеухое создание не уронило сакуру, я продолжала ждать своего язвительного и сурового Повелителя Ветров. Но теперь... теперь, когда желание Мидзу-но ками разбудить меня наконец осуществилось, и я перешагнула черту и перестала надеяться...

Почему моё божество с застывшим ледяным Космосом в глазах ни с того ни с сего решил отказаться от меня в пользу Коо-чана? Да ещё и так легко, словно я никогда не представляла большей ценности, чем вещь, не подошедшая ему по фасону... Почему наличие большого глупого сердца — главный мой недостаток, по его же словам, который, тем не менее, он всегда ценил во мне превыше всего остального, — вдруг вообще перестало иметь значение? Я не находила ответы на эти вопросы. Кроме, пожалуй, одного. Чересчур очевидного, может быть, но в то же время и единственного, который разом развеял бы все мои "почему". Но как раз в этот ответ я не верила, категорически не верила, да просто не могла поверить! И даже если вдруг на секундочку позволить себе предположить, что всё это правда... и то, что Кадзэ-но ками называл своей любовью на самом деле было... чем-то другим... Что ж... В сложившихся обстоятельствах я должна бы по гроб жизни быть благодарной ему за оказанную милость. Ведь он проявил такую трогательную заботу: не просто равнодушно вышвырнул вон надоевшую тэнши, а предварительно подумал о её дальнейшей участи, пристроив в самые надёжные руки, какие только смог найти... И почему-то именно сейчас, когда я вновь подумала об этом, но уже лишённая многих своих иллюзий, горькая обида вперемешку с бешеной яростью, так долго не желавшие выплёскиваться из глубины сердца, неожиданно прорвались наружу и целиком затопили меня.

Как раз в это время я шла по автострадному мосту через речку. Прорвавшаяся злость захлестнула меня так неожиданно, что я вынуждена была остановиться и вцепиться пальцами в перила, пытаясь побыстрее разрядить скапливающийся негатив, пока он не вышел из-под контроля. Забытый зонт при этом выскользнул из руки и шлёпнулся в лужу у моих ног. Плохо отдавая себе отчёт в том, зачем делаю это, я наклонилась, подобрала его, стряхнула грязные капли и тут же со всего размаха швырнула в реку. С глухим бульком зонт навсегда канул в переливающуюся грязно-свинцовую муть, и с этой минуты я уже не знала, дождь ли, слёзы ли заливают моё лицо. На счастье всех ни в чём не повинных людей, никого из них поблизости не было видно. Машины же, как всегда, равнодушно шелестели колёсами мимо, и сидящим в них совершенно не было дела до вымокшей женщины с трясущимися плечами, одиноко жмущейся к перилам моста.

Я сумела справиться с собой и выплакать до конца всю злость, не сходя с этого места. Но, кажется, что когда я всё-таки перешла реку, сознание окончательно решило поиграть со мной в прятки, потому что, начиная с того момента, я уже мало что помню из своих блужданий по Токио. Полностью исчезло чувство времени, я больше не ощущала ни холода, ни боли в ногах, мокрые улицы, по которым тихонько двигалась моя опустевшая внешняя оболочка, ни единым фрагментом не отпечатались в памяти, и в какой-то из отдалённых долей раздробленного сознания лишь смутно теплилось желание никогда не останавливаться. Но я всё-таки остановилась, хотя сама не знаю, что именно было тому причиной. Когда сознание начало потихонечку выплывать из небытия, я обнаружила себя сидящей на качелях на детской площадке, наверное, в каком-то парке, судя по окружавшей площадку буйной и по-осеннему яркой растительности. Дождь лил по-прежнему, я сидела совершенно одна, промокшая до нитки, утопив ноги почти до щиколоток в огромной лужище под качелями, и тихонько раскачивалась. Серая хмарь над головой была абсолютно того же оттенка, что и утром, но по каким-то едва уловимым изменениям света я поняла, что скоро уже начнёт темнеть. Однако же это меня совершенно не беспокоило, как, собственно, не беспокоило и то, что я понятия не имела, где нахожусь и что буду делать дальше.

Продолжая тихонько раскачиваться одной ногой, я задумчиво смотрела, как неторопливо растекается в разные стороны и снова сливается отражённое в луже небо. Внезапно свет изменился, оттенок неба в луже потеплел и зазолотился, словно бы где-то поблизости выглянуло солнце. Я перестала раскачиваться, и во все глаза уставилась на разливающееся вокруг моих ног золото, и в следующее мгновение очень хорошо знакомые мне кеды с неторопливым достоинством вплыли в лужу и остановились примерно в полуметре от меня. И несмотря на то, что я сразу узнала эти кеды, заставить себя поднять голову и посмотреть на их обладателя я не смогла. И даже, напротив,посильнее зажмурилась и судорожно вцепилась пальцами в цепи, на которых были подвешены качели.

— САКУРА! — позвал он негромко, и от этого глухого сипловатого голоса моё сердце подпрыгнуло и замерло, очень надолго замерло. Впервые, впервые за всё время, что мы знаем друг друга, он назвал меня полным именем!

— Эй, может хватит уже притворяться, что тебя здесь нет? Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — бросил он раздражённо, и, мгновенно повинуясь, как повиновалась ему всегда, я вскинула голову. Под ярким солнечно-жёлтым куполом зонта надо мной возвышался собственной персоной Кадзэ-но ками, и презрительно-суровая колючесть его ледяных глаз явно не предвещала ничего хорошего.

— Где твой зонт, дурында? — спросил он, подходя ближе и рывком поднимая меня с качелей. И прежде, чем я успела опомнится...
Если бы я не была тогда на сто процентов уверена, что он только моя галлюцинация, порождённая бредящим сознанием, то окончательно, наверное, лишилась бы рассудка. Запах морского ветра, нори и табака, тёплая, такая тёплая грудь в распахнутой куртке, под свитером, в котором сейчас тонуло моё зарёванное лицо, и уверенная крепкая рука, прижимающая меня всё крепче и крепче!..

— Вот же ведь... вся, ну просто вся мокрая! — тихо ворчал он, поглаживая меня ладонью по спине.

Я отчаянно мяла руками его свитер и куртку, и не могла вдохнуть от переполнявших меня чувств. С каждой секундой, с каждым ударом его сердца, всё больше и больше становилось понятно, что никакая это не галлюцинация. Я не знала, продолжать ли плакать или начать смеяться, пусть пока фальшиво и горько, но всё-таки смеяться. И ещё я не знала, как побыстрее побороть в себе желание как следует двинуть ему коленом куда-нибудь... куда достану. Я продолжала судорожно заминать в кулаки его одежду, и из образцового хаоса моих чувств постепенно сгущалось нечто, общими чертами смахивавшее на удивление. Я уже окончательно удостоверилась в том, что обнимавший меня ками не был плодом растравленного воображения, и теперь меня начали занимать другие проблемы. Многократные "Как?" и "Почему?!" очень настойчиво закопошились в голове, словно за ниточки вытягивая следом за собой способность соображать более или менее здраво.

— П-почему ты здесь? — пролепетала я наконец дрожащими губами, оторвав лицо от его груди. — И как ты вообще нашёл меня... здесь?

— Дура, — спокойно хмыкнул ками, и дотронулся кончиками пальцев до моей шеи, сбоку над воротником. Сначала он неторопливо провёл ими несколько раз верх и вниз, от воротника до волос и обратно, потом уверенно засунул указательный палец под воротник и выудил оттуда цепочку с черепом единорога.

— С самого начала знал, что он у тебя! — проворчал Кадзэ-но ками, поднимая цепочку повыше, почти к самому моему носу.

— Я собиралась отдать... — робко промямлила я в ответ, невольно скашивая глаза следом за его пальцем.

— Да чёрта с два! — фыркнул он, дёрнув цепочку ещё выше, на уровень моих глаз.

Я была совершенно уверена, что ни одна живая душа не знала о том, что в тайне ото всех бывшая тэнши Кадзэ-но ками носит на груди глупую сентиментальную вещицу — потерянный им брелок. Мне удавалось так хорошо прятать его, что даже Коо-чан ничегошеньки не подозревал о существовании моего маленького сокровища, хотя мы фактически жили в одной квартире. А вот для сурового ками, оказывается, этот факт не был секретом. Я вскинула руки, пытаясь побыстрее расстегнуть негнущимися пальцами — только сейчас я начала чувствовать, насколько они окоченели! — замок на цепочке, но ками замотал головой, слегка хлопнув меня брелоком по носу.

— Оставь у себя. Я не дарю его тебе — слышишь? — так что не вздумай потерять! Вдруг ещё раз придётся одну дурынду разыскивать...

— А зачем? — услышав, как он ругается тут, как ни в чём не бывало, я снова начала всхлипывать от возрождающейся в душе обиды. — Почему ты вообще искал меня? Почему... ТЫ?

— Потому что одна идиотка ушла из дома без телефона! — рявкнул он, вцепившись рукой мне в плечо, и встряхнув так сильно, что с солнечно-жёлтого зонтика полетели капли величиной с горошины. — Потому что эта чёртова дурища уже без малого пять часов носится, как ошалелая, под дождём, одна, по незнакомым районам, наглухо забаррикадировав свою глупую голову от контактов с реальностью! И у неё ещё хватает наглости задавать вопросы?!

Чёрный космос на дне его глаз полыхал недобрыми искрами, но и во мне начинала потихоньку теплиться дерзкая злоба:

— Если ты говоришь о той самой идиотке, которую некий ками без зазрения совести спихнул Коо-чану, то у неё была весьма веская причина для этого, — процедила я холодно, инстинктивно дёрнув плечом, чтобы попытаться избавиться от его руки, но пальцы Кадзэ-но ками только сильнее сжались, причиняя уже достаточно ощутимую боль. Мне оставалось лишь как можно незаметнее для него скрежетать зубами и терпеть, чтобы не уронить лицо и не потерять свой дерзкий настрой. Конечно, жалкой воли смертного существа никогда не хватит, чтобы тягаться с самим Повелителем Ветров, и я проиграю в любом случае, но сейчас мне безумно хотелось всеми силами отсрочить своё поражение.

— Самая главная её причина, точнее даже сказать беда в том, что она совершенно безнадёжная дура! — раздражённо рявкнул Кадзэ-но ками. — Я выдрал бы тебя на месте Коо-чана, но боюсь, что и это тебе ума не прибавит. Ты хоть понимаешь, что если бы не этот чёртов единорожий череп, мы могли тебя и не найти, идиотка безмозглая? Заблокировать сознание — это же надо было додуматься! И где ты только научилась-то такому!

Отшвырнув мешающий зонтик подальше в сторону, ками схватил освободившейся рукой меня за другое плечо, и тряс теперь с такой силой, что я едва-едва не ощущала характерное при укачивании подташнивание. И хотя этот натиск свирепости Кадзэ-но ками был относительно лёгоньким, можно сказать, ласкающим, я моментально скисла, начисто забыв всецело владевшее мной считанные секунды назад желание ожесточённого сопротивления.

— Я не знаю, как это вышло! Я ничего такого не делала! — мямлила я, размазывая по щекам слёзы и безвольно болтаясь из стороны в сторону, как тряпичная кукла. — Я не помню! Ни черта я не помню, оставь меня в покое, мне больно, в конце концов! Какое тебе вообще дело? Ведь ты же... ты же... с ТОГО ДНЯ даже ни разу не позвонил! После всего... после отречения... ушёл, толком не попрощавшись, ничего не объяснив! Я так ждала тебя всё это время — чего только не напридумывала себе, чтобы ждать! — боялась, что разочаровала тебя, презрения боялась, а на самом-то деле... Право слово, как с вещью какой-то обошёлся!.. Зачем, ками, зачем? Даже если ты меня больше не любишь...

Он перестал меня трясти, но по-прежнему безжалостно впивался пальцами в плечи. Я не могла заставит себя поднять голову и посмотреть ему в лицо, но чувствовала, физически чувствовала, как он буравит глазами мою макушку.

— Разве я когда-нибудь говорил, что больше не люблю тебя, тэнши?

Его негромкий, ужасающе-спокойный голос прошелестел надо мной словно откуда-то из далека.

— Я когда-нибудь такое говорил? — повторил он медленно, делая ударение на каждом слове.

Он разжал, наконец, пальцы, и я испуганно вздрогнула, словно очнулась от оцепенения, и вскинула голову. Всего какое-то мгновение, но я успела поймать купающийся в горечи космос его глаз, и мне хватил этого, чтобы понять...

— Но ты же бросил меня! — испуганно закричала я, потому что прямо сейчас все логические структуры мироздания в моей голове рассыпались и летели в тартарары.

— Я сказал тогда, что не могу больше быть с тобой, тэнши. Но никогда не говорил, что не люблю тебя. Понимаешь разницу?

— Я не верю тебе! — прошептала я, пытаясь наощупь найти сзади качели. Качели нашлись, и я плюхнулась на них не глядя, стараясь изо всех сил сохранять равновесие и не кувырнуться в лужу. — Не верю! И не понимаю...

Кадзэ-но ками усмехнулся своим обычным коротким саркастическим смешком, и присел на корточки возле меня. Дождь не прекращался ни на минуту, и он уже успел основательно промокнуть, с взъерошенных остриженных рыжеватых прядок стекала вода. Солнечный зонтик унесло порывом ветра на клумбу, и он лежал там сейчас, перевёрнутый и раскрытый, собирая дождевую воду. Серый свет этого странного дня потихоньку сгущался, наступали воспетые в поэзии "мрачные осенние сумерки".

"Это сон! — промелькнуло у меня в голове. — С самого утра, когда Момотаро опрокинула мою сакуру... должно быть, я наплакалась тогда и уснула... Скоро Хикари-но ками разбудит меня и скажет, что ужин готов, а потом я, как всегда, перемою всю посуду, и мы переберёмся на диван и будем остаток вечера молча слушать "Битлз", укрывшись одним пледом. А потом я пойду спать, а Коо-чан включит тихонько свой любимый спортивный канал, достанет из холодильника пиво, и полночи будет пялить глаза в какой-нибудь дурацкий чемпионат..."

— Но я не хочу просыпаться! — сказала я твёрдо, глядя прямо в космические зрачки моей сладкой грёзе.

— А ты и не спишь, Саку-чан, - отозвалась грёза немного грустно, задумчиво подперев кулаком щёку. — Но мне бы хотелось, чтобы всё это оказалось только лишь сном...

Некоторое время мы сидели молча, послушно погружаясь вместе со всем остальным городом в мокрую ночь.

— Пошли-ка! — сказал, наконец, Кадзэ-но ками, поднимаясь на ноги. — Особенных удобств не обещаю, но надо хотя бы высушить одежду.

С той минуты, когда я решила, что сплю, реальность мира сновидений и в самом деле начала поразительным образом напоминать сон...

***

...Крепко и властно сжимая мой локоть, Кадзэ-но ками почти галопом протащил меня через весь парк, оказавшийся по счастью совсем небольшим. Напротив парка, на противоположной стороне улицы, виднелась какая-то стройка — во всяком случае, в темноте я более или менее смогла разглядеть только конструкции, напоминающие строительные леса. Ками не раздумывая двинулся прямо туда. Мы довольно долго кружили вокруг синего бетонного забора, ища, по-видимому, одному ему ведомый проход, в конце концов он буквально затолкал меня в узкую щель между блоками, без особых усилий просочился следом, и опять потащил галопом по кучам строительного мусора и застывшего раствора.

— Не переломай тут ноги, дурында! — отнюдь не заботливо бросил ками через плечо, после того, как я раз десять чуть не растянулась в темноте, запинаясь то о забытые доски, то о кучу щебня, то о торчащий из земли кусок арматуры и прочие строительные "сюрпризы".

— К-куда м-мы идём? — спросила я, задыхаясь от быстрой ходьбы и стуча зубами от холода. С наступлением темноты дождь наконец-то понемногу сошёл на нет, но на смену ему поднялся пронизывающий ветер, и промокшая одежда мигом стала тяжёлой и обжигающе-ледяной, казалось, что она буквально вмерзает в кожу. И даже столь шустрый темп перемещения, в общем-то, не спасал.

— Очень советую не тратить силы на глупую болтовню, и вместо этого резвее перебирать ножонками! — прошипел Кадзэ-но ками не останавливаясь, продолжая тащить меня вперёд, ухватив за локоть.

И поскольку я как никто другой знала, что спорить с ним бесполезно, дальнейший путь мы проделали в молчании, разумеется, если не считать коротких ёмких ругательств, ворохом высыпавшихся из сурового ками всякий раз, когда я обо что-нибудь спотыкалась.

"Надо же, как он злится!" — думала я почти с восторгом и умилением, одновременно поражаясь тому, что после всего случившегося со мной сегодня, у меня ещё хватает сил чему-то радоваться и одновременно ничему не удивляться. Да если б только утром мне кто-нибудь сказал, что несколько часов спустя Кадзэ-но ками собственной персоной снова будет брюзжать и ворчать на меня!.. Он всегда злится, когда чувствует, что переполненное сердце вот-вот выплеснется из груди, и он боится, да, страшно боится расплескаться прилюдно, и поэтому начинает фырчать и топать ногами, чтобы распугать всех вокруг, обеспечивая себя безопасным пространством для свободного выхода чувств. А вот сейчас он боится меня, не хочет, чтобы я видела, как брызжет во все стороны его сердце, и бесится, дико раздражается, потому что знает, что я никуда не уйду, не в этот раз! И, как водится, стоило только моим мыслям нащупать верное направление, как ответы на казавшиеся неразрешимыми до сих пор вопросы посыпались сами собой. О, Небо, ведь всё же было просто, настолько просто! Это неожиданное сухое изгнание без объяснений, это демонстративное желание не сталкиваться со мной, пока ещё я жила в храме, и его поведение на празднике в ночь Равноденствия, и даже то, что он ни разу не позвонил, как и бесконечные его ругательства, и эти вечные дымящие сигареты, за которыми он прячется, когда чем-то обеспокоен... Всё это, в сущности, имело одну и ту же основу: Повелитель Ветров гнал возможных свидетелей от своего расплёскивающегося сердца!

Тем временем мы обогнули строящееся здание и нырнули с торца внутрь чёрного проёма, над которым тускло поблёскивала закрашенная зелёной краской лампочка. Ками несколько раз чиркнул зажигалкой, прежде чем отыскал в темноте лестницу. Почти на ощупь мы преодолели два пролёта, выбрались через окно на строительные леса и перебежали по ним на другую сторону дома (сюда долетал свет прожекторов от ворот, поэтому почти начисто отсутствовал риск переломать себе ноги или свернуть шею), вновь нырнули в такой же тёмный проём с зелёной лампочкой, на сей раз спустились вниз на два пролёта по другой лестнице, и очутились перед ржавой железной дверью, насколько я сумела разглядеть в постоянно гаснущем крошечном пламени зажигалки. Заскрежетал поворачивающийся ключ, визгливо скрипнули петли, и практически в ту же секунду вспыхнул больно резанувший глаза яркий оранжевый свет.

— Добро пожаловать в другое измерение, тэнши! — буркнул Повелитель Ветров, быстро затащил меня внутрь и захлопнул дверь.

Это была даже не квартирка, а просто комната, с отдельным входом и без окна. Небрежно застланная узкая кровать, низкий столик, заваленный всяким хламом, четыре сложенных стопкой дзабутона в углу, а в другом углу — гордо отсвечивающий боками новенький хромированный электрический чайник, видавший виды облезлый радиатор, притулившийся у стены, — вот, собственно, и вся обстановка.

Пока я, растеряно хлопая глазами, оглядывалась кругом, Кадзэ-но ками скинул на пол мокрую куртку, придвинул радиатор поближе к кровати, откопал на столе пепельницу и блаженно закурил, откинувшись назад в беспорядочно наваленные подушки.

— Тебе особое приглашение нужно? — поинтересовался он недовольно после нескольких глубоких затяжек, видя, что я всё ещё продолжаю растерянно стоять у порога. — Раздевайся, дурында, и марш сюда!

Я медленно стянула мокрый плащ и начала озираться в поисках хоть какого-нибудь крючочка или гвоздя. Но, похоже, здесь этого добра не водилось, поэтому я последовала примеру сурового ками и расстелила плащ прямо на полу, поближе к радиатору.

— Никакой горячей ванны тут нет, еды тоже, — сообщил Кадзэ-но ками, разглядывая уплывавшую в потолок струйку дыма. — В общем-то я сразу предупредил, что удобств не будет, так что... Зато есть обогреватель и пледы, и ещё, если братишки в прошлый раз не выдули всю воду, могу организовать чай.

— Хорошо, — отозвалась я тихо, осторожно присаживаясь рядом с ним на кровать. — Где это мы?..

— А нигде, — ответил ками, раздавив в пепельнице окурок. — Говорю же: другое измерение. Этого места вообще не существует ни в отражённой реальности, ни вообще в какой-либо реальности, Саку-чан.

— Но ведь это и не иллюзия, верно?

— Верно, детка, не иллюзия. Сквозная дырка в реальности, и мы тут с тобой сейчас болтаемся, как два... а, неважно! Магии здесь вообще нет, сны не снятся и радиоволны не проникают. Удобное местечко, и хорошо, что я вовремя вспомнил о нём... Между прочим, я кажется ясно велел тебе раздеваться!

— Ну так я же вроде... или мне всё надо снять?

— Всё, что мокрое. А мокрое у тебя всё. Хотя, если есть желание сдохнуть от воспаления лёгких — валяй, не раздевайся! Ты столько времени моталась сегодня под дождём, что тебя быстренько скрутит, Суй-чан со своей исцеляющей силой не успеет даже до Токио доехать.

— Вообще-то, мысль совсем не плоха... — насупилась я, на всякий случай отодвигаясь подальше. Разумеется, это меня нисколько не спасло, и несколько минут спустя я уже обиженно сопела на кровати, закутанная в одеяло, потихонечку растирая горевшую кожу в тех местах, где пятерни Повелителя Ветров обошлись со мной суровее всего. Он же, не переставая крыть последними словами всю мою родню вплоть до шестого колена, раскладывал вокруг радиатора мокрую одежду, из которой перед этим буквально меня вытряхнул.

— Однажды я уже сказал, что лучше сам сверну тебе шею, если ты вдруг заторопишься на тот свет, — проговорил он вдруг неожиданно ровно и спокойно, закончив возиться с одеждой и вновь выуживая из кармана сигареты.

— Только это было очень давно, ками... Практически в прошлой жизни, - ответила я, не глядя на него и улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы собственным воспоминаниям. — Меня тогда мучили кошмары Великой Бездны и... ах, какая же это, оказывается, ерунда! Какая ерунда, по сравнению с кошмаром отражённой реальности, где тебя нет со мной...

— Идиотка! Если бы ты осознавала как следует, что такое Великая Бездна, ты бы сама себе сейчас откусила свой глупый язык за такие сравнения!

— Да, возможно, — горько усмехнулась я, натягивая одеяло на голову. — Зато я как следует осознаю, насколько сильно тебя... я тобой... болею, и совершенно не представляю, как буду жить дальше после того, что ты сказал мне там, на детской площадке...

Кадзэ-но ками докурил, задвинул под кровать пепельницу, и лёг рядом, обнимая меня поверх одеяла.

— А как бы ты жила после того, что сказал тебе сегодня Коо-чан, тэнши? — спросил он хрипло, и я всем своим существом поняла: всё, вот сейчас уже он не может больше сдерживаться, ещё чуть-чуть, и меня зальёт с головой его переполненное сердце! И мне стало страшно, когда я почувствовала, как он дрожит, обнимая меня.

— Не знаю, — прошептала я, пытаясь выбраться из-под одеяла, чтобы заглянуть в ледяной Космос и — о, как хорошо я это тогда представляла! — неотвратимо, насмерть отравиться его горечью. Но Кадзэ-но ками, по-видимому, легко разгадал этот манёвр, и продолжал крепко сжимать меня в объятиях вместе с одеялом.

— Коо-чан, конечно же, пытался был благородным, но он не знает твоё сердце, как знаю его я, поэтому и отпустил тебя одну в дождь. Когда он позвонил в храм и обо всём рассказал, тебя не было уже часа два, и когда ни я, ни Суй-чан, ни братья не смогли открыть "дверцу" в твоё сознание... Ты знаешь, что чаще всего это происходит с теми, кто умер, тэнши? Если, конечно, сознание не блокируют специально, но откуда бы у такой бестолковой дурочки такая сила и такие знания?.. Ты можешь понять, что я тогда почувствовал?

Наверное, он не ждал от меня ответа, но я ответила:

— Да, ками, я понимаю. Кошмар отражённой реальности, в которой меня больше нет.

— Если ты сейчас же не заткнёшься, я сделаю этот кошмар реальностью для всех твоих реальностей! — пообещал он сквозь зубы, и сжал меня так, что заныли все кости, и заныли отнюдь не сладко.

— Прости!.. — пискнула я и разревелась в одеяле, потому что сил сдерживаться больше не осталось.

Но, как ни странно, быстро успокоилась, и спросила:

— Значит, ты нашёл меня с помощью единорожьего черепа, да?

— Да, и большая удача, что такая бестолочь, как ты, не потеряла его где-нибудь по дороге, — глухо, но уже беззлобно отозвался Кадзэ-но ками. — Пришлось помучиться, устанавливая связь с таким мало пригодным предметом, а потом ещё носиться за тобой следом по всем этим грёбаным улицам, переулкам, пустырям... Когда-нибудь я покажу тебе на карте твой маршрут и заставлю ещё раз пройтись по нему! Пришлось даже бросить "единорога" на парковке в нескольких кварталах отсюда, потому что Саку-чан у нас, как оказалось, не признаёт прямых путей.

— Прости... — повторила я.

— Ты заткнёшься, наконец, или тебя всё-таки выдрать? Думаю, за свой побег ты ещё хорошенько получишь и от Первосвященников, и от Суй-чана, так что прибереги свои извинения для них, а меня благодари, что не убил тебя сразу, когда нашёл!

Ками неожиданно замолчал и сердито засопел мне в макушку. Я кое-как извернулась и сумела вытащить из-под плотного одеяльного кокона руку, чтобы погладить его. Мне давно уже нестерпимо хотелось гладить его.

— У тебя свитер влажный, — сообщила я ему хриплым ласковым полушёпотом, — и джинсы, наверняка, тоже... Почему ты сам не раздеваешься?

— Ну нет уж! — фыркнул ками, пытаясь одной рукой запихнуть мою руку обратно под одеяло. — Хватит и того, что ты тут валяешься практически голышом. Мне потом неудобно будет перед Коо-чаном, если что случится...

— Ах да, конечно же, как я могла забыть! - не удержалась я от сарказма, хотя прекрасно понимала, что, во-первых, мне сейчас влетит, а во-вторых, что сарказм был тут совсем неуместен. — Нехорошо пользоваться вещью, которую ты уже подарил. Хикари-но ками, понятное дело, расстроиться, и...

— Слушай, дурочка, не провоцируй меня, иначе я в самом деле разденусь! — прорычал он, наваливаясь сверху и подминая меня под себя. — И будет совсем уж нехорошо, если я таки воспользуюсь подаренной "вещью" и верну её потом Коо-чану в непригодном для дальнейшего употребления виде!

Я отчаянно завозилась, силясь сбросить его, и хотя суровый ками был тощим, и поэтому совершенно не тяжёлым, у меня ничего не вышло ни с первой, ни со второй, ни даже с третьей попытки.

— Хикари-но ками совершенно всё равно, в каком я буду виде, — пропыхтела я, задыхаясь (мне отчаянно не хватало воздуха в этом чёртовом одеяле), — потому что я туда больше не вернусь! Слышишь, ками? Дари меня кому хочешь, отрекайся хоть каждый день — с этого дня ты больше не отделаешься от меня так легко! Мне кажется, по дороге сюда я сумела кое-что в тебе понять...

— Да ты что! — рявкнул Повелитель Ветров, одним махом выдернул меня из-под одеяла и, хорошенько встряхнув, впечатал в кровать так, что у меня клацнули челюсти. Он навис надо мной, грозно буравя потемневшими (да куда уж больше-то!) глазами, и я наконец-то смогла увидеть взрывающийся яростью и обильно истекающий горечью Космос его зрачков.

— Послушай меня, идиотка! — процедил он жутким (до дрожи жутким!) леденящим тоном. — Не смей больше никогда — слышала? — ни-ког-да говорить подобных вещей. Поняла ты что-то или нет — держи свои открытия при себе и делай то, что от тебя ждут! Ты вернёшься сегодня к Хикари-но ками, как только высохнет твоё грёбаное шмотьё, и будешь с ним послушной и ласковой, без этих твоих чёртовых закидонов "люблю - не люблю", ты меня хорошо поняла?.. Да, если тебе так больше нравится, я именно что ПОДАРИЛ тебя Коо-чану, и у меня были причины, чтобы так поступить.

Всё же, видимо, лишком долго пробыла я любимой женщиной Кадзэ-но ками, настолько долго, что напрочь забыла, каким ужасающим он может быть, если по-настоящему разозлится. Но сейчас меня парализовало вовсе не от страха, нет... Его глаза обдали меня такой едкой, неизбывной горечью, что я полностью перестала осознавать себя, растворилась и канула вместе со своей болью на дно его зрачков. Ками будто что-то прочитал в моём взгляде. Он замер на секунду, потом нервно облизал губы и снова заговорил:

— Вот ты так носишься со своими переживаниями, упрекаешь меня, пытаешься рассказать, как тебе было больно... А закрой-ка на минутку свои вытаращенные глазки и попробуй представь... каково это — отрывать от сердца кусок и дарить его кому-то! Ты такая несчастненькая, потерянная и раненая, захлопнулась в себе и пошла переваривать свою боль под тёплый бок нового хозяина, я же тем временем тащил на себе не только свои, но и твои страдания, потому что сам, чёрт тебя дери, был их причиной! Представь-ка, каково это увидеть, когда любимые глазки, всегда так ярко сиявшие даже в кромешном мраке, в считанные мгновения перегорают и подёргиваются серым пеплом всего лишь от нескольких твоих слов... и каково это... пережить...

Голос Кадзэ-но ками постепенно становился тише и мягче, его опять трясло, трясло сильно, как в ознобе, но он, казалось, не замечал этого. Я лежала под ним тихо-тихо, как мёртвая, и даже, по-моему, не дышала, не моргала, только лежала и смотрела в самое сердце Космоса, беззвучно захлёбываясь лившимся сверху потоком горечи вперемешку с любовью. Он продолжил, потому что, казалось, уже и не мог остановится, пока не выговорит всё до конца:

— И вот, чтобы только не растравлять понапрасну твои раны ложной надеждой, я не мог даже лишний раз взглянуть на тебя, хотя и страшно, почти до бреда подчас, скучал... И то, что ты приняла за презрение... — знаю, потому что первосвященники не раз пытались поговорить со мной об этом, — в общем, ты напрасно беспокоилась, тэнши: я же изучил уже твоё глупое сердце настолько, что тебе при всём желании нечем будет ни удивить, ни тем более разочаровать меня, и не будь ты такой зацикленной дурой, поняла бы это сразу...

Ками говорил всё тише и тише, словно бы теряя с голосом силы, и постепенно совсем перешёл на шёпот. Одновременно всё его тело так же потихоньку обмякало, в конце концов он просто лёг на меня, прижавшись щетинистой щекой к моей щеке, и зашептал прямо в ухо, перебирая рукой волосы:

— В первое время после того, как ты перебралась в Токио, я ревновал особенно дико. Знаешь, хотя Коо-чан мне гораздо больше, чем друг, и я всегда безоговорочно могу отдать ему самое дорогое, но вот отдать тебя оказалось необычайно трудно. Даже ему... Я никогда не интересовался, как вы живёте, и, в общем-то, никто и не стремился мне об этом рассказать, но хорошо зная вас обоих, я предполагал, что вы там быстро... ну... поладили друг с другом... Да и в ночь Равноденствия вы же тогда вместе пришли. Ещё потом и сидели рядышком, воркуя как голубки... Знаешь, я, насколько помню, был тогда не очень-то вежлив, но в ту ночь мне действительно не хотелось смотреть на тебя. Не хотел случайно встретиться с тобой глазами... боялся вместо серого пепла увидеть там грёбаный звёздный свет, если ты понимаешь, о чём я...Но когда ты напилась и вдруг уставилась на меня, не отрываясь, как приклеенная... и я тоже уже был изрядно пьян, поэтому не успел отвести вовремя глаза... и никакого, даже малюсенького, намёка на свет не заметил... Как бы так сказать... мне стало досадно, понимаешь? И потом, когда Коо-чан увёл тебя спать и ВЕРНУЛСЯ, как ни в чём не бывало, к нам... Я тогда улучшил момент и под благовидным предлогом пошёл проверить, где тебя положили. И если бы ты спала в его постели, я, честное слово, ушёл бы почти счастливым, но ты спала в Правом крыле, да ещё и ревела во сне в три ручья...

Я и сейчас уже ревела в три ручья, обхватив его руками так крепко, словно боялась провалиться сквозь кровать.

— Я знала, знала, что это ты тогда принёс те лепестки! — шептала я исступлённо, давясь слезами и покрывая быстрыми поцелуями его намокшее лицо. — Я тебя почувствовала во сне! Ты снился мне, и я знала, что ты рядом, близко-близко! От тебя пахло выпивкой и табаком, и ты держал меня тогда за руку — у тебя были зажаты лепестки в ладони, и они просыпались, когда ты уходил, верно?

— Да, тэнши, да! Да! — задыхаясь твердил он, добираясь, наконец, до моих губ.

— А я их сохранила! Все-все, до единого!.. Ох, ками, я так скучала по тебе... всё это время... так скучала... невозможно... просто невозможно же!..

У Повелителя Ветров, разумеется, не ушло много времени на то, чтобы тут же окончательно выпутать меня из одеяла и всесторонне продемонстрировать, как скучал всё это время он. Здесь, в этом странном месте, где не было магии и не снились сны, мы могли любить друг друга на равных, потому что здесь также не существовало ни могущества ками, ни ничтожности тэнши, и Вселенная, потревоженная слиянием вечного с бренным, не раскачивалась вокруг нас, угрожая в любой момент развалиться на куски, как это было в самый первый раз нашего взаимопознания. И вот так вот, будучи временно отрезанными от всех остальных миров, замыкаясь друг в друге, и разделённые надвое какой-то неизвестной мне, но, по всей вероятности, очень существенной "необходимостью", мы любили друг друга на этой неуютной узкой кровати, как, наверное, никогда ещё не любили до сих пор. Не знаю, сколько прошло времени, и шло ли оно вообще. Мы любили до тех пор, пока оставались силы, и остановились только тогда, когда поначалу порывистые и мощные движения, сотрясавшие нас, плавно угасли до тихой пульсации, до лёгкого трепета. И тогда мы оба одновременно канули в тот самый сон этого странного места — в сон без сновидений...

***

...Не знаю, сколько времени мы спали, да и было ли вообще в этом странном месте что-либо, похожее на время, но я проснулась с ноющей головной болью, и тут же почувствовала, как нестерпимо жарко, почти горячо, стало в комнате. Собственное тело по ощущениям напомнило мне тушку медузы, когда я медленно-медленно сползала с кровати, чтобы выключить радиатор. Пощупав разложенную вокруг одежду, и удостоверившись, что она не стала заметно суше, я поползла на четвереньках к хромированному чайнику, в надежде отыскать в нём воду. Естественно, воды там не оказалось. Я выругалась тихонечко, очень тихонечко, но тут же услышала за спиной короткий ехидный смешок, сопровождаемый щелчком зажигалки.

— Кхя-кхя, придётся тебе потерпеть, детка! Видимо, в прошлый раз братишки-первосвященники неплохо тут посидели, раз не оставили ни глоточка воды, хотя на них это обычно и не похоже, — весело сказал Кадзэ-но ками, когда я обернулась на звук.

— Жаль... — пробормотала я тускло в ответ. — Пить очень хочется...

— Не думай об этом, и скоро всё пройдёт, — заверил ками, выдыхая дым в потолок.

Вздохнув, я вернулась обратно к расстеленной на полу одежде и задумчиво начала перекладывать её с места на место. Кадзэ-но ками продолжал молча курить, разглядывая потолок.

— И что... теперь, ками? — наконец осмелилась я произнести вслух не дававший мне покоя вопрос.

— Ничего, детка, — отозвался ками после некоторого молчания. — Ты вернёшься к Коо-чану.

— Шутишь? После всего... этого? Ты думаешь, я смогу?

— Сможешь. Ещё как сможешь. Если уж я могу тебя снова отпустить... Впрочем, теперь-то мы расстаёмся не насовсем. Мне казалось раньше, что разом оборвать все ниточки будет легче, но сейчас я понял, что это тянет за собой отчаяние, которое только усугубляет боль... Запомни, дурында моя, рано или поздно, когда сложившиеся обстоятельства целиком исчерпают себя, я приду за тобой. Слышала? А до тех пор буду время от времени навещать тебя, тем более, что Коо-чан навряд ли этому воспротивится... Такой уж у нас Коо-чан, да...

— Почему ты думаешь, что он не станет противиться? — спросила я, поднимая глаза.

— Увидишь! — загадочно усмехнулся Кадзэ-но ками, прикуривая очередную (я уже сбилась со счёта какую) сигарету, продолжая сверлить глазами потолок. Табачный дым неподвижно висел густыми клубами по углам непроветривающейся комнаты, и у меня постепенно начали слезиться глаза и неприятно засаднило в пересохшем горле.

— Ты... обещаешь мне? — спросила я, разложив на коленях мокрый плащ и теребя пальцами пуговицу. — Если я... потерплю сейчас, ты обещаешь, что потом... мы... снова?..

— Ты, наверное, слышала когда-то от Мидзу-но ками про сокрушающую силу любви, детка? — спросил он, и я уловила едва заметную горькую иронию в его голосе. — Считай, что ты меня сокрушила. Своим глупым сердцем и бараньим упорством. И то и другое я теперь не отдам Коо-чану ни за какие коврижки, буду бережно хранить до тех пор, пока ты не сможешь за ними вернуться. А ты обязательно вернёшься — ведь это же две основополагающие составляющие твоей сущности, как-никак! Ты поняла, меня тэнши? Я забираю с собой то, что делало тебя моим цветочком, до тех пор, пока мы снова не сможем быть вместе.

— Да, — прошептала я, низко-низко склонившись над плащом. В некотором роде, это было больше, чем обещание.

Мы молчали ещё некоторое время, занятые каждый своими мыслями.

— Скажи хотя бы, чего ради, ками? — нарушила я тишину ещё одним не дававшим покоя вопросом. — Ведь есть же какая-то причина? Я должна знать...

— Причина-то есть, — со вздохом ответил ками, сминая пустую пачку и отправляя её прямиком в угол с чайником, — но не думаю, что стоит тебе про неё рассказывать. Чем меньше ты будешь знать, тем меньше глупостей сможешь наделать.

— ...И вообще, ты когда-то говорил, что свой Путь я должна всегда выбирать сама, — пробормотала я откладывая в сторону плащ, но тут же машинально принимаясь выдёргивать торчащие ворсинки на рукаве кофточки.

Ками снова саркастически усмехнулся, и, свесившись с кровати, начал методично рыться в карманах валявшейся на полу куртки — видимо, надеялся найти ещё одну пачку. Проверив каждый карман раза по три, и повторив тот же манёвр с джинсами, но так и не найдя искомого, он коротко ругнулся и начал одеваться.

— Сейчас речь идёт не о ТВОЁМ Пути, тэнши, так что можешь раз и навсегда выбросить это из головы! — проворчал он, пощупав непросохшую штанину и недовольно морщась. — Чтобы тебе было проще, можешь расценивать Коо-чана как своё служение.

— Служение ТЕБЕ? — перебила я, моментально встрепенувшись.

— Дура ты, — заключил Кадзэ-но ками, пододвигая ногой поближе ко мне мои недосушенные вещи, и знаками показывая, чтобы я тоже быстрее одевалась. — У меня же нет больше тэнши: я отрёкся от тебя в присутствии четырёх свидетелей. Но, коли уж ты теперь у нас официально состоишь при храме, твоё служение может быть определено любым из нас. Я определил тебя к Коо-чану, возражающих не было — так что вперёд, детка, расправляй свои дохлые крылышки и лети уже, пока они совсем не атрофировались.

Я резко развернулась и вцепилась обеими руками в мокрые джинсы, уткнувшись лицом в его колени.

— Ну-ну, цветочек мой, всё будет хорошо, — прошептал он ласково, и тихонько погладил меня по плечу...

***

— Чёрт, надо было, конечно, одежду-то досушить... — пробормотал Кадзэ-но ками, когда мы выбрались наружу и оба затряслись от холода на пронизывающем ветру. — Но без сигарет я не смог бы долго поддерживать стабильность этой "дырки", уж извини...

Я молча кивнула, плетясь следом за ним к освещённому прожекторами выходу со стройки. То, что сигареты у Повелителя Ветров отнюдь не простые, я догадалась уже давно, поэтому, собственно, никогда активно не протестовала, оказываясь в самом эпицентре вонючего табачного облака, хотя, как уже неоднократно говорила, обычно на дух не переношу, когда кто-то курит рядом.

— Молчишь? — удивлённо бросил ками через плечо. — Странно это, что из Саку-чан вдруг не сыплются ворохом вопросы... Неужели так сильно замёрзла, а?

— Н-нормально... всё, - отозвалась я, стуча зубами. — Так она не стабильна?

— А, вот теперь я и сам вижу, что всё нормально! Слышала наверняка от Мидзу-но ками, что миры текут, как реки? Где-то сливаются, где-то разливаются, образуют пороги, впадают один в другой... Так вот, дырки в реальности, подобные той, — это как пузырьки воздуха, образованные сильным течением. Другими словами, чтобы выйти в том же месте, в котором зашёл, нужны кое-какие усилия, а магии, как я уже говорил, там нет... Сейчас уже того входа, которым мы воспользовались сегодня, нет, и чтобы снова открыть эту "дырку", придётся ловить её в совершенно в другом месте, понятно?

— Д-да.

— Может быть, когда-нибудь я научу тебя чувствовать и открывать такие места, тэнши. Но не раньше, чем Коо-чан вколотит в тебя хотя бы немножечко функционирующих мозгов, кхя-кхя-кхя! О, мы уже почти дошли, совсем немного осталось!

Выбравшись со стройки через самую заурядную калитку в решётчатых воротах, которую, к моему удивлению не то что не охраняли, а даже и не заперли на ночь, и пройдя немного вдоль уже знакомого синего забора, мы пересекли наискосок аллею и вышли в тихий переулок с невысокими домами и закрытыми по причине позднего времени мелкими магазинчиками в нижних этажах.

— Вот туда! — махнул рукой Кадзэ-но ками, указывая направление, и вскоре переулок сделал плавный поворот и вывел нас на уже куда более широкую и оживлённую улицу.

— Сейчас поймаю такси, — сказал ками, нахмурившись, — и не приведи Небо тебе рыпнуться выйти где-нибудь, не доехав до "Берлоги"! Ты поняла?

— Да, — пискнула я в полнейшем отчаянии, привычно втягивая голову в плечи, как нашкодившая кошка.

— Надеюсь, — проворчал он, и снова полез было искать по карманам сигареты, потом вспомнил, что их там нет, и мрачно чертыхнулся. — Я позвоню тебе... скоро. Да, обязательно позвоню. И, разумеется, мы увидимся послезавтра в храме во время праздника, но не думаю, что нам имеет смысл разговаривать там больше необходимого... Ладно... Привет Коо-чану от меня можешь не передавать, а в остальном... будь умницей, да, тэнши?

Я кивнула, чувствуя, что вот-вот расплачусь...

Он не поехал со мной. Затолкал в машину, назвал водителю адрес и тут же расплатился, оставив, судя по всему, очень приличную сумму в задаток, на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Мы ехали довольно долго, всё время поворачивая то направо, то налево, переезжая мосты и виадуки, железнодорожные пути и большие развязки. Таксист, по всей видимости, решил, что женщина европейской внешности не может знать японского по определению, поэтому только широко улыбался в зеркало заднего обзора и кивал головой, словно желая показать, что всё хорошо, всё идёт, как надо, он отлично знает дорогу и в целости и невредимости домчит меня, куда нужно. Я вяло улыбалась и кивала в ответ, чтобы только не показаться грубиянкой, но в душе изо всех сил желала, чтобы мы уже поскорее приехали — меня до чёртиков раздражало это расплывшееся осклабившееся лицо, к тому же ноющая с самого момента пробуждения в "дырке" голова разболелась вдруг так сильно, что у меня начало звенеть в ушах и противно затошнило.

Когда я увидела из окна отъезжавшего такси удалявшуюся ссутуленную спину Кадзэ-но ками, то могла бы поклясться, что моё сердце замерло и больше никогда не будет биться снова. Разумеется, мне совершенно не хотелось сейчас видеть ни "Берлогу отшельника", ни её хозяина... как бы плохо это ни было по отношению к добросердечному Хикари-но ками, после того, как он столько времени терпеливо нянчился со мной. Думаю, даже теперь, он непременно бы понял меня, если б только не эта непонятная "необходимость", связавшая нас прихотью Повелителя Ветров... Ради любви к нему я, конечно, вытерплю всё, и даже Коо-чана, — вот с такими мыслями я села в такси, собрав всю свою выдержку, чтобы не разреветься на глазах у водителя... Но, странное дело, чем ближе мы подъезжали к "Берлоге", тем больше оттаивало моё сердце, и меня начали одолевать совершенно другие мысли... "Коо-чан, наверное, тоже волновался сегодня... Сколько же меня не было?.. Интересно, он хоть поел? И купил ли рыбки для Момотаро, или же рыжеухая ляжет сегодня спать голодная? Она, паразитка, конечно, вполне это заслужила, но всё же... Как там, кстати, чувствует себя моя малышка-сакура? Ками хотя бы догадался полить её, или она так и стоит с утра, бедняжка, в салатнике на кухне?.. Ох, как же раскалывается голова! Быстрее бы мы уже приехали... быстрее... быстрее... Попасть ДОМОЙ... Быстрее!" - взывала я к Мирозданию, нетерпеливо теребя пальцами ключи от "Берлоги".


...Хикари-но ками сидел прямо в прихожей, на полу под вешалкой, на том самом месте, где обычно всегда дожидалась моего возвращения домой Момотаро. Тусклый свет настольной лампы в гостиной просачивался через полуоткрытую дверь, выхватывая из темноты его сложенные на груди руки. Он не пошевелился и даже не вздрогнул, когда я обессиленно привалилась лопатками к входной двери, и неожиданно громкий щелчок захлопнувшегося замка разорвал неспешно колыхавшуюся между нами густую тишину. В темноте я не могла толком разглядеть его лицо, ками сидел неподвижно, ссутулившись, откинув назад голову, казалось, что он крепко спит, и было вообще не понятно, дышит ли он.

Продолжая прижиматься спиной к двери, я нервно покусывала пересохшие губы, не решаясь ни заговорить, ни пошевелиться. Глаза постепенно привыкали к темноте, и черты лица застывшего на полу Хикари-но ками понемногу начали проступать всё яснее и яснее. Спустя минуту или две я уже сумела разглядеть, что глаза его были открыты и ресницы едва заметно подрагивали — значит, он всё-таки не спал. Не в силах двинуться с места я продолжала смотреть на него, пыталась угадать его настроение, понять, почему он сидит вот так, молча, неподвижно, почему не встаёт и не набрасывается на меня с упрёками или с вопросами, хоть с чем-нибудь. Ведь когда я уходила утром... Стоп-стоп! Неужели?! Когда я утром, как угорелая, убегала прочь из его дома, что он сказал мне? "Я буду ждать тебя здесь..." ЗДЕСЬ?! Он что же, всё это время... здесь?.. ждал меня? Всё это время... ждал?!

Нас разделяли каких-то два-три шага, но мне казалось, я летела к нему от дверей целую вечность, как в замедленной съёмке. Я даже не шла, не бежала, а именно летела, каким-то невероятным рывком бросилась вперёд, больно стукнулась об пол коленями.

— Ками! ками! — бормотала я, тряся его руками за плечи, — я пришла, слышишь? Я дома! ДОМА, ками!

Ещё дольше, ещё медленнее, чем я летела к нему, Хикари-но ками повернул голову. Его узкие, напряжённо поблёскивающие в полумраке глаза долго и пристально всматривались в моё лицо, словно пытаясь разглядеть в нём что-то давно позабытое и стёртое временем. Наконец чуть заметная улыбка тронула его губы, моментально оживив окаменевшие черты, он вдохнул поглубже, и произнёс своим обычным негромким голосом:

— С возвращением, малыш.

Я не смогла расплакаться в ответ, хотя, насколько помню, мне очень хотелось. Глаза нестерпимо жгло, как будто в них насыпали соли, комок, застрявший в груди, с каждой секундой становилось всё тяжелее переносить. Лёгкая светлая улыбка всё ещё играла на губах Хикари-но ками — я не столько видела, сколько чувствовала её, — но взгляд не теплел и напряжённые складочки на лбу всё ещё не разгладились. Я обвила руками его шею и отыскала в темноте губы — сама отыскала! — лишь затем, чтобы слегка их коснуться, не поцелуем, а скорее вздохом, и в ответ получила точно такой же, едва ощутимый, вздох. Но его рука тут же легла мне на затылок, а губы скользнули сначала на шею, потом на щёку, затем быстро переметнулись на лоб:

— Э-э, Саку-чан, да ты горишь вся! — ахнул он, для верности потрогав мой лоб ещё и тыльной стороной ладони.

— Ну да... наверное... — вяло согласилась я. Теперь, во всяком случае, понятно, почему так разболелась голова в такси. А ками уже стаскивал с меня до сих пор непросохший плащ.

— Милосердное Небо, да на тебе же вся одежда сырая! — проворчал он, пощупав рукав моей кофточки. — И ты ходила так по улице?

— Это ничего, — постаралась я улыбнуться и побыстрее поймала его руку, потому что он уже вознамерился начать снимать с меня ботинки. — Подожди-подожди, всё равно я уже заболела... Мне нужно рассказать тебе... Я встретилась сегодня с Кадзэ-но ками... мы поговорили, а потом... я была с ним, понимаешь? Коо-чан...

— Я понял, — ответил он тихо. — Помолчи и не хватай меня за руки, пожалуйста. Что бы там ни было, а мокрую обувь надо всё-таки снять...

— Подожди... Ну подожди, Коо-чан! Ты знал, что Кадзэ-но ками продолжал любить меня всё это время? Отвечай! Знал?

Вот теперь, наконец, я явственно почувствовала, как все сопутствующие проявления сильной лихорадки одним махом выплыли наружу: меня знобило и ломало, а голова просто разрывалась от боли, хотелось как можно скорее добраться до постели и уснуть, но нужно было удостовериться... Он прождал меня целый день... Нет, непременно нужно было удостовериться, что ничего из сегодняшнего дня мне не приснилось!

Ками понял, что я не успокоюсь, поэтому ответил, вздохнув и опустив глаза:

— Да нет, наверняка не знал, Саку-чан... Но предполагал.

— Предполагал и всё равно согласился забрать меня?... Это "надо", о котором всё твердил Кадзэ-но ками... тебе оно действительно так сильно НАДО?

— Не мне.

— Ну, тогда получается... мне?

— И не тебе. Рано или поздно, нам с тобой всё равно бы предоставился случай решить все наши вопросы между собой, и, скорее всего, предшествующие этому обстоятельства были бы куда более благоприятными, чем сейчас. И Фуу-кун прекрасно это понимал, можешь не сомневаться. Я не знаю, что тогда творилось у него в голове, во всяком случае, свои планы он со мной не обсуждал, но думаю, у него была какая-то важная — очень-очень важная, тэнши — причина, чтобы действовать настолько прямолинейно и безжалостно. Подозреваю, что он хотел выцарапать у Судьбы какую-то возможность... за возможности всегда приходится платить, Кадзэ-но ками заплатил авансом. Но сейчас, независимо от того, знаем ли мы побудившую его причину или нет, наше с тобой дело — продолжать следовать своей собственной необходимости. Это единственный путь помочь Фуу-куну осуществить задуманное. И будет совсем нехорошо, если ты свалишься больная накануне праздника, а ведь всё к этому и идёт.

Ками снова предпринял было попытку разуть меня, но я опять вцепилась в него и замотала головой, от чего звон в ушах перешёл в ультразвук и в глазах тут же заплясали тошнотворно-яркие всполохи.

— Подожди, это не всё ещё... Утром я сказала, что готова идти к тебе, помнишь?.. Мне хотелось попробовать, потому что тогда я поняла, что ничего нельзя вернуть, понимаешь? Но с утра случилось столько всего... Получается ведь, что мне и не нужно ничего возвращать, ведь я ничего не теряла... И теперь я просто не знаю, смогу ли...

Язык плохо слушался, к тому же голос временами срывался на сиплое карканье, и я уже сама начала понимать, что сейчас не лучшее время для разговоров, но откладывать всё на потом было опасно — у меня не было уверенности, что когда отогреюсь и высплюсь, от моей первоначальной решимости хоть что-нибудь останется.

— Хм... Я в общем-то, понял, что ты хочешь сказать. В сущности, что бы ни случилось, Саку-чан, раз ты вернулась сегодня сюда — это ведь ничего не меняет. Не стоит об этом переживать, малыш. Ты вернулась, и пока что нам этого хватит.

— Да я же вернулась только потому, что ОН мне сказал, что так надо. И если когда-нибудь это "надо" перестанет меня сдерживать, я ведь тут же захочу уйти.

— Я вовсе не собираюсь удерживать тебя против воли, Саку-чан. Да и в самом деле, истинные причины, почему ты сейчас здесь, не так уж и важны... У меня есть только одно условие — оставайся всегда такой же честной. Обиды там, или ревность — ты отлично знаешь, что этим я не страдаю, но я не прощу фальшь, ни малейшей капельки фальши. Почувствую, что ты готова уйти, но по каким-то причинам молчишь, — выгоню сам.

— А разве то, что я буду жить с тобой, продолжая любить Кадзэ-но ками, — не будет фальшью? Ты считаешь, что это значит поступать честно?

— Разумеется, малыш. Я так считаю. Пойми, что ваши... кхм... взаимные чувства для меня не тайна, а наши с тобой отношения не будут тайной для Фуу-куна... Впрочем, подумаешь об этом, когда выздоровеешь, а сейчас давай-ка всё-таки уже снимем мокрые ботинки!

Я больше не в состоянии была сопротивляться, поэтому просто покорно позволила Хикари-но ками снять с меня и ботинки, и джинсы, и кофточку, отвести в спальню, упаковать в его тёплый халат, с которого предварительно была выдворена разбуженная Момотаро, и закутать в одеяло до самого носа.

— Поесть не хочешь? — спросил ками, наклоняясь ко мне, чтобы ещё раз пощупать лоб.

— Не-е... — слабенько проблеяла я, всё ещё трясясь в ознобе.

— А попить?

— Не знаю... нет, не хочу, наверное...

— Ладно, малыш, ладно, — он вздохнул и поднялся. — Поспи пока, потом я попробую что-нибудь для тебя сделать...

— Угу... — только и смогла я выдохнуть в ответ, уже откуда-то совсем издалека, из другой, беззвучной и чёрной, Вселенной...

...Ласковый мрак лихорадочного бесчувствия всколыхнулся вместе с одеялом, и я инстинктивно метнулась в сторону от прижавшегося ко мне тела.

— Тише-тише! Что ты? — услышала я удивлённый шёпот Коо-чана и открыла глаза. Точнее, сделала попытку. И хотя свет оказался выключенным, ночные огни, беспрепятственно проникавшие в спальню через незашторенное окно, так больно резали глаза, что пришлось закрыть их рукавом халата. Где-то с правой стороны, свернувшись в складках одеяла, оглушительно мурчала Момотаро, а слева, совсем-совсем близко, я чувствовала дыхание Хикари-но ками и его руку, тихонечко поглаживающую моё плечо.

— Ками, — захныкала я жалобно, - я не могу, я сегодня не в состоянии... Давай отложим это до следующего раза?

В ответ он фыркнул и натянул на меня повыше одеяло.

— Глупенькая! Пока ты не выздоровеешь, я тебя пальцем не трону! Могу поклясться... Однако же, с твоим жаром надо что-то делать, он начинает мне очень и очень не нравиться.

— Не надо, не беспокойся так, — пробормотала, вернее, проскрипела я, всеми силами стараясь, чтобы он не почувствовал в моём тоне только что испытанного несказанного облегчения. — Утром уже всё будет хорошо... Наверное...

Честно говоря, чувствовала я себя в тот момент так, что уже и не надеялась когда-нибудь это утро увидеть. В памяти тут же всплыло ехидное замечание Повелителя Ветров о перспективе быстро сдохнуть от воспаления лёгких, и я хорошенько прочувствовала всю его жутковатую правдивость. Но почему-то сейчас это было абсолютно всё равно, лишь бы меня все оставили в покое. Беззвучный ласковый мрак снова призывно заколыхался вокруг, и я уже почти нырнула в него...

— Что ты?.. Ну зачем?.. — заканючила я, почувствовав, что Хикари-но ками начал осторожно снимать с меня халат под одеялом.

— Помолчи немножко, малыш, будь умницей, — прошептал ками, крепко обнимая меня.

— Но ты же только что сказал...

— Я сказал, чтобы ты помолчала! - отрезал он строго, и я подчинилась, тем более, что сил сопротивляться у меня всё равно уже не было.

Но прежде чем успеть что-либо понять или окончательно смириться, я почувствовала, как пронзительный, холодный, ослепительно-яркий звёздный свет постепенно начинает заливать меня изнутри...

Jack of Shadows, блог «Pandemonium»

Глава 7, в которой раймирский премьер-министр продолжает спасать страну, наплевав на мнение главы государства

Читать?Непривычное безлюдье и тишина на Музейной площади – очередные приметы времени. Уж тут-то всегда толокся народ, от желающих хлебнуть культуры приезжих до праздношатающихся местных. В голову настойчиво лезла мысль о собственном идиотизме. По джунглям уже прогулялся, результат – хрен в фуражку. Куда яснее-то, сиди тихо, не отсвечивай, господин премьер.
– А пошёл ты… – Михаэль сплюнул под ноги и зло сощурился. Так и самому тронуться недолго, в собственном малодушии чудится эхо чужой воли.
Бросил взгляд на цветочные часы – апофеоз двух маний разом, магнит для туристов – и удивился: впервые за сотни лет они дали сбой и зажили бурной растительной жизнью, отказавшись выполнять прежние функции.
На правах старого приятеля кивнул Непьющим. Мраморные колоссы гнули спины под фронтоном Исторического музея, неся свою вечную службу. Некогда могучие, но слишком гордые, за что сюда и загремели.
Если дознался точно и рассчитал верно – сработает. Не нужно бить стёкла, поджигать мусорные урны, орать похабщину под окнами Шахматного кабинета или мочиться на колесо Ратхи. Лакомая приманка для сволочей вовсе не бесчинства любого сорта, а магия и жизнь. Первого в избытке, второе в наличии, но к кормушке пока никто не спешил.
В тонкостях некромантии Михаэль разбирался не лучше большинства собратьев. Но доверенные спецы подтверждали его наблюдения: что садовые паразиты, что хидирин – одной природы погань. Спятившие недобитки, привязанные к материальному миру бренными останками, – ещё куда ни шло. Прежние маруты подчинялись воле оператора и казались вполне разумными. С новыми творилась необъяснимая ерунда, будто кто-то открыл ворота в непроявленное и созывал оттуда всю дрянь, что может откликнуться. Беспамятные, голодные и неуправляемые сгустки Хаоса могли попасть в чужое тело, воспользовавшись ошибкой мага, но этим и тела не требовались.
Михаэль заметил вдалеке группку прохожих – появились со стороны Лакейской улицы и застыли в нерешительности. Не обладающим магией и достаточным количеством денег приходилось покидать дома чтобы запастись провизией, но они вряд ли стали бы считать ворон, постарались побыстрее пересечь площадь и скрыться в одном из переулков, ведущих в жилые кварталы. Попущением Хаоса иногда вываливались в город беззащитные бедолаги с других Пластин, не понимающие, куда попали. Бывало, целыми группами – экскурсанты, сектанты, маги-дилетанты и другие любопытные кретины. Но сейчас порталы пришлось перекрыть, иссяк и поток потерянцев.
Все примерно одного роста, стоят как вкопанные. Одеты совершенно обычно, по сложению и платью не разобрать, девицы или парни. Лица скрыты капюшонами. Печальное следствие скуки – мода рядиться до неузнаваемости и испытывать судьбу, попутно пугая редких встречных, среди молодняка не сошла на нет даже после пары неприятных инцидентов.
Михаэль поморщился – только ряженых дурней недоставало. Быстрым шагом направился к ним, заорал на ходу, замахал руками:
– Эй, оболтусы! Проваливайте по домам!
Все пятеро синхронно повернули головы. Из-под капюшонов на Михаэля жадно уставилась пустота.
Михаэль выругался. И как не почуял? За добрых горожан эти твари могли сойти лишь издали. Словно им дали общий образец, но не потрудились или не смогли разъяснить, как он устроен. В итоге вышло нечто совершенно противоестественное.
Михаэль пресёк попытку взять его в кольцо и опустил защитный купол. Ни к чему проверять, сколько марутов способно уместиться на площади.
– Далеко забрались, шуньята, – сразу не бросились, замерли полукругом, изучая добычу. При звуках его голоса заготовки лиц подёрнулись лёгкой рябью, словно пытались принять отчётливые очертания. – Здесь смуты нет, только я.
Свора недолепков подбиралась всё ближе. Почти незаметно – если моргать.
– Отставить! – гаркнул Михаэль, будто ему под горячую руку попались нерадивые новобранцы. – Кто старший по званию? Представьтесь по форме!
На лице центрового открылась узкая длинная щель. Послышался монотонный, быстро нарастающий гул. С флангов рванули одновременно. Жажда победила осторожность, но кое-что сделалось понятней.
Центровой выглядел озадаченным, насколько это было возможно прочесть по его специфической мимике. Добыча оказалась охотником, уйти не вышло, вот беда.
– Отряд расформирован, – сухо констатировал Михаэль, когда последние клочья эфира истаяли в воздухе. – А ты… капрал Счастливчик, понижен до вестового.
Понятливостью существо отличалось лишь на фоне прочих, потому пришлось разжевать:
– Передай Рудре: пусть найдёт меня. Уяснил? Просто кивни, без фокусов. А то и тебя уволю.
Характерный жест, подкрепивший слова, тварь истолковала верно. Дёрнула верхним углом ротовой щели, мотнула башкой и исчезла.
***
Некоторые вопросы следовало решить до первой звезды на небе, терпение терял не он один. Как скоро его сообщение доставят, и золочёный паскудник явится на зов, Михаэля не волновало – насущные дела сожрали всё внимание и прорву времени.
Захотят взять главного «заговорщика» – вперёд и с песней. Свиту любого размера Рудра не протащит и по прямому приказу владыки, приглашение адресное.
Составил дочери компанию за обедом, пришёл к выводу, что чем скорее Белла отправится навестить дорогую госпожу ди Малефико и её доброго супруга, тем меньше шансов у неё разделить участь брата. Девочка изрядно оживилась и заняла свою хорошенькую головку невероятно важными проблемами вроде достойного подарка друзьям семьи. Михаэль кивал, соглашался, вставлял уместные реплики в разговор, так что Белла не догадалась, что отец внимает её грандиозным замыслам примерно как щебету птиц за окном.
Спровадив дочь готовиться к отъезду, выслушал неутешительный отчёт семейного врача. Казалось бы, куда уж хуже, но ничто не слишком, когда речь об Изидоре. Новая схема лечения откровенно попахивала овощеводством, но болезнь сына не оставляла выбора.
Ночь выдалась душной, спать не получалось – Михаэль набросил халат и вышел в сад. Щёлкнул пальцами и удовлетворенно кивнул, ощутив влажную тяжесть запотевшего стакана. Поднёс к губам, но не успел отпить – соткавшаяся прямо из-под ног фигура со смехом рассыпалась вокруг него, не преминув нашвырять в стакан песка с дорожки. Михаэль брезгливо отшвырнул хрусталину.
– Нашёл, – песок вновь собрался, уплотнившись. Только там, где полагалось быть растрёпанной золотистой шевелюре, по-прежнему клубился, словно зарождающаяся пустынная буря. – Не скажу, что это было сложно, дворец твой стоит там же, где и тысячу лет назад. Хотя сейчас разумнее было бы сменить адресок, – песчаное идолище снова рассыпалось, чтобы возродиться чем-то сверкающим – алмазом или горным хрусталём, а может, белым топазом.
– Многие сменили, – Михаэль обзавёлся новым стаканом и сделал большой глоток. – Но я не привык к переездам и уж тем более к играм в прятки. А твои новые питомцы всё же годятся на роль почтовых голубей. Слишком прожорливых, впрочем, зерна не напасёшься.
– Самые прожорливые и глупые – не вполне мои, – прозрачные глаза в свете луны играли бликами, как озёрная вода, и были столь же равнодушны. Моим было лишь стремление открыть дверь – в отличие от тебя, я за последние лет этак пятьсот полюбил играть в прятки.
– И привычки соваться куда не надо не забросил, – подозрения постепенно переросли в уверенность, но легче от этого не стало. – Ответственность не платье, так просто не снять. Если думаешь, что с попущения папаши можешь разводить этих тварей, то ты зарвался. Ещё немного – и перемахнёшь флажок Кааны. Лазурский эксперимент твоего кузена чуть не обернулся катастрофой. Так что сделай над собой усилие, возьми «не вполне своих» дегенератов под контроль, а лучше засунь туда, откуда вылезли. Пока они не додумались шарить по домам в поисках корма – их слишком много и с каждым днём становится всё больше.
– Про ответственность ты, кажется, уже пытался рассказать моему папаше? – язвительные интонации, невесёлый смешок, и, если не смотреть на это подобие ледяной статуи, а просто слушать голос, казалось, что говорит живой. – Если мне удастся выйти за дверь, я уведу с собой всех – своих и пришлых. Немного подождать, и, возможно, папаша очнётся и вышвырнет меня вон – это было бы замечательно, не находишь?
Михаэль снова приложился к стакану, на сей раз более основательно. Ответил в тон, не скрывая раздражения.
– О, да. У нас же уйма времени. Торопиться некуда ни ему, ни тем более тебе. Это хидирин и прежние маруты с голодухи могли жрать сородичей, пустышки, видимо, брезгуют. Даже если их налетит достаточно, чтоб осилить такого, как ты – полнейшая безопасность твоей заднице обеспечена. Всю оставшуюся вечность можно дёргать отца за фалды в надежде получить желаемое. Как ты уведёшь всех, если сейчас не можешь держать в узде? Или хотя бы закрыть эту грёбаную дверь? Всегда терпеть не мог некромантов – в частности, за подобные кульбиты и самомнение размером с Белый дворец. Распыли паскудников, отдай приказ тем, кто ещё слушается, – уже будет легче, но нет. Все они – часть личной армии великого вождя, что уведёт их за пределы обитаемого мира.
– Сколько пафоса, – луна светила так ярко, что видны были переливы цвета, камень то темнел, то светлел до прозрачности, – Ты вряд ли поверишь, но свою дверь я закрыл, как только понял, что происходит. Беда в том, что я не в силах закрыть то, что открыто другим. И тех, кто приходит оттуда, много сложнее заставить слушаться, зато не так уж сложно напугать. Согнать в стадо. Понимаешь? Ни один пастух не может заставить стадо неделю стоять без движения и пищи, а перегнать табун с пастбища на пастбище сможет даже ватага деревенских мальчишек.
– Скромный пастушок, сын садовника, – Михаэль фыркнул. – Не буду спрашивать, к чему тебе это. Куда важнее, твой папаша всё ещё не склонен замечать то, что не несёт вреда ему лично. И вообще хоть что-нибудь. Терять уже нечего, могу сходить снова. Итог заранее известен – очередная пара сапог всмятку, а Его Светлейшество даже не спросит, где стучали.
– К чему мне – что? – глаза Рудры потемнели, резче обозначились скулы, но на губах по-прежнему, как приклеенная, держалась легкая, небрежная улыбка. Хрустальный стервец уже в детстве доводил своего папашу до белого каления, с одинаково жизнерадостным выражением физиономии принимая наказания и награды. – Ты не понимаешь, для чего мне нужна свобода?
Эк вывернул. Каков при жизни, таков и после. Михаэль допил виски, разгрыз попавшую в рот подтаявшую ледяшку и ответил:
– Всем нужна. Да товар редкий, стоит дорого. И подделок прорва. К трону твоей матушки сколько народу удрало за обещанной вольницей. Ты бы тоже рискнул, небось, будь поводок похлипче?
– А то, – согласно кивнул паршивец. – Готов мчаться в любой момент, сняв штаны.
Михаэль скептически воззрился на собеседника. Скромность в арсенале достоинств Рудры не числилась и в лучшие времена, так что нимало не смутился и продолжил задумчиво красоваться в лунном свете. В памяти всплыли городские легенды о Золотом принце, ходившие даже среди подружек Беллы. Найти волшебную статую прекрасного юноши, поцеловать – и успех в любовных делах обеспечен. Менее радужные версии в основном описывали случаи, когда девицы влюблялись в ожившего идола, теряли рассудок и пропадали без вести. Или когда кавалеры умалишённых являлись в Эдем в поисках соперника – с тем же результатом.
– Кто ж откажется хлебнуть древней свободы? На эту удочку с завидным постоянством ловились оба миродержца.
– Они много на что ловились, – каменные глаза блестели, словно живые. – Я помню мать много лучше, чем мои братья. Мне, конечно, никто не рассказывал подробностей её эскапад, но я был пронырливым ребенком, а потом – весьма наблюдательным юношей, ну и с фрейлинами у меня довольно рано завязались отношения, побуждающие к нежнейшей откровенности, – мечтательный взгляд Рудры свидетельствовал о том, что о той поре воспоминания у него сохранились весьма приятные. Ещё бы – на обаятельного красавца придворные дамы вешались бы, даже не будь он сыном двух Изначальных владык, а уж когда ходячее совершенство еще и золотой принц... тут дай Хаос, чтобы сил и здоровья хватало на всех желающих. – Тебя не удивляло, что, когда мать решила стать единоличной правительницей, я не пошёл под её знамена?
Михаэль пожал плечами.
– Какой-то врождённый дефект, полагаю. Патологическое здравомыслие или излишек психического здоровья. В правящей семье редко, но случается.
– Не уверен насчет здравомыслия, но грязных игр не люблю, – хрустальный истукан совершенно мальчишески фыркнул. – А маменька играла грязно даже по меркам августейших семейств. Возможно, её поняли бы кукушки – но не папаша с дядюшкой.
– Трюк впору недолговечным… – Михаэль недоумённо умолк, но сходу вспомнил пару-тройку сказочно идиотских курьёзов из другой оперы и продолжил с язвительной ухмылкой. – Хотя после некоторых особо бурных и длительных венценосных досугов и кирпич в люльке за потомка признать можно, и имя ему дать, и даже какое-то время спустя пытаться воспитывать. Вдруг и до этого докатились, да замели под коврик срамоту. Но ты на кукушонка не тянешь, уж прости.
– Когда все это завертелось, меня тоже проверяли, – едва заметная тень то ли брезгливости, то ли старой обиды в глазах, но улыбнулся тепло, как о чём-то хорошем вспомнил. – Не скажу, что это было приятно, но весьма познавательно. К тому же, благодаря одной из моих тогдашних подружек, крутившейся у Рафаэля, для меня это стало куда меньшей неожиданностью, чем для прочих собратьев по несчастью.
– Представляю радость государей. Рыжая стерва натянула носы обоим. Знатный бы вышел придворный анекдот, когда бы не вуаль забвения и прочие средства, – как ни странно, Михаэль искренне наслаждался беседой. Обычный разговор о делах минувших дней. Если забыть, чем стал теперь наследник Адинатхи, и кем стал он сам. – Не можешь заставить владык сожрать друг друга – выстави дураками. Она со всеми проворачивает или то, или это, или всё вкупе.
– Я долго не понимал, зачем оно ей понадобилось, – длинные пальцы легли на виски, словно унимая начинающуюся головную боль. Чему там болеть, это камень и магия, жизни в этом конструкте нет, но странным попущением Хаоса парень выглядит едва ли не более живым, чем его собеседник. – Допёр много позже – как ты, наверное, догадываешься, пока я не научился создавать себе тела, единственное, чем можно было развлекаться – это воспоминания. Сделав своих кровных детей законными наследниками лучших семейств Адмира и Раймира, а на их место подсунув владыкам потомков обычных, пусть и родовитых, оставалось научиться призывать своих чад и управлять ими, как заблагорассудится. Дальше – дело техники, когда «кукушат» станет достаточно много, можно будет приказать и ждать, когда они принесут тебе на блюдечке единоличную власть над Пластиной, а в конце концов – и над всем Веером. Мать не собиралась довольствоваться положением третьей владычицы, её не устроила бы даже роль Первой среди равных... быть Единственной – вот чего она хотела. Если бы я понял это раньше, то был бы среди тех, кто разрушал Вавилон. А тогда я всего лишь обозлился на то, что она втянула меня и всех прочих в свою скотскую игру с подменами, сделала подозреваемыми тех, кто ни сном ни духом не был замешан, и предпочёл остаться в стороне. Впрочем, нельзя сказать, что я дезертировал с Первой вселенской, не дойдя до вербовочного пункта – в конце концов, мне было чуть больше сотни лет, и от меня никто ничего не ждал и не хотел. Магия в этом возрасте довольно слаба и нестабильна, а обычных боевиков хватало без меня. Так что я довольно неплохо провел время, завоевав парочку Пластин, и вернулся, когда все было кончено.
Михаэль слушал, не прерывая – «хозяин сада», «озёрник», «золотой принц», инструмент державной воли, командир бесплотного легиона… Где-то под ворохом ипостасей начисто скрылся забавный в своей неугомонности бойкий мальчишка, обожавший задавать неудобные вопросы и подмечать любые несостыковки и противоречия в наставлениях менторов и собственного отца. Скрылся, но не исчез.
– На сей раз имеем те же яйца от рыжей кукушки, вид сбоку, выдержка гран резерва. И вряд ли она улетит на зимовку, прихватив всю стаю психопатов, – проворчал Михаэль. – Благодарю за честность, Камал. Если уж нельзя ликвидировать дерьмо щелчком пальцев, можно хоть не звать его золотом.
– Это, неназываемое золотом, можно ликвидировать только вместе с магией, – улыбка на изящно очерченных губах стала шире. – Причём на всей Пластине. Выдам тебе ужасную тайну: папаша явно всерьез обдумывал этот финт, но не из гуманизма и не ради спасения добрых горожан. Просто исчезновение магии – единственное, что способно убить меня в моем нынешнем забавном состоянии. Но я ещё здесь, значит, это в то же время – единственное, что или недоступно в принципе, или сопряжено с такими сложностями, что Светлейшеству проще терпеть меня, нежели разгребать последствия.
Хрустальный красавец заразительно расхохотался.
– Представь, какая злая шутка Хаоса: если бы ещё тогда он дал мне всё, чего я хотел, вполне возможно, я довольно быстро свернул бы себе шею – даже высшие демоны не бессмертны, а осторожность никогда не светилась среди моих многочисленных пороков. Но он ошибся – и никогда не признает этого, владыка всеведущ и непогрешим. Кстати, о всеведении: если ты думаешь, что твой трогательный альянс с кшатри остался незамеченным, подумай снова. И ещё. Не повторяй моих ошибок, мне не нужен такой марут, как ты, – он снова засмеялся, но смех оборвался шорохом – статуя рассыпалась песком, и вскоре на дорожке не осталось ни следа.
***
Спал скверно, поднялся совершенно разбитым. Витавший в покоях тяжёлый дух настроения не улучшил – каким ветром принесло эту терпкую приторную вонь? С отвращением выпил кофе – даже он, казалось, пропитался неведомой дрянью. Когда вышел на веранду в надежде проветриться, с запозданием обнаружил источник запаха: на одной из полочек жардиньерки красовалась хрустальная чаша, полная голубых лотосов, свежих и жирных.
Испепелить композицию помешало лишь то, что треклятая мебель была подарком дочери. Изабелла обожала изящные вещицы и редкие растения. Искренне хотела порадовать отца, оживив обстановку. Кто мог знать, что будущие события заставят возненавидеть любую зелень?
Трогать цветы не стал – и без того знал, куда идти. Лотосов в одноимённом озере было полно, но такие росли лишь в одном месте.

Портал сработал криво: Михаэлю пришлось выбираться из прибрежных кустов, оставляя на них обрывки одежды.
– Трюкач хренов, – со всей оставшейся вежливостью прорычал в спину повелителю. Тот не ответил, продолжая созерцать пейзаж, будто отдыхающий горожанин. Видок и впрямь пляжный, всего платья – алые шальвары. Мокрые волосы в полном беспорядке. Никак купаться изволил. Полоскать державные в озёрной водичке, пока все, кому не плевать, мечутся с горящими подхвостьями, – отличная идея.
– По вашему приказанию прибыл.
Светлейший вошёл в воду, пошарил в камышах и извлёк оттуда бутылку. Этикетка предсказуемо стёрта, судя по характерной форме – игристое. В руке Светлейшего возник кинжал с длинным лезвием. Одним точным движением снёс горлышко вместе с пробкой, вторым – воткнул кинжал в песок. Выбрался на сушу и подал бутылку Михаэлю.
– Пей.
Михаэль подчинился, глядя на одноглазую сволочь в упор. Мог выбрать, что угодно – мало ли в погребах напитков со всех концов Веера? Гордость раймирского виноделия, мзаар. Любимое лотосовое пойло покойной благоверной, с внеплановыми «нотами фиалки» – на посуду государь не расщедрился. Михаэль молча материализовал бокал и отёр кровь с губ.
– Что прикажешь праздновать?
– Твои успехи, разумеется, – Светлейший налил Михаэлю и отсалютовал бутылкой. После пары добрых глотков внимательно уставился на собеседника. Зеркальные стёкла и собственное смехотворно жалкое отражение в них действовали на нервы.
– Ты похож на упыря, – проворчал Михаэль. – Вон и болото под боком.
Светлейший оскалился в улыбке, сходство сделалось полным.
– Каков храбрец! Всегда ценил это в тебе, Махасена.
– На твои сраные ребусы нет времени.
Светлейший отвернулся к озеру и произнёс с какой-то странной, отрешённо-мечтательной интонацией:
– Времени действительно нет.
– Ты звал меня – я пришёл. Но если единственно для того, чтобы слушать пространный бред, то…
– Я слушаю. Расскажи, что ещё ты решил за моей спиной?
– Ничего во вред державе. В отличие от твоего бездействия.
– Неужто? Снёсся с предателями, ударился в самоуправство – и остался чист? – не говорил, шипел, как василиск. И мешал обычную речь с ментальной.
– Думаешь, стоило поджечь столицу и бренчать на кифаре, пока горит? Тотальное милосердие, полное исцеление. Толку никакого, зато красиво, – Михаэль устало опустился на землю и залпом осушил свой бокал. – Как высокая должность без полномочий.
Повисла долгая неприятная пауза – неужто всерьёз обдумывал перспективу?
– Мало тебе, – укоризненно заметил Светлейший. О переподчинении ведомства кшатри он, несомненно, знал. Рахаб с Зерахилем делали что могли, и попытки спасти оставшееся население оказались успешней, чем возня в Джаганнате. Но Адинатха сейчас способен увидеть заговор даже на дне собственного нужника.
– Другим через край. Нашлась пропажа?
Вопрос, по шкале тупости достойный отметки между лоботомированным гулем и Аралимом, но лучше Адинатха стравит пар, чем снова примется нести витиеватую чушь и ухмыляться, как маньяк. По оттенку молчания Михаэль прочёл ответ. Скверно, очень скверно.
– Так понимаю, на случай очередных экспериментов начал прочёсывать области за пределами разумного?
– И?
– На свет твоего фонаря оттуда валит толпа недоделков. Новый образец вестников монаршей воли – хищные прожорливые дрожжи.
– К пустым скрижалям приставлен талантливый писарь, оставь заботы ему. Не бери на себя слишком много, – оскорбительно беспечный тон. Михаэль с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Того и гляди, снова отъедет мыслями в неведомые дали и утопит в потоках треклятых метафор.
– Распылять или уводить. Других способов избавиться от них я не нашёл. А допрежь всего – перекрыть источник.
Адинатха обернулся и склонил голову набок, виски тут же сдавило, в ушах появился неприятный низкий гул.
– Взгляни, – небрежным жестом указал на бескрайние просторы озера. – Что ты видишь?
– Грёбаную лужу и кучу грёбаных лотосов в ней, – проворчал Михаэль, недовольный новым раундом игры в шарады, да ещё таким унизительно банальным. Смена спектра уюта атмосфере не придала. За деревьями то тут, то там мелькали бледные тени. Листва шевелилась без ветра. Белая дымка над водой постепенно густела и медленно расползалась к берегам. Болото болотом, сонное и злое.
Светлейший покачал головой.
– Нет так нет. Но сил добраться сюда хватило.
– Не меняй тему. Отпусти Рудру, дай ему увести эти полчища прочь отсюда.
Адинатха прикончил вино и неотрывно смотрел на Михаэля, покачивая пустым сосудом. Давление стало сильнее.
– Кого ещё ты решил облагодетельствовать, кроме доброго народа, который, случись что, и не вспомнит о тебе? И кроме моего сына, слишком гордого для просьб?
Михаэль сжал челюсти до зубовного хруста, чтобы не заорать. Выдохнул и нарочито медленно произнёс:
– Если тебе угодно, чтобы я просил – изволь. Буду должен. Бери, что хочешь.
Государь издал тихий сухой смешок, подошёл почти вплотную и наклонился. Очки съехали на нос, открыв печальную картину. Правый глаз целиком затянут мерцающим ртутным бельмом, левый – с почти незаметной щелью зрачка.
По свистящему шёпоту и непроизвольным подёргиваниям пальцев стало ясно, что Адинатха разозлён куда сильнее, чем в прошлый раз.
– Зря лезешь в долги, беспокойная совесть державы. Прежний не погашен.
Михаэль не отвёл взгляда, бросил обречённо:
– И что прикажешь делать дальше? Тихо ржаветь в углу или скончаться на месте?
Государь внезапно отступил и снова уставился куда-то за горизонт. Задавать правильные вопросы сумасшедшим Михаэль всегда был не мастак.
– Приказывать не стану, – и снова резкая смена настроения, тон исполнен простоты и дружелюбия. Даже дышать сделалось как будто легче. – Лишь попрошу, на правах старого друга и товарища. Помоги моему сыну.
– Уничтожить пустых?
– Займи его место, – Адинатха лучезарно скалился, наслаждаясь своим гениальным озарением. – Это будет лучшим решением для всех! Не справился – да пусть проваливает. Как только вступишь в должность, разумеется. Отставка с нынешней пойдёт в счёт давнего долга, способ – выбирай на свой вкус.
Михаэль тупо моргал, глядя поверх монаршей головы. Затем изобразил жидкие аплодисменты и смерил государя тяжёлым взглядом. Тот пребывал в полном восторге от новой идеи и сарказм начисто проигнорировал.
– Наконец ты сможешь увидеть всё в истинном свете! Полномочиями обеспечу, обо всём позабочусь.
Где Михаэль видал заботу повелителя и его лично, Светлейший так и не услышал. Сил лаяться не осталось. Михаэль сцепил руки в замок и опустил голову, глядя себе под ноги.
– До встречи, Махасена! Насколько скорой – зависит от тебя.
Раздался громкий всплеск. Исполинский зухос взрезал озёрную гладь, какое-то время можно было разглядеть уродливую морду, кусок гребнистой спины и длинный хвост. Пару мгновений спустя одноглазое чудовище скрылось в волнах и более не показалось.
***
Солнце клонилось к закату. Михаэль избегал смотреть на часы – знал и без того, что все они, начиная от настенных и заканчивая карманными, встали. Ему доводилось видеть такое не раз. Слуг это не касалось – остановилось лишь время их хозяина. Рассчитывать никого не стал, но отпустил всех, наплел отборнейшей чуши, которую сам толком не запомнил. Какая разница, что сдабривать мороком – кивали и повиновались бы, даже брякни он о своём новом назначении смотрителем химерьих нор, министром снабжения выгребных ям или главным маляром оси Веера.
С оставшимися делами управился быстрее, чем можно было представить. Хорошая мина при плохой игре – один из его коронных номеров. Просто отдать нужные распоряжения и обеспечить их точное и неукоснительное исполнение – то, к чему привык он, к чему привыкли все. Всё как всегда. Ещё один день в Раймире. Михаэль прислушался – тишину кабинета отравлял какой-то неуловимый диссонанс. Вазу с лотосами он по возвращении с высочайшей аудиенции в сердцах выкинул в окно, уже не рискуя никого переполошить странным поведением. Лично убедился, что в огромном здании дворца остались лишь двое. Сообщить стервятнику радостную весть некому – а когда узнает, будет слишком поздно. Не всесилен государь, время вспять не повернёт – а школярские шуточки с часовыми механизмами может шутить в своё удовольствие. Стоп. Вот оно. Мерзкое раздражающее тиканье издавал подарок Адинатхи. Стрелки на искорёженном поплывшем циферблате не двигались, лишь слегка подрагивали на месте. Давления долговой клятвы он пока не ощущал, но это не значило ровным счётом ничего. Михаэль сплюнул и поднялся на ноги. Жена улыбалась ему с портрета так же мягко и кротко, как при жизни. Он улыбнулся ей и сдвинул потайной рычажок, спрятанный за панелью. Когда он вошёл, проход бесшумно закрылся за спиной. Стучать не стал – вряд ли возможно было нарушить покой сына или отвлечь того от важных дел.
В комнатах стояла та же звенящая тишина, пахло чистотой и свежестью. Везде царил идеальный порядок, правда, пришлось убрать все зеркала, даже небьющиеся, – болезненная мания пациента подолгу разглядывать своё отражение насторожила лекарей.
– Доро? – негромко позвал Михаэль, но ответа не дождался. Не найдя сына на привычном месте, прошёлся по комнатам – неужто воспользовался отсутствием опеки и удрал? Чушь, не в том состоянии парень, чтобы его тянуло на длительные прогулки, да и охранные заклятия не потревожены.
Наконец догадался заглянуть на балкон – там и обнаружил одинокую фигуру, расслабленно утопавшую в кресле. Бледен, веки опухли, синева под глазами такая, будто всю ночь кутил. Отросшие волосы небрежно перехвачены шёлковой лентой, одет странно – как на выход собрался, но не смог совладать с костюмом и упал без сил.
– А, вот ты где, – осторожно поприветствовал Михаэль, стараясь сохранять привычный тон. – Решил вернуться в свет?
– Их слишком много, – пожаловался сын, слабо шевельнув кистью. Совсем как в детстве, когда выбегал одетый кое-как, таща на хвосте легион негодующих нянек.
– Это ничего. Всё равно уже поздновато для прогулок.
– Я должен, – тихо и упрямо произнёс Изидор. – Но я не могу.
Михаэль сжал зубы и отвёл глаза. Его гордость, наследник, признанный красавец, дуэлянт и повеса… Новые зелья забили очередной гвоздь в крышку гроба, где был похоронен этот образ.
– Она зовёт.
– Кто зовёт, Доро? – Михаэль насторожился.
– Она. Ты не слышишь. Она говорит, я буду свободен, – в тусклых голубых глазах появился лихорадочный блеск. – Нужно только быть сильным и прийти к ней! – Изидор резко поднялся в кресле, но тут же упал обратно.
– Эге, дружок, не торопись, – Михаэль ободряюще похлопал сына по руке. – Нельзя же показываться в таком виде, куда это годится.
– Мне нужно зеркало.
– Чушь, – Михаэль говорил всё уверенней, и от этой уверенности его тошнило. – Настоящий мужчина способен одеться и в полной темноте.
Тень улыбки пробежала по лицу Изидора, он попытался нащупать непослушные пуговицы, но вновь потерпел поражение. Попросил жалко, почти умоляюще:
– Не надо больше лекарств.
– Их больше не будет, Доро. Обещаю тебе.
В мутном взгляде сына отразилась благодарность.
Михаэль помог застегнуть рубашку и жилет, повязал шейный платок, провёл рукой по волосам. Изидор всё это время сидел неподвижно и словно к чему-то прислушивался. В его больном мозгу, судя по всему, происходила некая напряжённая работа.
– Где Белла? Где все? Я звал, но никто больше не приходит.
Михаэль пожалел, что отпустил семейного врача вместе со всеми. Улыбнулся широко, насколько мог.
– Я здесь. Вперёд, лентяй! Развалясь в креслах, никто прогулок не совершает.
Помог сыну подняться – тот пожелал подойти к краю, оперся о гладкий мрамор парапета, нагретый солнцем за день.
– Красиво, – Изидор мечтательно улыбнулся, глядя в сад. – Матушка говорила, спать на закате нельзя. Но никогда не поясняла, почему. Ты не знаешь?
– Не знаю, Доро, – солгал Михаэль, обняв сына за плечи. Тот совсем по-детски ответил на редкую ласку. И не успел ничего понять или почувствовать.
Михаэль поднял обмякшее тело на руки и отнёс обратно в кресло. Устроил поудобнее, словно это могло иметь какое-то значение. Прикрыл сыну глаза – теперь и вправду казалось, что парень просто задремал, неудобно примостив голову. Повторил, сам не понимая, зачем и для кого:
– Не знаю, Доро, не знаю.
Сел в соседнее кресло, извлёк из воздуха сигару. Срезал кончик, задумчиво закурил. В кармане звякнула горсть кристаллов – достал и её. Вроде бы никого не позабыл. Подбросил вверх – и каждый отправился по назначению, блеснув в лучах перед тем, как раствориться. Дойдут в расчётное – ни раньше, ни позже.
Сжал в руке приятно прохладный бокал, цедил мелкими глотками, перемежая с затяжками. Не зря берёг для особого случая, не думал, правда, что для такого.
Когда от сигары осталась половина, Михаэль запустил особый режим охранной системы дворца. На свой вкус, значит… Подавил смешок – подобное веселье означало, что яд уже начал действовать. Глубоко затянулся и выдохнул, наблюдая, как дым уносит прочь.
Тепло улыбнулся сыну и отсалютовал бокалом за горизонт.
– Выкуси!
Страницы: 1 2 3 100 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)