Что почитать: свежие записи из разных блогов

Коллекции: книги

Найотри, блог «Заброшенный замок»

Школа Чародейства и Волшебства Ильверморни

By J.K. Rowling

Великая североамериканская школа магии была основана в семнадцатом столетии. Размещенная на самой вершине горы Грейлок, она скрыта от обычного немагического взгляда с помощью мощного колдовства, результатом которого иногда является появление завитков дымчатых облаков.

скрытый текстИрландские корни
Изольда Сейр родилась приблизительно в 1603 году и провела свое детство в долине Кумлафра (Coomloughra), графство Керри, Ирландия. Она была потомком двух чистокровных семейств волшебников.

Ее отец, Уильям Сейр, был прямым потомком известной ирландской волшебницы Морриган — анимага, звериной формой которой был ворон. Когда Изольда была маленькой, Уильям зачастую звал свою дочь Морриган, из-за ее пристрастия ко всему живому. Ее детство проходило в идиллии с любящими родителями, которые тайком помогали своим маглам-соседям, создавая волшебные зелья как для людей, так и для домашнего скота.

Но в возрасте пяти лет Изольда осиротела, так как, в результате набега на их дом, ее родители были убиты. Изольда была «спасена» от огня незнакомой ей сестрой ее матери, Гормлайт Гонт, которая забрала ее с собой в соседнею долину Кумкалли, или «Лощину ведьм».

С возрастом Изольда узнала, что ее спасительница на самом деле является похитительницей и убийцей ее родителей. Неуравновешенная и жестокая, Гормлайт, фанатик чистокровного происхождения, верила в то, что дружеские отношения ее сестры с маглами могли направить Изольду на опасный путь, ведущий к смешанному браку с мужчиной немагического происхождения. Гормлайт верила, что единственный способ вывести их дочь на «путь истинный», это похитить ее и навязать ей идею, что она является чистокровным потомком Салазара Слизерина и Морриган, и что она должна общаться только с чистокровными волшебниками.

Гормлайт старалась быть образцом для Изольды, заставляя ее наблюдать за тем, как она накладывала проклятия и порчи на всякого прохожего магла или животное, оказывавшихся слишком близко к их дому. Со временем сообщество маглов начало обходить дом Гормлайт стороной, а единственной связью Изольды с сельскими жителями, с которыми они когда-то были друзьями, стали те неприятные моменты, когда, во время ее игр в саду, в нее швыряли камни местные мальчишки.

Когда Изольде пришло письмо с приглашением в школу Хогвартс, Гормлайт не позволила ей уехать, объяснив свое решение тем, что дома она выучит намного больше, чем в каком-то излишне эгалитарном заведении, полном грязнокровок. Тем не менее, Гормлайт сама училась в школе Хогвартс и много рассказывала о ней Изольде. В основном она пыталась очернить это заведение, с горестью восклицая, что планы Салазара Слизерина на создание чистокровного волшебного сообщества никогда не станут реальностью. Для ее племянницы, изолированной от внешнего мира и упорно убежденной в том, что полубезумная тетушка просто издевается над ней, Хогвартс казался раем на земле, о котором она мечтала всю свою юность.

На протяжении двенадцати лет Гормлайт держала Изольду в четырех стенах и внушала ей чувство доверия к себе, используя для этого мощную черную магию. Наконец, молодая девушка набралась необходимых навыков и мужества, чтобы сбежать, воспользовавшись тетушкиной волшебной палочкой, так как ей не позволялось иметь собственную. Единственной вещью, которую Изольда взяла с собой, была золотая брошь в форме гордиевого узла, которая когда-то принадлежала ее матери. Вскоре Изольда бежала из страны.

Боясь гнева Гормлайт и ее мистических способностей отслеживания людей, Изольда сначала направилась в Англию, но вскоре Гормлайт уже шла по ее следам. Пытаясь сбить со следа приемную мать, Изольда обрезала свои волосы. Скрываясь под видом парня-магла по имени Элиас Стори, в июле 1620 года она отправилась в морское путешествие с целью добраться до Нового Света на корабле Мейфлауэр.

Изольда прибыла в Америку вместе с первыми маглами-поселенцами (маглы известны как «No-Majs» (не-маги) в американском волшебном сообществе, от «No Magic» (не магический)). По прибытии она исчезла где-то в окружающих горах, оставив товарищей по плаванию с мыслями, что «Элиас Стори» не пережил суровой зимы и умер, как и многие другие. Изольда оставила новое поселение еще и из-за боязни того, что Гормлайт найдет ее даже на новом континенте, а также из-за того, что ей стало предельно ясно, судя из опыта, полученного на Мейфлауэр, что волшебнице будет нелегко найти друзей среди пуритан.

Изольде было довольно одиноко в этой суровой незнакомой стране, и, насколько ей было известно, — так как ее домашнее обучение под руководством Гормлайт не включало в себя тематику коренных американцев-волшебников — она была единственной волшебницей на сотни, если не на тысячи, миль. Тем не менее, после нескольких недель одиночества в горах, она встретила двух созданий, о существовании которых даже не догадывалась.

Скрытень — ночной фантом, обитающий в лесу и питающийся человекоподобными существами. Исходя из названия, скрытень может сливаться с почти любым объектом, прячась за ним, таким образом идеально скрываясь как от охотников, так и от своих жертв. Не-маги подозревают о его существовании, но им не сравниться с его силами. Только волшебница или волшебник может пережить схватку со скрытнем.

Пакваджи — коренные обитатели Америки. Эти создания маленького роста, с серым цветом кожи лица и большими ушами, являются отдаленными родственниками европейских гоблинов. Они до ужаса независимы, хитры, не очень дружелюбны к людям (как к обычным, так и магическим), а также обладают собственной мощной магией. Для охоты пакваджи используют смертоносные, ядовитые стрелы, а также любят проделывать шалости над людьми.

Однажды эти два существа встретились в лесу, и скрытню, который оказался невероятных размеров и силы, не только удалось схватить пакваджи, который был молод и неопытен, но и почти приступить к потрошению его внутренностей, когда появилась Изольда и наложила на скрытня проклятье, заставившее его бежать. Даже не зная о том, что пакваджи также невероятно опасны для людей, Изольда взяла его на руки, донесла до своего временного укрытия, сооруженного ею на скорую руку, и ухаживала за ним, пока он не поправился.

Пакваджи поклялся служить ей до того момента, пока у него не появится возможность вернуть долг. Для него быть в долгу у молодой волшебницы, — которая была достаточно глупа, чтобы разгуливать по незнакомой ей стране, где пакваджи или скрытни могли напасть на нее в любой момент, — было большим позором, а следовать за ней, ворча себе под нос, ему приходилось довольно часто.

Несмотря на его неблагодарность, Изольде нравилась компания чудного пакваджи. Со временем они стали друзьями, что было почти уникальным событием в истории этих двух видов. Пакваджи был предан обычаям своего рода, и отказался называть свое настоящее имя, так что Изольда прозвала его Уильямом, в честь ее покойного отца.

Рогатый змей
Уильям знакомил Изольду с миром магических созданий, о которых ему было известно. Они ходили наблюдать за охотой жабоголовых ходагов, сражались с драконьим снелигастером и наблюдали за играми новорожденных котят вампуса на рассвете.

Больше всего Изольда была изумлена Великим рогатым речным змеем из соседнего залива, во лбу которого находился драгоценный камень. Даже ее поводырь пакваджи до ужаса боялся этого зверя, но, к его удивлению, рогатому змею нравилась компания Изольды. Но еще больше его удивляло, что Изольда твердила, будто понимает речь этого рогатого змея.

Со временем Изольда перестала рассказывать пакваджи о ее странной дружбе с тем змеем, как и о том, что именно он ей говорил. Она начала ходить к заливу в одиночку и никогда не рассказывала пакваджи, где она была. Слова змея всегда были одни и те же: «Пока я не стану частью твоей семьи, она будет обречена».

У Изольды не было семьи, если не считать Гормлайт в далекой Ирландии. Ей были непонятны эти загадочные слова рогатого змея. Она даже думала, что его голос — это плод ее воображения.

Вебстер и Чедвик Буты
В конце концов, в результате трагических событий, Изольда все же воссоединилась с такими же, как и она сама, людьми. Однажды, прочесывая лес в поисках пищи, Изольда и Уильям услышали ужасный шум неподалеку от них. Уильям крикнул Изольде, чтобы она оставалась на месте, а сам помчался через деревья с отравленной стрелой наготове.

Конечно же Изольда его не послушалась, и когда она прибежала на небольшую поляну, то увидела нечто ужасное. Тот самый скрытень, который в прошлом пытался убить Уильяма, стоял возле пары мертвых человеческих тел, лежащих на земле. Картина ухудшилась, когда она увидела двух серьезно раненных мальчиков, ждавших своей очереди, пока скрытень готовился выпотрошить их родителей.

Изольда и пакваджи расправились со скрытнем безо всяких хлопот. Довольный своей работой, пакваджи продолжил собирать ежевику, игнорируя слабый стон раненых детей. Когда разгневанная Изольда приказала ему помочь ей донести этих мальчиков до дома, он с раздражением сказал, что это бесполезно, так как мальчики уже и так обречены. Для его вида помогать людям было чем-то неестественным, но Изольда была исключением, хотя и не совсем приятным для пакваджи, так как она спасла ему жизнь.

Возмущенная бессердечностью пакваджи, Изольда попросила помочь спасти одного из мальчиков в качестве оплаты его долга перед ней. Она боялась, что трансгрессировать вместе с мальчиками будет слишком опасно, учитывая их состояние, потому настаивала на том, чтобы нести их домой. Пакваджи неохотно нес старшего мальчика, Чедвика, в то время, как Изольда несла младшего, Вебстера, к себе в укрытие.

Как только они добрались до туда, разъяренная Изольда сказала пакваджи, что он больше ей не нужен. Пакваджи взглянул на нее и сразу же исчез.

Мальчики Буты и Джеймс Стюард
Изольда пожертвовала своим единственным другом ради двух мальчиков, у которых было не так уж много шансов на жизнь. К счастью, они поправились, и, к удивлению и радости Изольды, оказалось, что у них были магические способности.

Родители-волшебники Чедвика и Вебстера привезли их в Америку в поисках захватывающих приключений, что закончилось трагедией после того, как они повстречали скрытня. Ничего не зная об этом создании и принимая его за обычного или садового боггарта, мистер Бут попытался подшутить над ним, что закончилось не совсем приятным зрелищем, результаты которого Изольда и Уильям увидели своими собственными глазами.

Первые несколько недель мальчики чувствовали себя настолько плохо, что Изольда не отходила от них ни на шаг. Ее мучили мысли о том, что, пока она старалась спасти этих мальчиков, у нее совсем не было времени достойно похоронить их родителей. Но когда Чедвик и Вебстер наконец-то пошли на поправку и почувствовали себя достаточно хорошо, чтобы остаться без присмотра Изольды на несколько часов, она вернулась в лес, чтобы выкопать могилы, на которые когда-то смогут прийти мальчики.

Изольда добралась до поляны, где, к своему огромному удивлению, обнаружила молодого человека по имени Джеймс Стюард. Он был из той же колонии Плимут, что и семья Бутов. Обеспокоившись пропажей семьи, с которой подружился по пути в Америку, он отправился на их поиски в лес.

Изольда наблюдала за тем, как Джеймс заканчивал с памятными указателями для могил, которые выкопал собственноручно, после чего подобрал две сломанные волшебные палочки, которые лежали возле тел родителей Бутов. Нахмурившись, он осмотрел искрящуюся сердцевину из сердечной жилы дракона, торчащую из волшебной палочки мистера Бута, и слегка взмахнул ею. Как это всегда происходит при использовании волшебных палочек не-магами, ни к чему хорошему это не привело. Джеймс взлетел в воздух, пролетел через всю поляну, врезался в дерево и потерял сознание.

Он очнулся в небольшом укрытии, сделанном из веток и звериных шкурок, где за ним ухаживала Изольда. Она даже не пыталась скрыть от него то, что владеет магией, так как в столь маленьком убежище тяжело было что-то спрятать, в особенности целебные зелья, которые она варила для мальчиков Бутов; кроме того, она использовала свою волшебную палочку для охоты. Изольда планировала наложить на Джеймса заклятие Забвения после его выздоровления, чтобы он вернулся обратно в колонию Плимут.

В то же время, ей была приятна компания другого взрослого человека, тем более, что он уже хорошо ладил с мальчишками и помогал ей развлекать их, пока они выздоравливали от магических ранений. Джеймс даже помог ей соорудить каменный дом на вершине горы Грейлок, используя свой опыт каменщика, полученный в Англии и придумав удобный в использовании дизайн, который Изольда воплотила в реальность меньше, чем за день. Она окрестила этот дом Ильверморни, в честь своего родного дома, уничтоженного Гормлайт.

Каждый день Изольда обещала себе наложить заклятие Забвения на Джеймса, и с каждым днем его страх перед магией угасал, пока они не решили посмотреть правде в лицо и признать, что влюблены друг в друга. После чего они поженились и больше не терзали себя глупыми сомнениями.

Четыре факультета
Изольда и Джеймс относились к мальчикам Бутам как к приемным сыновьям. Изольда пересказывала им истории о школе Хогвартс, которые ей рассказывала Гормлайт. Оба мальчика мечтали учиться в этой школе и часто спрашивали, почему они все вместе не могут вернуться обратно в Ирландию, где они могли бы с нетерпением ждать своих пригласительных писем. Но Изольда не хотела пугать их рассказами о Гормлайт. Вместо этого она пообещала мальчикам, что когда каждому из них исполнится одиннадцать лет, она подарит им волшебные палочки (те, что принадлежали их родителям ремонту не подлежали) и обустроит школу магии прямо у них дома.

Эта идея очень понравилась Чедвику и Вебстеру. То, как мальчики представляли себе школу магии, было полностью основано на рассказах о Хогвартсе, так что они настаивали на том, чтобы их школа состояла из четырех факультетов. Идея называть факультеты в свою честь быстро угасла, так как Вебстеру казалось, что у факультета имени Вебстера Бута не было никаких шансов выиграть в каком-либо соревновании. Вместо этого они решили назвать их в честь любимых магических зверей. Любимцем Чедвика — мальчика очень умного, но темпераментного — была птица-гром, которая могла создавать шторм во время полета. У склонного к спорам, но преданного Вебстера, это был вампус, магическое создание похожее на пантеру, быстрое и сильное, убить которое было почти невозможно. Для Изольды это, конечно же, был рогатый змей, которого она все еще посещала и с которым она все еще вела странную дружбу.

Когда же они спросили Джеймса о его любимом существе, он был в затруднении ответить. Будучи единственным не-магом в семье, он не мог обходиться с магическими созданиями с такой же легкостью, как это делали они. В конце концов он выбрал пакваджи, из-за смешных историй о постоянно ворчащем Уильяме, которые рассказывала ему его жена.

Так были созданы четыре факультета Ильверморни, и, сами того не осознавая, все четыре их основателя вложили в них частичку себя, так беззаботно присваивая им эти имена.

Мечта
Приближался одиннадцатый день рождения Чедвика, и Изольда все еще размышляла о том, где раздобыть обещанную ему волшебную палочку. Насколько ей было известно, волшебная палочка, которую она украла у Гормлайт, была единственной на всю Америку. Ей не хватило духу разобрать ее на части, чтобы узнать, как она была создана, а исследование волшебных палочек родителей мальчиков показало лишь то, что обе были сделаны из сердечной жилы дракона и шерсти единорога, но эти ингредиенты уже давно иссохлись и сгнили.

В ночь перед днем рождения Чедвика Изольде приснилось, что она пошла к заливу к рогатому змею, который появился из воды и склонил перед ней голову, после чего она срезала длинную полоску с поверхности его рога. Поднявшись с кровати посреди ночи, она отправилась к заливу.

Рогатый змей уже ждал ее. Он склонил голову перед ней в точности как во сне, она взяла часть его рога, поблагодарила и возвратилась домой, где разбудила Джеймса, навыки в работе с камнем и деревом которого уже давно использовались для украшения их дома.

Когда Чедвик проснулся следующим утром, он увидел ювелирной работы резную волшебную палочку с сердцевиной из рога змея. Так Изольде и Джеймсу удалось создать волшебную палочку исключительной силы.

Основание школы Ильверморни
К тому времени, как Вебстеру исполнилось одиннадцать, репутация домашней школы их семьи разлетелась по округе. Еще двое мальчиков из племени вампаноаг, обладающих магическими силами, присоединились к школе, вместе с матерью и двумя ее дочерьми из племени наррагансетт. Все они испытывали интерес к изучению техник изготовления волшебных палочек, а взамен делились своими знаниями о волшебстве. Всем были предоставлены волшебные палочки, изготовленные Изольдой и Джеймсом. Что-то внутри Изольды подсказывало ей использовать сердцевину из рога змея только для волшебных палочек ее приемных сыновей, а для остальных Изольда и Джеймс научились использовать другие ингредиенты в качестве сердцевин, включая шерсть вампуса, сердечную жилу снелигастера и рога кроленя.

К 1634 году их домашняя школа расширилась до таких размеров, о которых они даже не мечтали. Все больше и больше студентов поступало в школу, и, хотя она все еще была довольно небольшой, в ней уже числилось достаточно студентов, чтобы воплотить в реальность мечту Чедвика — межфакультетные состязания. Хотя репутации школы еще не выходила за пределы местных племен коренных американцев и европейских поселенцев, для их школы не существовало ограничений. Единственными людьми, которые оставались в Ильверморни на ночь, были Изольда, Джеймс, Чедвик, Вебстер и девочки-близняшки, которых родила Изольда: Марта, названная в честь покойной матери Джеймса, и Риона, в честь покойной матери Изольды.

Месть Гормлайт
Веселая, занятая своим простым бытом семья даже не подозревала об угрозе, движущейся к ним издалека. По другую сторону океана начали ходить слухи о новой школе магии, возникшей в Массачусетсе. Один из этих слухов гласил, что директриса этой школы носила прозвище Морриган, в честь известной ирландской волшебницы. Но только после того, как Гормлайт услышала, что школа носила имя «Ильверморни», она поверила в то, что Изольде удалось тайно добраться до Америки, выйти замуж даже не за волшебника из семьи маглов, а за самого что ни на есть магла, и основать школу, где кто угодно мог научиться азам волшебства.

Гормлайт пользовалась новой волшебной палочкой, приобретенной у так нелюбимых ею Олливандеров на замену той, которую украла у нее Изольда. Уверенная в том, что Изольда ничего не узнает о ее намерении найти девушку, пока не будет уже слишком поздно, Гормлайт повторила ее трюк с переодеванием, и, под видом мужчины, отправилась в Америку на корабле Бонавентура. Как бы насмехаясь над девушкой, она путешествовала под именем убитого ею отца Изольды, Уильяма Сейра. Гормлайт сошла с корабля в Вирджинии и тайно направилась в Массачусетс, к горе Грейлок. Она добралась до горы темной зимней ночью. Теперь Гормлайт собиралась уничтожить вторую Ильверморни, убить родителей, которые разрушили её мечты о создании чистокровного рода, и украсть внучатых племянниц, которые были единственными потомками этого великого рода, чтобы возвратиться с ними в Лощину ведьм.

Как только Гормлайт увидела большое гранитное здание, возвышающееся на вершине горы Грейлок, она наложила на него мощное проклятие, которое содержало имена Изольды и Джеймса, отправив их тем самым в состояние беспробудного сна.

После она прошипела одно слово на змеином языке. Волшебная палочка, которая верно служила Изольде все эти годы, задрожала на прикроватном столике возле нее и деактивировалась. Все эти годы Изольда даже понятия не имела, что пользуется волшебной палочкой самого Салазара Слизерина, одного из основателей школы Хогвартс, и о том, что при создании этой волшебной палочки был использован фрагмент рога магической змеи, в данном случае — василиска. Создатель этой волшебной палочки заколдовал ее так, чтобы тот, кто владел ею, мог перевести ее в «неактивный режим», следуя специальным инструкциям. Этот секрет веками передавался от одного члена семьи Слизерин, владеющего этой волшебной палочкой, к другому.

Но Гормлайт не было известно, что в доме были еще два жителя, которых она не усыпила, так как ей никто не рассказывал о шестнадцатилетнем Чедвике и четырнадцатилетнем Вебстере. Еще одной вещью, о которой она никак не могла знать, было то, что за основу их волшебных палочек был взят рог речного змея. Эти волшебные палочки не были деактивированы, когда Гормлайт произнесла то слово на Парселтанге. Совсем наоборот, их магические сердцевины задрожали, как только были произнесены слова на древнем языке, чувствуя, что их владельцы в опасности, и начали издавать тихие музыкальные звуки, похожие на те, что издает рогатый змей, чувствуя угрозу.

Оба братья Буты проснулись и выскочили из кроватей. Чедвик инстинктивно посмотрел в окно, где он увидел силуэт Гормлайт Гонт, пробирающейся через лес в направлении их дома.

Как и все дети, Чедвик знал и понимал намного больше, чем его приемные родители могли себе представить. Они думали, что смогут держать в тайне любую информацию о кровожадной Гормлайт, но они ошибались. Будучи маленьким мальчиком, Чедвик подслушал рассказ Изольды о причинах ее побега из Ирландии, и Изольда с Джеймсом даже не подозревали, что его сновидения были полны кошмаров о старой волшебнице, пробирающейся через лес в направлении Ильверморни. Теперь же он увидел свой кошмар наяву.

Сказав Вебстеру, чтобы тот предупредил родителей, Чедвик совершил единственно верный, по его мнению, поступок - спустился вниз и выбежал на встречу к Гормлайт, чтобы не дать ей войти в дом, где спала его семья.

Гормлайт не ожидала встречи с юным волшебником и не приняла его за серьезную угрозу. Чедвик мастерски отразил ее проклятие, и их дуэль началась. Уже через несколько минут Гормлайт, которая хоть и была намного могущественнее Чедвика, должна была признать, что этот талантливый мальчишка был хорошо обучен. Даже после того, как она послала колдовские проклятия в его голову, чтобы усмирить его и заставить отступить назад в дом, она продолжала спрашивать мальчика о его настоящих родителях, так как для нее было бы невыносимо убить чистокровного волшебника.

Тем временем Вебстер пытался разбудить родителей, но колдовство было настолько мощным, что даже крики и проклятия Гормлайт не могли их разбудить. Потому Вебстер помчался вниз и присоединился к дуэли, происходящей уже у порога их дома.

Прибытие второго мальчика затруднило ее положение, тем более что при использовании волшебных палочек братьев Бутов с идентичными сердцевинами против одного и того же врага увеличивало их силу десятикратно. Но, несмотря на это, черная магия Гормлайт была достаточно сильной, чтобы противостоять им. Теперь уже дуэль набирала новые масштабы, с насмешливыми обещаниями Гормлайт о пощаде, если мальчики смогут доказать свою чистокровность, и с решительностью Чедвика и Вебстера не подпустить ее к своей семье во что бы то ни стало. Братья отступили обратно внутрь Ильверморни. Стены раскалывались и окна разбивались вдребезги, но Изольда и Джеймс не просыпались, пока их маленькие дочери, спавшие наверху, не проснулись и не закричали от страха.

Именно это и разрушило колдовство, примененное к Изольде и Джеймсу. Гнев и магия не смогли их разбудить, но отчаянный крик дочерей разрушил проклятие, наложенное Гормлайт, так как она забыла об одной маленькой детали, стоящей на ее пути — о силе любви. Изольда закричала, чтобы Джеймс бежал к дочерям, а сама помчалась на помощь к приемным сыновьям, захватив с собой волшебную палочку Слизерина.

Только когда Изольда попыталась атаковать свою ненавистную тетушку своей волшебной палочкой, ей стало ясно, что та деактивирована и теперь от нее столько же толку, сколько и от любой палки, валяющейся на земле. Злорадствуя, Гормлайт удалось заставить Изольду, Чедвика и Вебстера отступить наверх, ближе к месту, где был слышен плач ее внучатых племянниц. Наконец, ей удалось ворваться в спальню, где Джеймс стоял перед их детскими кроватками, будучи наготове защищать своих дочерей до самой смерти. Казалось бы, что все было потеряно, но тут Изольда, не отдавая себе отчета, выкрикнула имя своего убитого отца.

Прозвучал громкий шум и лунный свет заслонил силуэт пакваджи Уильяма, стоящего на подоконнике. Прежде чем она смогла понять, что происходит, сердце Гормлайт пронзил наконечник отравленной стрелы. Она вскрикнула нечеловеческим голосом, который был слышен на несколько миль в округе. Эта старая волшебница испробовала все известные ей методы черной магии для достижения бессмертия, и эти проклятия теперь вступили в реакцию с ядом пакваджи, сделав ее твердой, но в то же время хрупкой, как уголь, прежде чем она рассыпалась на тысячи мелких осколков. Ее волшебная палочка, купленная у Олливандеров, упала на пол и сломалась, и все, что осталось от Гормлайт Гонт, это: кучка дымящегося пепла, сломанная волшебная палочка и обгоревшая сердечная жила дракона.

Уильям спас семью Изольды от гибели. В ответ на их слова благодарности, он тихо проворчал, что Изольде не было никакого дела до него целое десятилетие и ему очень обидно, что она позвала его, только представ перед лицом неотвратимой смерти. Изольда, конечно же, не стала уточнять, что звала она вовсе не его, а другого Уильяма. Для Джеймса встреча с пакваджи, о котором он так много слышал, была чистым удовольствием и, забыв, что пакваджи по большому счету не переносят людей на дух, крепко пожал Уильяму руку и рассказал насколько он рад, что один из факультетов Ильверморни он назвал в его честь.

Говорят, что именно лесть Джеймса смягчила сердце Уильяма, так как на следующий день он, вместе со своей семьей пакваджи, переехал жить к ним в дом, пострадавший после нанесенных Гормлайт разрушений и, как всегда, ворча себе по нос, стал помогать отстраивать его заново. После этого он сообщил, что волшебники были слишком несообразительными, чтобы защитить себя, и договорился об изрядном гонораре золота, став ответственным за охрану и обслуживание школы.

Наследие Слизерина
Волшебная палочка Слизерина так и осталась деактивированной после команды, произнесенной Гормлайт на змеином языке. Изольде этот язык был незнаком, но, в любом случае, ей больше не хотелось прикасаться к палочке, так как это было последним напоминанием о ее несчастливом детстве. Вместе с Джеймсом они закопали ее за территорией школы.

Примерно через год неизвестный вид змеиного дерева вырос на том месте, где была закопана волшебная палочка. Любые попытки срубить его или уничтожить оказались напрасны, но спустя несколько лет оказалось, что листья этого дерева имеют эффективные целебные свойства. Это дерево было символом того, что волшебная палочка Слизерина, как и его разбросанные по всему миру потомки, имела как благородную, так и подлую сторону. Можно смело сказать, что лучшие из его потомков переселились в Америку.

Развитие школы
На протяжении следующих нескольких лет репутация Ильверморни постепенно росла. Гранитный дом расширился до размеров замка. Все больше учителей было принято на работу, соответствуя росту количества учеников. Теперь уже детей волшебниц и волшебников со всей Америки отправляли туда на учебу, и теперь это уже был пансион. К началу девятнадцатого века слава Ильверморни, каким мы его знаем и сегодня, уже разлетелась по всему миру.

Многие годы Изольда и Джеймс вместе руководили этим учебным заведением, и многие поколения студентов любили их так же, как и свои собственные семьи.

Чедвик вырос весьма успешным волшебником, объехавшим весь мир, и даже стал автором книги «Магические заклинания Чедвика. Тома I–VII», которую в наши дни используют как учебник в Ильверморни. Он женился на мексиканской целительнице по имени Хосефина Кальдерон, и в наши дни семья Кальдеронов-Бутов является одной из самых выдающихся семей волшебников в Америке.

До основания МАКУСА (Магического Конгресса Управления по Северной Америке), в Новом Свете было не так уж много органов магического правопорядка. Вебстер Бут стал, что в наше время называют, мракоборцем по найму. Возвращая одного довольно мерзкого темного волшебника в Лондон, Вебстер встретил и влюбился в молодую шотландскую волшебницу, работавшую в Министерстве магии. Так часть семьи Бутов возвратилась на родину. Потомки Вебстера в дальнейшем стали учиться в Хогвартсе.

Марта, старшая из дочерей-близняшек Изольды и Джеймса, была сквибом. Не смотря на неизмеримую любовь ее родителей и приемных братьев, для Марты расти в Ильверморни было довольно нелегко, так как она не могла практиковать магию. Со временем она вышла замуж за не-мага, брата ее друга из племени покомтук, и с тех пор жила жизнью обычного не-мага.

Риона, младшая дочь Джеймса и Изольды, преподавала защиту от тёмных искусств в Ильверморни на протяжении многих лет. Риона никогда не состояла в браке. Ходили слухи, которые не были подтверждены ее семьей, что, в отличии от ее сестры Марты, Риона была рождена со знанием змеиного языка, и потому не хотела продолжать род Слизерина (американскому ответвлению их семьи не было известно, что Гормлайт была не последней из рода Гонтов, и что ее род продолжался в Англии).

Изольда и Джеймс прожили более ста лет. На их глазах дом Ильверморни постепенно превратился в гранитный замок. Они умерли, зная, что школа стала настолько известной, что отбоя от семей со всей Северной Америки, желающих, чтобы их дети обучались в Ильверморни, у них не было. Они нанимали на работу, строили студенческие общежития, скрывали школу от взора не-магов, используя хитрое колдовство — одним словом, та девочка, которая мечтала учиться в Хогвартсе, помогла основать ее эквивалент в Северной Америке.

Современная Ильверморни
Как и можно было ожидать от школы, частично основанной не-магом, Ильверморни имеет репутацию одной из самых демократичных, в наименьшей степени элитарных, великих школ волшебства.

Мраморные статуи Изольды и Джеймса украшают входные двери в замок Ильверморни. Войдя в него, вы окажетесь в круглой комнате со стеклянным куполом на потолке. Деревянный балкон окружает верхний этаж комнаты. Кроме этого, в комнате довольно пусто, не считая четырех гигантских, вырезанных из дерева, орнаментов, символизирующих четыре факультета: рогатый змей, пантера вампус, птица-гром и пакваджи.

В то время, как вся школа наблюдает за ними с окружающего комнату балкона, новые студенты проходят в круглый вестибюль. Они стоят по кругу вдоль стены, и по одному их призывают выйти и ступить на символ гордиевого узла, находящийся посреди каменного пола. Дальше вся школа в полной тишине ожидает реакции колдовских орнаментов. Если рогатый змей благосклонен к студенту, кристалл, находящийся у него во лбу, засветится. Если же вампус расположен к ученику, то будет слышен его рев. Птица-гром выражает свое одобрение битьем крыльев, а пакваджи — подняв в воздух свою стрелу.

Если сразу несколько орнаментов проявляют свое расположение к студенту, то выбор остается за ним. Очень редко — где-то раз в десятилетие — бывает так, что все четыре факультета открывают свои двери одному счастливому студенту. Серафина Пиквери, которая являлась президентом МАКУСА с 1920-го по 1928-й годы, была единственной волшебницей своего поколения, которой выпала честь выбирать факультет из всех четырех, и она выбрала факультет Рогатого змея.

Говорят, что факультеты Ильверморни отображают всю суть избираемой волшебницы или волшебника: ум — Рогатый змей; тело — Вампус; сердце — Пакваджи; душа — Птица-гром. Другие же версии говорят о том, что рогатый змей — это покровитель ученых, вампус — воинов, пакваджи — целителей, а птица-гром — искателей приключений.

Церемония отбора — это не единственная значимая разница между Хогвартсом и Ильверморни, хотя в общем, они очень схожи. После выбора факультета учеников вводят в большой холл, где они выбирают волшебную палочку (или волшебная палочка выбирает их). До отмены закона Раппапорт в 1965-м году, который был очень похож на Статут о Секретности, детям было запрещено иметь волшебную палочку до приезда в Ильверморни. Более того, во время каникул ученики должны были оставлять волшебные палочки в Ильверморни, и только когда им исполнялось семнадцать лет, волшебницам и волшебникам позволялось легально выносить волшебные палочки за пределы школы.

Мантии в Ильверморни голубого и бордового цвета, похожего на ягоду спелой клюквы. Цвета символизируют Изольду и Джеймса: голубой — в честь любимого цвета Изольды, а также потому, что в детстве она очень хотела учиться на факультете Когтевран; бордовый — в честь любви Джеймса к клюквенным пирогам. Каждая мантия учеников Ильверморни подвязана золотым гордиевым узлом, в память о броши, которую Изольда нашла среди руин ее родного дома Ильверморни.

Несколько пакваджи продолжают работать в школе и по сей день, все время ворча, что они не имеют никакого желания там находиться, хотя каждый год почему-то возвращаются обратно. Среди них есть одно довольно постаревшее создание, которое откликается на имя Уильям. Он улыбается, когда его путают с тем Уильямом, который спас жизни Изольды и Джеймса, замечая, что если бы тот самый Уильям был все еще жив, ему бы уже было более 300 лет. Хотя никто так и не знает до скольки лет живут пакваджи. Уильям никому не позволяет полировать мраморную статую Изольды, находящуюся у входа в школу, и каждый год на годовщину ее смерти он оставляет майские цветы на ее могиле, а любые бестактные упоминания об этом от окружающих приводят его в гнев.

dramoeb, блог «пыхчу»

* * *

В сумбурном настроении средь ночи

Заглянешь в мои цвета берегов озёрных очи,

И что-то тихо ты начнёшь шептать себе поспешно,

Всё продолжая в них топиться безутешно.

 

Мгновенье будто пропадёт куда-то,

И не отыщется теперь и в белых днях, заката

Мы будем ожидать для новой ночи,

Чтоб вновь осуществить попытку прыгнуть в очи.

Найотри, блог «Заброшенный замок»

* * *

dramoeb, блог «пыхчу»

* * *

Я опоздавшая

На свой последний поезд.

Я потерявшая

Единственный билет.

Напрасно ищущая связи прошлого ожесточенного,

Сквозь пальцы утекающую жизнь свою держу не при себе.

dramoeb, блог «пыхчу»

* * *

И если выстрел в сердце, — а ты стреляй, стреляй, прямое попадание будет, — то лишь половину ты усыпляешь навечно.

dramoeb, блог «пыхчу»

«А что мы вообще замечаем?»

Смешон полёт подбитой птицы,

Да грешен взгляд на взмах крыла.

Куда ж, куда же, очевидцы,

Был взгляд направлен у чела?

То ли в пустынную долину,

То ли в чистейший неба штиль,

Мы "от случайности" не замечаем мину,

Когда в бреду желаем лицезреть фитиль.

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Оглавление

Немного о названии

Часть 1

Глава 1. Благословенные – Áldottak

Глава 2. Столкновение – Ütközés

Глава 3. Начало пути – Az utazás kezdete

Глава 4. Драконьи зубы – Sárkány foga

Глава 5. Танец – Tánc

Глава 6. Вёрёшвар – Vörösvár

Глава 7. Происшествие – Baleset

Глава 8. На распутье – Útkereszteződésben

Глава 9. Беда не приходит одна – A baj nem jár egyedül

Глава 10. Красный снег – Vörös hó

Глава 11. Метель – Hóvihor

Глава 12. Шаг навстречу – Lépés felé

Глава 13. Тепло – Melegség

Глава 14. Руки целителя – Gyógyító keze

Глава 15. Сказки – Mesék

Глава 16. Горечь – Keserűség

Глава 17. Потеря – Veszteség

Глава 18. Голод – Éhség

Глава 19. Сотворение мира – Teremtés

Глава 20. Горячие камни – Meleg kövek

Глава 21. Тот, кто приходит во сне – Álomban járó

Глава 22. Капкан – Csapda

Глава 23. Беглец – Szökevény

Глава 24. Прости – Bocsánat

Глава 25. Колокольчики – Harangok

Глава 26. Железные перья – Vastoll

Глава 27. Имя – Név

Глава 28. Желание – Vágy

Глава 29. Шей – Varrj

Глава 30. Рубеж – A határon

Глава 31. Разные пути – Különféle utak

Глава 32. Узел – Csomó

Глава 33. Игла – Tű

Глава 34. Притяжение – Vonzalom

Глава 35. Трепет – Borzongás

Глава 36. Затеряться в глубине – Belemerülni a mélységbe

Глава 37. Обещание – Fogadalom

Глава 38. О голоде и золоте – Aranyról és éhségről

Часть 2

Глава 39. Горбун – Púpos

Глава 40. Разворошить осиное гнездо – Bolygatni a darázsfészket

Глава 41. Как песок сквозь пальцы – Mint a homok az ujjain

Глава 42. Козни дьявола – Ördög ármánya

Глава 43. Тень птицы – Madár árnyéke

Глава 44. Вода точит камень – Lassú víz partot mos

Глава 45. Луч света — Fénysugár

Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről

 

Экстра 1. Огонёк – Tűz

Экстра 2. Самая лучшая сказка — A legjóbb mese

Экстра 3. Хмель – Ittasság

Экстра 4. Случай на зимней дороге — Eset a téli úton

Psoj_i_Sysoj, блог «Ad Dracones»

Ad Dracones. Глава 46. О прошлом и будущем — Múltról és jövőről (Мултрул эйш йовёрёл)

Предыдущая глава

Леле

На следующий день мне удалось выйти во двор, пусть и не без содействия Эгира. Мой верный помощник так и собирался оставаться подле меня, но я заверил его, что просто посижу на солнышке, так что ему ни к чему ради меня надолго отвлекаться от своих дел.

Остановившись посреди двора, я подставил лицо благодатным лучам. Мне казалось, что вместе с их теплом под кожу проникает сама жизнь, которой медленно, по капле, наливается моё тело — мне хотелось тянуться вверх, к солнцу, словно пробившемуся из тьмы на свет ростку.

читать дальшеВсецело отдавшись этим ощущениям, я не сразу заметил, что за мной наблюдает молодая госпожа Пирошка, застывшая в отдалении. Когда я улыбнулся ей, она поспешила объясниться:

— Прошу извинить меня, я задумалась, — и хотела было уйти, смутившись окончательно, но я остановил её:

— Я сильно затрудню госпожу, если попрошу её немного задержаться и побеседовать со мной? Насладитесь этой чудной погодой, ведь скоро грядёт осень, и солнечных дней будет всё меньше.

— Как жаль… — отозвалась она и, тихо приблизившись, остановилась рядом со мной. — Жаль, что вас не вызволили раньше, чтобы вы могли сполна порадоваться и весне, и лету…

— Так ведь будут и другие года, — улыбнулся я, а про себя поневоле задумался о том, суждено ли мне увидеть новое пробуждение природы, или же этот конец лета, урожайная пора — единственное, что даровано мне судьбой? — Хоть кажется, что зима несёт смерть всему живому, весной жизнь возрождается вновь — сейчас я снова в это верю.

— Вы ведь останетесь здесь? — спросила Пирошка, глядя в сторону.

— Не знаю, — честно ответил я и, неуклюже опираясь на свою палку, принялся ковылять по двору. — Не знаю, смогу ли… — при этих словах я и сам не понимал, что имею в виду: смогу ли остаться или смогу ли уйти.

— Я бы тоже хотела уйти, — тихо бросила девушка, не оборачиваясь. — Мне кажется, что в другом месте и жизнь пойдёт по-новому, ведь там ничто не напоминает о прошлом.

Покосившись на неё, я подумал: «Хорошо, если так — но когда твоё тело само как старый разваливающийся дом, от него не уйдёшь…»

— Мой учитель — мудрый человек, — вслух произнёс я. — Он говорил, что всюду, куда бы ни направился странник, он, словно улитка, тащит с собой всё, чем обременён. А ещё он учил меня, что не следует пускаться в путь без цели, ведь так легко потеряться в этом мире — а вот если знаешь, к чему идёшь, то в итоге можно прийти к чему-то совсем иному, однако это и будет тем, что тебе предназначено.

— Всё это так мудрёно, — поразмыслив, бросила Пирошка, но в устремлённом на меня взгляде больше не было той затаённой тоски.

— Сдаётся мне, что тем самым он попросту заговаривал мне зубы, — усмехнулся я, — чтобы не донимал его нытьём, что вместо того, чтобы зубрить грамматику, я предпочёл бы вскочить на коня и скакать во весь опор без особой цели, как то и делали большинство моих ровесников.

— Он и вправду был мудрым человеком, — ответила мне с лёгкой улыбкой Пирошка. После этого она попрощалась и поспешила по своим делам.


***

Обретя способность свободно перемещаться по крепости, я отправился навестить лекаря в его лечебнице. Тот не без гордости показал мне свой набор снадобий в керамических банках, блестящих инструментов, свёртков и сушившихся под потолком целебных трав — всё у него было в образцовом порядке, к чему, видимо, приучили его годы жизни в монастыре.

Сев на лавку, я пил предложенный Бенце травяной настой для укрепления сил и расспрашивал о том, чему учили его монахи — о Провидении, о милости Бога, о Троице. Впрочем, за разговором я довольно быстро понял, что добрый лекарь не особенно старался вникать в тонкости учения, предпочитая сосредоточиться на практической составляющей: он желал нести людям свет Божьей любви делом, а не словом.

— Если Господь посылает людям испытания, — бесцеремонно любопытствовал я, — выходит, он желает, чтобы они страдали? Взять хоть смерть его сына — разве нельзя было спасти род людской, никому не причиняя боли, ведь власть Бога безгранична?

— Господь посылает испытания тем, кто способен их превозмочь, — отвечал Бенце, продолжая крошить листья для настойки, изготовление которой я прервал своим появлением. — Не изведав страданий, человек не спасётся.

— А как же тогда быть с теми, кто, прожив недолго, умирает, не познав горестей этого мира?

— Это зависит от того, был ли крещён младенец или нет, — рассудил лекарь.

— Ну а как вы сами относитесь к тому, что помогаете иноверцам? — не удержался я от каверзного вопроса. — Ведь все, кого вы лечите — иной веры, а значит, попадут в ад?

— Я молюсь, чтобы этого не случилось, — ответил лекарь с простодушной улыбкой. — Я думаю, что все души перед Богом равны, и место в аду лишь тем, кто умышленно творит зло.

Я поневоле задумался, принявшись разглядывать керамические банки с аккуратными надписями на латыни: есть ли в числе моих соотечественников хоть один, кто, по мнению христиан, не творил зло? Что уж там, наш народ не отличается кротостью — но разве того же нельзя сказать о прочих?

Мой взгляд упал на одну из банок, подписанную: «Aconitum», и я бездумно бросил:

— А что если человек всё же не сможет превозмочь испытаний, которые ему посланы?

— Я бы сказал, что ему следует терпеть, ведь он будет вознаграждён в мире ином, — покачал головой Бенце. — Но если он решится на непоправимое, врата Рая навеки закроются для него.

Эта тема явно огорчала усердного врачевателя, так что я перевёл разговор на другую, спрашивая о незнакомых мне растениях, которые встречались в его богатом арсенале — и Бенце охотно рассказывал мне, где собирают ту или иную целебную траву, как их обрабатывают — за этой приятной беседой мы оба не заметили, как краткое осеннее солнце сменилось ранними сумерками.


Цинеге

Наутро мы вместе с ишпаном Элеком отправились поглядеть на тех, кого откопали в могилах на склоне горы — на рассвете люди как раз закончили работу. Когда мы добрались, уже было светло, так что мы смогли как следует рассмотреть мертвецов.

Даже не имея опыта моего старшего товарища и его цепкого глаза, я мог с уверенностью судить о том, что погребены они были куда раньше.

— Что-то мне не кажется, что это противники Коппаня, — наконец растерянно произнёс ишпан Элек. Ответом ему был лишь вздох Акоша, подтверждающий очевидное: судя по одежде и снаряжению, эти люди, скорее всего, были товарищами всё тех же, которых откопали парой дней раньше.

— Выходит, нужно искать дальше, — велел Элек своим людям, и они вместе с ним без особой радости отправились исполнять приказ, так что с нами остались лишь те, кому предстояло переправить тела в крепость, да старший над ними Юлло, который недавно обещал проводить нас к разрушенному мосту.

Акош всё продолжал всматриваться в тела, от которых шёл столь густой запах, что спасало лишь то, что мы были на обдуваемой ветром горе.

— Чем же, по-твоему, это погребение отличается от предыдущих? — наконец бросил Акош, и я не усомнился ни на мгновение: сам он уже сделал какой-то вывод.

— Помимо очевидного — что с этим миром они распрощались куда раньше? — усмехнулся я, чем вызвал неодобрительную гримасу моего товарища. Сделав пару шагов, я остановился рядом с ним. — Те были уложены в могилы как попало, кажется, даже оружие побросали наугад: у кого по два меча или лука, а у кого-то — ни единого, кто в кольчуге, кто без. Эти же явно удостоились бóльших почестей: каждый при своём снаряжении, меч и лук уложены рядом, даже пояса выровнены так, чтобы сразу было видно таршой — хотя очевидно, что это погребение явно не окончательное.

— Это почему же? — испытующе бросил Акош.

— Место уж больно неудачное, — пояснил я. — Земли тут мало, почти сразу камень. Тем, кто так расстарался, негоже не позаботиться о том, чтобы могилы не размыло паводком, выбросив кости их товарищей, так что прикопали их разве что от диких зверей. К тому же, поставили урочище, чтобы пометить место. Да и одежда со снаряжением почти не тронуты, тетива у луков не перерезана — разве так подобает хоронить? — Я бросил взгляд на Акоша, полагая, что пришло время и ему поделиться своими соображениями, но он молчал. — Те, что погибли позже, явно собирались забрать с собой павших товарищей — да вот только выходит, что под конец некому уже было и забирать, — закончил я.

— По всему видать, так и есть, — отозвался Акош. — В горах, откуда они пришли, у них уже случилась одна стычка.

— Одного не понимаю: где же те, кто их так разделал? — бросил я в пространство. — Селяне их съели, что ли? Или тот самый дьявол прибрал?

После этого, предоставив мёртвых заботам людей ишпана, мы двинулись в гору под предводительством того самого Юлло. По пути Акош то и дело бормотал под нос:

— А ведь и впрямь славные места для охоты… Ох и давно мне не доводилось выбираться в такие… Пожалуй, надо бы всё-таки сподобиться, пока ноги носят…

— Как соберёшься — зови с собой, — рассеянно бросил я, внимательно оглядывая окрестный лес в надежде что-нибудь обнаружить — вскопанную ли землю, оброненную ли вещь — да хотя бы сломанную ветку. Мы порядком выбились из сил из-за того, что приходилось всё время идти в гору, но ещё засветло добрались до места, где Юлло отвёл нас к реке, над которой ранее нависал мост.

— Да уж, чистая работа, — бросил Акош, оглядываясь по сторонам, в то время как я рассматривал болтающиеся на другом берегу остатки верёвок. — И, говоришь, других таких мостов в округе нет?

— Ближе всего — каменный мост, что ниже по течению, — ответил Юлло. — А дальше есть, конечно — и не навесные, а обычные, деревянные, хоть их и сносит чуть ли не каждый год.

После этого Акош двинулся куда-то в сторону, скрывшись за высоким валуном. Когда я последовал за ним, оставив Юлло на берегу, мой товарищ без слов указал мне на камень с примотанным к нему обрывком верёвки, который засел в расщелине на берегу обрыва.

— А вот и замена мосту, — вполголоса бросил он.

— Да только не слишком удачная, — рассудил я, вытягивая обрывок во всю длину: истрёпанный конец пришёлся аккурат на острый край треснувшего камня.

— Если выбирать не приходится, то хватаются и за соломинку, — рассудил Акош.

— Что же, выходит, тела этих неуловимых бойцов надо искать не на берегу, а на речном дне? — невесело усмехнулся я.

— Одно я могу сказать точно, — без улыбки ответил на это мой спутник. — Сколько живу на свете, не видал, чтобы мертвецы сами за себя мстили.

Когда мы возвратились к Юлло, Акош без обиняков спросил у него:

— Как думаешь, если бы кто-то упал здесь в реку, его нашли бы ниже по течению?

— Если тот, кто упал, был не один, то скорее всего, его бы вытащили, или выбрался бы сам, — поразмыслив, рассудил тот. — Ну а если бы ему повезло меньше — то тело, скорее всего, прибилось бы к опоре моста или застряло в нанесённом там плавнике; да и если бы оно как-то миновало мост, люди бы заметили — там ниже по течению места обжитые, и уж ишпан Элек узнал бы об этом. Но вполне могло быть, что его вынесло на отмель ещё раньше, а тут-то в такое время никто не бывает…

Я мысленно заметил себе, что на обратном пути следует пройти поближе к берегу, чтобы проверить, не удастся ли что-нибудь найти в течении реки.

Поскольку все мы изрядно утомились, Юлло предложил нам передохнуть в хижине, которую для этих целей используют местные охотники. Усадив нас на застеленные мехом лавки, он вышел за дровами.

— А здесь чисто, — оглядываясь, похвалил хижину Акош. — Нечасто встретишь такой порядок в подобных местах. Непременно нужно сюда вернуться.

— У меня всё не идёт из головы та верёвка, — отозвался я. — Ну, скажем, первый блин комом, но почему бы не попытаться ещё раз? Окажись здесь я с парой ребят, мы бы мигом наладили переправу, ещё и получше того трухлявого моста!

— Видать, не было у них ни верёвок, ни крепких ребят, — бросил Акош, поглядывая в сторону двери.

— Шутишь, что ли? — фыркнул я и, понизив голос, добавил: — Скажешь, что красны девицы или дети с дедами весь лес могилами усеяли?

— Да совсем не похоже всё это на шутки, — мрачно отозвался Акош. — Не зря говорят, что и загнанная в угол мышь опасна — а коли потом эта мышь приведёт с собой подмогу, так несладко же придётся коту…

— Пожалуй, на месте кота я сделал бы всё возможное, чтобы эта мышь не ушла, — рассудил я. — Однако в нашем случае вышло наоборот: мышь съела кота.

— Вот и созывай теперь народ на кошачьи похороны, — ухмыльнулся мой товарищ.


Эгир

По прибытии в Гран госпожа Инанна звала нас под свой кров, но господин Леле отказался, и на этом мы с ней распрощались — она отправилась к своей семье, мы же поселились в корчме, где с трудом нашли место: народу съехалось пруд-пруди, так что заплатить пришлось втридорога.

До суда оставалось более недели. Казалось бы, эта отсрочка должна была стать тем самым желанным отдыхом после нелёгкого пути, однако вместо того, чтобы воспользоваться ею, я никак не находил себе места. Даже когда я пытался занять себя чем-то полезным, тревожные мысли не давали ни на чём сосредоточиться, и я тут же бросал начатое, продолжая изнывать от тягостного ожидания.

Днями напролёт я ломал голову, пытаясь придумать, чем бы помочь господину Леле, однако, стоило мне подойти с очередным предложением, он тут же отмахивался от меня со снисходительной улыбкой: «Право, Эгир, я уже думал об этом…» — или: «Едва ли такое возможно».

В противоположность мне, он будто бы вовсе не тревожился. Вспомнить только, чего стоило во время путешествия удержать господина Леле на месте, когда он был полон решимости двигаться дальше, а теперь он только и делал, что неподвижно сидел во дворе, пока не замёрзнет, чтобы потом отогреваться у огня в корчме. Он даже говорил мало, и от этого мне было особенно не по себе, а потому тянуло перемолвиться с ним хоть словом.

— Жалеете ли вы о том, что не отказались от своего замысла? — не вынеся этого молчания, как-то спросил я.

— Жалеет ли камень о том, что, сорвавшись с места, породил лавину? — сказал господин Леле, когда я уже и не надеялся на ответ.

Какое-то время я не знал, что и сказать на это; затем столь же озадаченно спросил:

— Если это случилось в отдалённых горах, где нет и следа человека, то какое же от этого зло?

— А если лавина погребла под собой лагерь разбойников? — парировал господин Леле. Не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями, он закончил: — Или честных путешественников? Камню неведомо, добро или зло он породит, остаётся лишь надеяться, что сила, сдвинувшая его с места, действует во благо.

— Вы слишком много разговаривали с тем лекарем, — неодобрительно покачал головой я. — Какой прок от подобных рассуждений?

— Что в них плохого, если они даруют надежду? — возразил он, и на это я уже ничего не мог возразить: самая глупая, безумная надежда и впрямь намного лучше беспросветного отчаяния. Вспомнить хоть то, как я с двумя мальчишками шёл на верную смерть, когда на нашей стороне была лишь та самая отчаянная надежда — я до сих пор не перестаю удивляться тому, как это все мы умудрились выжить.

В последнее время я вспоминал о них всё чаще, успокаивая себя тем, что они в хорошем месте с добрыми людьми, ведь я успел прикипеть сердцем к этим двоим, привыкнув думать о них, как о собственных детях; прежде я и помыслить не мог, что буду скучать даже по пререканиям с Ирчи, что уж говорить про господина Нерацу. Он сразу понравился мне своей спокойной доброжелательностью, столь непохожей на кичливые замашки молодой знати, ещё до того, как я узнал, что за сила таится в столь хрупком мальчике — и до сих пор не устаю поражаться тому, что именно он спас всех нас, его таланты, его самоотверженность, которые истинная скромность обращает в подлинное золото — что и говорить, вот такими мне хотелось бы видеть своих сыновей, да только подобных господину Нерацу не сыскать на свете — ни среди людей, ни, как подсказывает мне сердце, даже в самой Твердыне.


***

Вот наконец настал день, когда господин Леле ушёл на королевский суд, запретив сопровождать себя. Он не обещал вернуться или известить меня об исходе, лишь попрощался и вопреки моим протестам отдал все оставшиеся деньги, заверив, что ему они не понадобятся, а вот мне пригодятся. Кроме того, господин Леле взял с меня обещание, что сам я не буду справляться в замке о его участи.

Я честно пытался сдержать слово, да вот только слухи о том, что стряслось на королевском суде, разнеслись по городу ещё до наступления ночи. Я коротал время в общем зале корчмы, когда один из участников застолья хвастливо поведал:

— Я ж тебе такое сейчас расскажу, братец, о чём со времён наших дедов тут не слыхивали!

— Не знаю уж, что тебе там наболтали, а вот у меня и впрямь знатная история! — отозвался его сосед. — Ты послушай, — увещевал он норовящего перебить его сотрапезника, видя, что внимание всех собравшихся нынче приковано к нему одному, — явился на королевский суд под видом старца принц из чужедальних земель и воззвал к кенде — помоги, мол, вернуть мои владения, не откажи в помощи, не посрами славы предков! А кенде ему и говорит…

Я весь обратился во слух, чуя, что, несмотря на путаницу, речь, безусловно, идёт о моём господине, но тут его сотрапезник наконец не выдержал потока столь возмутительного вранья:

— Да что ты плетёшь, дурень! Какой ещё принц! Это ж нашего ишпана сын!

— Не знаю, что там у тебя за ишпан, а я тебе про принца, — знай гнул своё второй собеседник. — Говорит, мол, дядя вероломный владения моего отца присвоил, а меня выставил восвояси…

— Да не выставил, а заточил! — вновь перебил его первый, а второй припечатал:

— Да не заточил, а зарубить пытался, а он бежал, выдав себя за другого, вот как! На кой ляд он ему заточённый?

— Дык дяде надобно было, чтоб он его законным наследником признал, — несколько менее уверенно бросил первый — видимо, эта часть истории была им усвоена постольку-поскольку.

— А к чему дяде его признание, коли он уже заполучил трон? — прервал его собеседник, победно заключив: — То-то же!

— Так и что кенде? — нетерпеливо бросил я, сам не заметив, как подскочил с места. Оба спорщика уставились на меня, словно меня принёс гриф [1] прямиком из Нижнего мира, однако я, не обращая на это внимания, переспросил: — Что ответил ему кенде?

— Кенде, конечно же, покарал злодея, — ко второму рассказчику мигом вернулась самоуверенность, и он бойко закончил: — А неправедно обиженного принца одарил своей милостью и отправил восвояси с богатыми дарами!

— Врёшь ты всё, — мстительно отозвался первый. — Злодей выхватил саблю, да как зарубил сына ишпана на месте — так кровь и брызнула! Никто и шелохнуться не успел!

— Ну, может, оно и так, — не стал настаивать второй, — однако злодея тут же покарали, окропив его кровью могилу героя!

При этих словах у меня внутри всё похолодело, однако я тут же убедил себя, что нельзя поддаваться панике из-за подобных выдумок — мне сразу стоило понять, что оба собеседника заполучили эту историю через десятые руки, так что пытаться доискаться у них правды, равно как и выведать, откуда им всё это известно — заведомо бесполезное дело. Одно я знал наверняка: если бы дело решилось в пользу господина Леле, тот непременно дал бы мне об этом знать.

Хоть своими глазами происшествие на королевском суде видело не так уж много людей, складывалось впечатление, что каждый из них отрастил по сотне языков, так что поутру пересудами полнилась вся столица — вот только правды в них было ничуть не больше, чем в подслушанной мною накануне досужей болтовне. Чтобы не томиться в напрасном ожидании, то и дело бросаясь от отчаяния к надежде, мне оставалось лишь разыскать того, кто не понаслышке знает об участи господина Леле.


***

Я знал о том, что несколько моих старых сотоварищей пошли на королевскую службу, но не видывал их лет десять — с тех самых пор, как погиб ишпан Дёзё — а потому не мог точно знать, не занесло ли их куда-либо ещё, да и вообще, живы ли они. Люди из охраны дворца поначалу вовсе не хотели тратить на меня время: видать, думали, что я — один из тех, кто желает подать жалобу после окончания королевского суда, но услышав, что я ищу старых друзей, мало-помалу разговорились.

— Пустои Золто [2]? Как же, знаю такого, да вот только он ещё три луны назад уехал с дюлой в Бизанц; скоро, вроде, должны вернуться… А как скоро — да кто ж знает: может статься, завтра, а может — к весне, путь-то неблизкий… Фекете Саболч [3]? Этот-то да, до сих пор здесь служит, хоть и поговаривает, что хотел бы перебраться к своим, в Альфёльд [4].

— Он и раньше хотел того же, я уж думал, давно он там, — поддакнул я. — А Силарда знаешь, по прозванью Лесоруб [5]?

— Кто ж не знает дядьку Бако, — ухмыльнулся стражник. — Он-то из Грана носу не кажет, говорит, сыт по горло всякими странствиями.

— И как бы мне с ними повидаться?

— Да вот сегодня вечером мы сговорились выпить-пошуметь, потолковать, что да как, в корчме «У сокола [6]» — туда и ступай после захода.

— Мне бы пораньше, — скривился я.

— Как же пораньше, — развёл руками стражник и тут же закричал на какую-то женщину: — Куда ты со своим поросём! Сказано — никакой животины, без того от вас смердит, будто в хлеву! Где ж я тебе его возьму, — вновь обратился он ко мне, — ежели мне отсюда ни на миг не отлучиться, а он бог весть где обретается?

— Дело-то у меня больно важное… — нахмурился я, отчаянно пытаясь сообразить, чего бы ему такого наплести, не выдавая сути.

— Сроду не слыхивал о таких делах, что не терпят до вечера, — проворчал стражник. — Сам ты, вроде, не помираешь, — добавил он, окинув меня взглядом, — а дядька Бако ещё и покрепче твоего будет, да и Фекете на здоровье не жалуется, так что авось свидитесь. Куда прёшь, — вновь заорал он на какого-то детину, который возомнил, что, располагая силой, ожидать ни к чему, и решил идти напролом, — тут тебе не твои бараны!

Видя, что ему не до меня, я отправился бродить вокруг замка, любуясь на покрывшуюся льдом широкую реку, а потом принялся искать эту самую корчму. Я несколько раз обошёл все близлежащие улочки, пока не сообразил, что то, что изначально показалось мне белой совой, на самом деле было не слишком правдоподобным изображением белого сокола на вывеске над входом.

Задолго до наступления сумерек я уже сидел там, утоляя нагулянный за день голод доброй порцией ухи и запивая её лёгким местным вином. Ближе к вечеру и впрямь появилась компания из трёх стражников, устроившаяся неподалёку, что было мне весьма на руку.

По правде говоря, я рассчитывал на то, что стража замка так же любит почесать языками, как и обычные посетители корчмы, а уж из их пересудов я узнаю куда как больше, но они не стали заговаривать о суде, обсуждая лишь, куда разъехались среди зимы подручные королевского судьи.

— Вот уж собачья работёнка, не хотел бы я такую, — приговаривал один из них, покручивая ус. — Ладно бы ещё за делом, а то ищи ветра в поле, в горах облако…

— Кабы ты понадобился корхе — так небось поехал бы как миленький, ещё и благодарил бы, — с усмешкой отозвался его спутник, который, щурясь от удовольствия, потягивал пиво. — Да вот только ему сметливые люди надобны, а не те, у кого сила есть — ума не надо…

— Это ещё как посмотреть, — тут же насупился стражник. — Была б у каждого из них ума палата — чай, и дело бы спорилось, а то только и знают, что из людей жилы тянуть…

При этих словах их третий спутник, до сих пор сидевший молча, шикнул на него:

— Ты бы не болтал почём зря про людей корхи, ежели не желаешь оказаться рядом с тем горбуном…

Последние слова поневоле насторожили меня, но к немалой моей досаде после этого предостережения стражники понизили голос, так что в заполняющемся зале корчмы было ничего не разобрать; прислушиваясь, я пересел немного ближе, уповая на то, что они, увлекшись беседой, не обратят на меня внимания.

— Вот так встреча! — раздался звучный бас из-за спины, и, обернувшись, я увидел не кого иного, как того самого Бако. — Да это ж старина Эгир — мышиный воевода!

— Неужто это ты, Лесоруб! — отозвался я, вглядываясь в старого соратника — казалось, годы вовсе не властны над его выдубленной физиономией и седоватыми усами.

Похлопав по плечу, он смерил меня одобрительным взглядом, из которого я заключил, что и сам не так уж сильно состарился за прошедшие с нашей последней встречи годы.

— Пойдём-ка, потолкуем чуток.

Я охотно подчинился, радуясь как долгожданной встрече, так и тому, что наконец-то смогу без помех расспросить кого-то толкового.

Заведя меня в угол, куда голоса прочих посетителей доносились лишь неразборчивым гулом, мой старый товарищ первым делом спросил:

— Ты где глаз-то умудрился потерять? Неужто в вашу глухомань ещё забегают куны?

— Да нет, так, в одной стычке… — уклончиво отозвался я. — Видать, старею, не та уже сноровка…

Как будто удовлетворившись этим, Бако начал привычные между старыми друзьями, что долго были в разлуке, расспросы:

— Ну и как тебе живётся-можется в дружине ишпана Зомбора? Или решил сменить господина, раз явился сюда без него?

— На службе у Зомбора живётся хорошо, — отозвался я, — так что о переменах пока не думаю, просто нашлись в Гране кое-какие дела — вот и собрался наконец съездить, да заодно старых друзей проведать.

— Что-то больно неудачное время ты выбрал для странствий, — прищурился Бако. — Непросто, надо думать, перебираться через горы в преддверии зимы. Или тоже желаешь подать жалобу королю — то-то ты и стражу расспрашивал?

— По правде говоря, не жалобу хочу подать, а узнать об одном из тех, кто её подал, — отозвался я, невольно понижая голос.

— А что ж ты у него самого не спросишь? — смерил меня внимательным взглядом Бако. — Может, потому, что он из замка-то и не вышел?

— Ежели сам всё знаешь, зачем спрашивать? — столь же неопределённо отозвался я.

— Хоть Эрдей далеко, до нас тут тоже кое-что доходит, — бросил Бако будто бы в пространство. — И я, пусть моего разумения не всегда хватает, чтобы понять, что творится на другом конце страны, я привык мотать на ус то, что слышу. Уж наверняка не зря Коппань столько раз за последнее время мотался в Гран…

— А что это вы тут сидите, будто два сыча, — послышался рядом громогласный зов ещё одного моего давнего знакомца, Черныша Саболча — смоляная шевелюра, из-за которой он и получил своё прозвище, изрядно посерела за прошедшие с нашей последней встречи годы. — Э, да это Эгир! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

Я был искренне рад появлению Фекете, ведь, вопреки неусыпной тревоге последних дней, его голос мигом пробудил в памяти дни нашей молодости.

Узнав, что я лишился глаза, он тут же сочувственно посетовал:

— Эх, как скверно! Помнится, Мирча после такого не только из лука мазал, но даже по полену топором всю осень попасть не мог!

— Да я уже привык, — заверил его я. — Недаром говорят: лишь потеряв один глаз, начинаешь как следует ценить второй.

— Что верно, то верно… — согласился Фекете. — А в Гран-то ты зачем наведался?

— Как будто я не могу просто так заехать повидать старых друзей, — усмехнулся я.

— То-то я и смотрю, ты у нас свободен, как вольный ветер в поле, — хмыкнул он в ответ. — Кабы не эта служба, так и я уже не раз повидался бы и с тобой, и с прочими товарищами, да ещё на родину, в Альфёльд, не преминул бы заехать…

— Ты бы ему о том рассказал, что вчера видел, — подтолкнул его локтем Бако. — Сдаётся мне, он за этим сюда пришёл.

— А что я видел-то вчера? — не вдруг сообразил Фекете.

— Да о чём вся столица гудит.

— Э-э-э… — протянул мой давний товарищ, подняв глаза к потолку. — Знатная вышла заварушка…

Я уж испугался было — неужто и впрямь дошло до смертоубийства, как о том болтали те двое в корчме? Однако рассказ Фекете одновременно и развеял эти страхи, и наполнил меня новыми.

— А что ты сам-то об этом думаешь? — спросил у него под конец Бако. — Настоящий это сын ишпана Дёзё или нет?

— Да что я могу о том сказать, — простодушно признался Фекете, — коли его родные дядья признать не могут?

— Как знать, может, ты бы на их месте и отца родного не признал, — усмехнулся Бако в усы. — Говорят же: тощий кошелёк всем без надобности, а у набитого всегда тьма хозяев найдётся…

— И что ж теперь с ним будет? — не удержался я — сердце сжималось от одной мысли, что господин Леле, который так радовался свободе, вновь оказался в заточении — пожалуй, для него такая участь хуже смерти.

— Да уж до возвращения дюлы его подержат, — рассудил Фекете. — Не решится кенде без него рассудить такое дело.

— А что корха? — не унимался я. — Разве не его работа — разобраться, что да как?

— Так-то оно так, да я бы на его месте поостерегся судить поспешно, — протянул Фекете.

— Не по силам столь зелёному подсвинку, как Кешё, одолеть такого здорового секача, как Онд, — пояснил за него Бако. — Если бы кто спросил меня обо всей этой истории, то я сказал бы, что, быть может, Онд сам её и затеял, чтобы избавиться от давнего недруга — а тот и рад купиться на приманку. Думал, раз дюлы нет в амбаре — так и мыши в пляс.

— Да разве кто-то может пойти на то, чтобы обвинить самого себя? — поразился я. — Разумеется, если он в здравом уме?

— Быть может, в такой глуши, как Эрдей, о подобном и не слыхивали, — усмехнулся Бако, — а здесь мне доводилось видеть и не такое. Мелек сам чует, что у его идола глиняные ноги, а потому не может позволить, чтобы рядом пустил корни молодой крепкий дуб, который его свалит — вот и спешит срубить его первым. Если кенде прознает, что мелек в этом замешан — так у того есть защита дюлы; а если Кешё, поддавшись на его уловки, сгинет в этом омуте, то его место можно смело прочить Онду — ведь кто он как не обиженная сторона?

— Куда легче бросить подозрение на того, кто не искушён в уловках, — кивая, вторил ему Фекете. — И на охоте молодой зверь всегда попадётся вместо кривого да старого… — Бросив взгляд в мою сторону, он хлопнул меня по плечу: — Это я не про тебя, друг, мы-то с тобой все трое — старые матёрые волки. Поведай-ка лучше, как там твоя семья?

Пока я рассказывал ему про сыновей, Бако отошёл к другой компании, оставив нас с Фекете в одиночестве в этом укромном углу зала корчмы.

— И что же всё-таки привело тебя в Гран? — вновь спросил он меня под конец.

— Ты говорил, что не признал его, — вместо ответа бросил я. — Неужто совсем ничто не шевельнулось в сердце?

— Пожалуй, что-то в нём показалось мне знакомым, — согласился он. — Но, быть может, это всё имя? Так, бывает, на чужбине услышишь одно слово — и будто дымом родного очага потянуло… Ты же помнишь, каким был ишпан Дёзё — одно слово, настоящий витязь, статный, словно сосна — а видел бы ты этого человека, ты бы меня понял… жуть берёт от одной мысли, что он может оказаться его сыном.

— Да ведь видел я его, — прервал я старого приятеля. — Больше того скажу — сам с ним сюда и прибыл, от самого замка Ших. — При этом признании с сердца словно свалился незримый камень — прежде я и сам не сознавал, как сильно давит эта неспособность рассказать правду. Фекете при этом воззрился на меня во все глаза, будто утратив дар речи; не дожидаясь его вопросов, я закончил: — И в том, что он — подлинный господин Леле, сын нашего господина Дёзё, я уверен не меньше, чем в том, что моё имя — Эгир.


Примечания:

[1] Гриф — венг. griff — родственная европейскому грифону жадная и жестокая птица, поедающая людей — но в то же время лишь она может вынести из Нижнего мира в Средний мир (мир людей).

[2] Пустои Золто — венг. Pusztai Zolta — прозвище Pusztai означает «степняк», Zolta — сокр. от Zoltán, которое происходит от «султан».

[3] Фекете Саболч — венг. Fekete Szábolcs — прозвище Fekete означает «чёрный», имя — «молот».

[4] Альфёльд — венг. Alföld, в пер. с венг. «низменность», обширная равнина, занимающая половину площади современной Венгрии (восточную её часть). Крупнейший винодельческий регион с плодородными почвами, по нему протекают Тиса и Кёрёш, здесь же находится национальный парк Пуста Хортобадь — крайне редкая для европейского региона степь.

[5] Бако Силард — венг. Bakó Szilárd — прозвище Bakó означает «лесоруб», имя Szilárd — «сильный, твёрдый, постоянный».

[6] «У сокола» — венг. «A solyomnál».

Найотри, блог «Заброшенный замок»

* * *

Найотри, блог «Заброшенный замок»

* * *

Страницы: 1 2 3 100 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)