Что почитать: свежие записи из разных блогов

Категория: проза и поэзия

Виэль Эзис, блог «Океан иномирья»

Придумалось

Сегодня медитировала над недостающей первой частью названия романа, так как срок уже близок, а подсознание мне чего-то вариантов не предлагает. Роман будет называться "Книга Аэссы. Право на жизнь". Аэсса - одна из богинь, которые упоминаются в романе. Если когда-нибудь у этой истории появится продолжение, то "Книга Аэссы" будет названием цикла.

Psoj_i_Sysoj, блог «Рим под знаком Розы»

Рим под знаком Розы

Серия "Рим под знаком Розы" / "Roma Sub Rosa" series

Автор: Стивен Сейлор (Steven Saylor)

 

Сборник рассказов : Дом весталок / The House of the Vestals

Жанр: исторический детектив

Эпоха: Древний Рим (между 80 и 72 г. до н. э.)

Год издания : 1997

Перевод с английского : Псой и Сысой

Корректор: Екатерина

 

Оглавление:

Предисловие и исторические заметки автора к сборнику

Смерть носит маску. Часть 1

Psoj_i_Sysoj, блог «Рим под знаком Розы»

Дом весталок. Смерть носит маску / Death wears a mask. Часть 1

Предисловие и исторические заметки автора к сборнику

– Экон, – изумился я, – ты же не хочешь сказать, что никогда не был в театре?

Он поднял на меня огромные карие глаза, качая головой.

– Никогда не смеялся над неуклюжими рабами, когда те валятся в кучу-малу? Не обмирал при виде того, как пираты похищают юную деву? Не поражался тому, что герой – тайный наследник огромного состояния?

Глаза Экона округлялись всё сильнее, и он всё яростнее тряс головой.

– Значит, пора это исправить – прямо сегодня! – заявил я.

читать дальшеНа дворе стояли сентябрьские иды [1] – и самый прекрасный осенний день, когда-либо созданный богами. Солнце согревало узкие улицы и лопочущие фонтаны; с Тибра задувал легкий бриз, овевая все семь холмов; небо над нами – чаша чистейшей лазури, ни единого облачка. Шёл двенадцатый день из тех шестнадцати, что ежегодно отводились под Римский фестиваль, старейшее городское публичное празднество. Возможно, столь прекрасную погоду обеспечил сам Юпитер, ведь фестиваль устраивался в его честь.

Для Экона этот день стал бесконечной оргией открытий. Он впервые посетил гонки колесниц в Большом цирке [2], посмотрел состязания борцов и боксёров на площадях, съел свою первую колбаску из телячьих мозгов с миндалем с лотка уличного торговца. Скачки его заворожили, хотя смотрел он в основном на лошадей; борцы утомили – он уже сполна насмотрелся на публичные драки; сосиска не пошла ему впрок (хотя, может, дело было в зелёных яблоках со специями, которыми он впоследствии налопался).

Минуло четыре месяца с того дня, как я спас Экона в одном из переулков Субуры [3] от банды мальчишек, которые, улюлюкая, гонялись за ним с палками. Я впервые повстречался с ним той весной в ходе расследования для Цицерона, и потому кое-что знал о его прошлом. Очевидно, его овдовевшей матери пришлось бросить ребенка, предоставив его самому себе. Что же мне оставалось, как не забрать его с собой?

Он оказался поразительно умным для своих десяти лет. Я знал его возраст, потому что, когда его спрашивали, он показывал десять пальцев. Экон превосходно слышал (и считал), но от его языка проку было мало.

Поначалу его немота являла для нас немалое затруднение. (Этот изъян не был врождённым – по всей видимости, он онемел в результате лихорадки, унесшей жизнь его отца). Экон превосходно владел языком жестов, и всё же им не передашь всего. Кто-то обучил его грамоте, но он мог написать и прочесть лишь простейшие слова. Я сам взялся за его образование, однако процесс шел медленно из-за невозможности нормального общения.

Его знание римских улиц было глубоким, но в весьма узкой области: он знал чёрные ходы всех лавок Субуры, а также где торговцы мясом и рыбой оставляли обрезки ниже по течению Тибра, но ему никогда не доводилось побывать на Форуме или в Большом цирке, слушать речи политиков (вот ведь счастливчик!) или смотреть театральное представление. Этим летом я провёл немало счастливых часов, показывая ему город и заново открывая все его чудеса широко распахнутыми глазами десятилетнего мальчишки.

Потому-то, когда на двенадцатый день Римского фестиваля мимо нас пробежал глашатай, возвещающий, что через час начнется выступление труппы Квинта Росция, я решил, что мы не должны его пропустить.

– О, труппа Квинта Росция! – воскликнул я. – Как я посмотрю, магистраты не поскупились на расходы. Наше время не знает более прославленного актера, чем Квинт Росций, и более известной труппы!

Мы двинулись с Субуры на форум, площади которого запрудили толпы празднующих. Между храмом Юпитера и Сениевыми банями высилась деревянная скена с подмостками, втиснутая в тесное пространство между кирпичными стенами, перед ней воздвигли ряды скамей.

– Однажды, – заметил я, – какой-нибудь из этих политиканов-демагогов учредит первый в Риме постоянный театр. Ты только представь себе: настоящий театр в греческом стиле, из камня, незыблемый, как храм! Разумеется, старорежимные моралисты будут вне себя: всё происходящее из Греции они почитают источником разврата и упадка. О, да мы рано – успеем занять хорошие места.

Распорядитель подвёл нас к месту у прохода на пятом от орхестры ряду. Первые четыре ряда – места для граждан ранга сенаторов – отделял канат из пурпурной ткани. Распорядитель то и дело топал вверх-вниз по проходу, проводя за канат очередного облачённого в тогу магистрата со спутниками.

Пока ряды скамей постепенно заполнялись, я объяснял Экону устройство театра. Перед первым рядом имелось небольшое открытое пространство – орхестра, где будут играть музыканты. По обе стороны от нее к подмосткам поднимались три ступени. Скеной [4] служил деревянный экран с раздвижной дверью по центру и двумя дверями поменьше по обе стороны – через них актеры выходят на подмостки и скрываются с глаз. За ним невидимые музыканты разогревались, выдувая обрывки знакомых мелодий.

– Гордиан!

Я обернулся, чтобы узреть нависшую над нами высокую тощую фигуру.

– Статилий! – воскликнул я. – Как я рад тебя видеть!

– И я тебя. А это кто такой? – Его длинные пальцы взъерошили копну тёмно-русых волос мальчика.

– Это Экон, – ответил я.

– Давно утраченный племянник?

– Не совсем.

– Неужто последствия бурного прошлого? – приподнял бровь Статилий.

– Опять мимо. – Я ощутил, как кровь приливает к лицу, и внезапно мне подумалось, каково это было бы – ответить: «Да, это мой сын». Не в первый раз меня посетила мысль официально усыновить Экона – и не в первый раз я тотчас выбросил ее из головы. Такому, как я, ежедневно рискующему жизнью, не стоит даже думать об отцовстве. Пожелай я иметь сыновей, так давно бы уже женился на приличной римлянке и наплодил потомков.

– Но, Статилий, где же твои костюм и маска? – поспешил сменить тему я. – И почему ты не готовишься к выступлению за скеной? – Я знал его с самого детства; избрав профессию актёра уже в юности, он присоединялся то к одной, то к другой труппе, стремясь перенять навыки признанных комедиантов. К великому Росцию он попал годом ранее.

– О, да у меня ещё уйма времени на подготовку.

– И каково тебе в труппе величайшего римского актера?

– Разумеется, превосходно!

Я нахмурился, уловив в его голосе нотки фальшивой бравады.

– Ох, Гордиан, ты всегда видел меня насквозь. Раз не превосходно, так, выходит, ужасно! Росций – сущее чудовище! Разумеется, гениальное, но от этого не менее жуткое! Будь я его рабом, на мне бы живого места не осталось. Ну а вместо этого он бичует меня словами. Сущий тиран! Ему невозможно угодить, и роздыху он не знает! Он любого заставит почувствовать себя жалким червём. Едва ли на галерах или в рудниках намного тяжелее. Разве моя вина, что я слишком стар, чтобы изображать молоденьких героинь, и не обладаю подходящим голосом, чтобы играть старого скрягу или хвастливого вояку? Хотя, может, он и прав. Я бесполезен, бездарен и погублю всю труппу.

– Все актеры одинаковы, – шепнул я Экону. – Им нужно больше внимания, чем грудным детям. – Статилию же я ответил: – Чепуха! Я видел тебя весной на Фестивале великой матери, когда Росций ставил «Двух Менехмов». Ты просто превосходно сыграл близнецов.

– Ты правда так думаешь?

– Клянусь! Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.

Он малость просветлел, но затем вновь нахмурился.

– Вот бы Росций тоже так думал. Сегодня я должен был играть Эвклиона, старого скрягу…

– Так значит, мы увидим «Горшок золота» [5]?

– Да.

– Это одна из моих любимейших пьес, Экон. Возможно, самая смешная из комедий Плавта. Юмор грубоватый, но задевает за живое…

– Я должен был играть Эвклиона, – резковато повторил Статилий, возвращая разговор к собственной персоне, – а потом этим утром Росций внезапно выходит из себя, заявляет, что я совершенно неправильно трактую эту роль и он не желает унижаться перед всем Римом, глядя на то, как я провалюсь. Так что теперь я Мегадор, его сосед.

– Тоже неплохая роль, – заметил я, силясь припомнить, кто это вообще такой.

– Ха! И кто же получает лакомую роль Эвклиона? Этот паразит Панург – обычный раб, у которого чувства комического не больше, чем у слизняка! – Внезапно он застыл. – О нет, а это что ещё такое?

Я проследил за его взглядом к дальнему проходу, по которому распорядитель вёл коренастого бородача. За ним следовал светловолосый великан со шрамом через нос – телохранитель бородатого, в котором я тотчас распознал наёмника-головореза с Субуры. Распорядитель подвел их к дальнему концу нашей скамьи, и они двинулись к нам, усевшись на свободные места рядом с Эконом.

Статилий скрючился, прячась от них, и простонал мне на ухо:

– Можно подумать, мне без того мало проблем – а тут ещё этот жуткий ростовщик Флавий с одним из своих громил! Единственный человек в Риме, способный соперничать с Росцием в запугивании!

– И сколько ты ему задолжал? – начал было я, но тут из-за скены внезапно раздался рёв, перекрывший даже разноголосье труб.

– Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!

– Росций, – прошептал Статилий. – Надеюсь, орёт на Панурга. Ну и норов.

Центральная дверь скены отлетела в сторону, являя нашим взглядам пухлого коротышку, уже одетого для выступления в роскошный плащ из дорогой белой ткани. Его полное лицо исказилось в гримасе, способной вселить ужас в душу любого из его подчинённых – и вызвать гомерический хохот всех прочих. Его легендарный прищур делал глаза почти неразличимыми, но когда он уставился в нашем направлении, мне показалось, будто из них вылетел кинжал и, просвистев мимо моего уха, вонзился прямиком в сердце Статилия.

– А ты, – заорал он, – где ты там болтаешься? А ну, живо за скену! Да не в обход – ступай прямо здесь! – гаркнул он, будто отдавая команду собаке.

Статилий ринулся в проход, взлетел на подмостки и исчез за перегородкой, поспешно задвинув за собой дверь – но, как я заметил, успел украдкой бросить взгляд на сидящего рядом с Эконом. Я обернулся, чтобы также рассмотреть Флавия-ростовщика, и он тотчас нахмурился, почувствовав мой взгляд. Настроение у него явно было не слишком подходящим для комедии.

Я прочистил горло и благодушно бросил, наклоняясь через Экона к новоприбывшим:

– Сегодня мы увидим «Горшок золота». – Флавий вздрогнул, сдвинув кустистые брови. – По мне, так это одна из лучших вещей Плавта, а вы как считаете?

Он разомкнул губы, воззрившись на меня с подозрением. Его белобрысый телохранитель пялился на меня с тупейшим выражением лица.

Я отвернулся, пожав плечами.

На площади за нашими спинами глашатай делал последние объявления. Скамьи быстро заполнялись. Запоздавшие и рабы стояли где придется, приподнимаясь на цыпочки. Двое музыкантов вышли на подмостки и спустились в орхестру, где принялись дуть в длинные трубы.

По толпе пробежал шёпот узнавания: зазвучала тема старого скряги Эвклиона – первое указание на то, какая пьеса будет представлена. Распорядитель и глашатай тем временем переместились к публике и расхаживали между рядами, добродушно утихомиривая самых шумных зрителей.

Наконец музыка отзвучала, и центральная дверь с грохотом раздвинулась. На подмостки вышел Росций в роскошном плаще и с маской гротескного довольства на лице. Через прорези виднелись прищуренные глаза; сочный голос эхом раскатился по рядам.

Не знаете, кто я? Скажу вам коротко[6], – начал он.

Я Лар домашний, из дому вот этого,

Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь

Уж много лет живу


Он изложил пролог, знакомя читателей с завязкой истории – как дед Эвклиона спрятал под очагом горшок золота, а дочь хозяина влюбилась в племянника их соседа, нуждаясь лишь в приданом, чтобы выйти замуж, и как он, Дух-Хранитель, намеревается привести жадного Эвклиона к горшку, дабы запустить стремительный ход событий.

Я взглянул на Экона, который заворожённо уставился на фигуру в маске, ловя каждое слово. Сидящий рядом с ним ростовщик Флавий ничуть не переменился в лице – всё та же кислая мина. Его белобрысый телохранитель застыл с открытым ртом, лишь изредка поднимая руку, чтобы коснуться пересекающего нос шрама.

Из-за задника донёсся приглушенный шум.

Ах, – произнес Росций театральным шепотом,

Но вот уже кричит старик: всегда он так.

Старуху гонит, тайну б не проведала.

На золото взглянуть он хочет, цело ли.


С этими словами он тихо удалился через правую дверь.

Из-за центральной двери на подмостки выкатился актер в маске старика и облачении ярко-жёлтого цвета, традиционно символизирующего жадность – это и был Панург, раб-актёр, отнявший у Статилия лакомую роль. Он тащил за руку сотоварища, одетого рабыней низшего разбора, чтобы швырнуть его в центр площадки.

Вон! Вон отсюда! – вопил он. – Прочь! За дверь! Проваливай!

Подглядывать, глазищами шнырять тебе!


Статилий напрасно принижал актёрские достоинства Панурга – отовсюду доносились смешки.

За что меня, несчастную, колотишь ты? – взвыл второй актёр. Его гримасничающую женскую маску венчал ужасающе растрепанный парик, одеяние болталось клочьями у шишковатых коленей.

Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,

Дрянную жизнь вела б, тебя достойную
.

Панург и его сотоварищ продолжали носиться по подмосткам к возрастающему восторгу публики. Экон прямо-таки подпрыгивал на скамье, хлопая в ладоши. Однако веселье не затронуло ростовщика с телохранителем – они так и сидели, сложив руки на груди, равнодушные к происходящему.

Стафила[7]: Сейчас меня за что ты выгнал из дому?

Эвклион: Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчёт?

Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как

Ступает! А ты знаешь, до чего дойдёт?

Возьму сейчас верёвку или палку я

И ею удлиню твой черепаший шаг!


Стафила: На виселицу лучше б дали боги мне

Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.


Эвклион: Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!

Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!


В конце концов рабыня исчезла, и скряга отправился в дом пересчитывать деньги. Их место на подмостках заняли сосед Мегадор и его сестра Евномия. По голосу мне показалось, что её играет тот самый актер, что и дряхлую рабыню – видимо, в труппе именно он специализировался на женских ролях. Мой друг Статилий вполне прилично играл Мегадора, но явно не дотягивал до класса Росция и даже своего соперника Панурга: его комические ужимки вызвали несколько вежливых смешков, но отнюдь не шквал хохота.

Эвномия: Тебя позвала я сюда по секрету -

О деле семейном твоем перемолвить
.

Мегадор: Лучшая из женщин, дай мне руку.

Эвномия: Кто? Где лучшая?

Мегадор: Ты.

Эвномия: Я?

Мегадор: Нет – так нет.

Эвномия: Но правду говорить же следует.

Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой
.

Мегадор: Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.

Эвномия: Выслушай меня, прошу я.

Мегадор: Слушаю. К твоим услугам.

Эвномия: Я тебе пришла совет дать,

Для тебя же дело важно
.

Мегадор: На тебя оно похоже.

Эвномия: Хорошо, чтоб так случилось.

Мегадор: В чём же дело, сестра?

Эвномия: Хочу, чтобы взял ты жену.

Мегадор: Ой, убила!

Даже этот обмен репликами, обычно столь любимый публикой, выдавил лишь вялые смешки. Моё внимание приковал к себе костюм Статилия из дорогой голубой шерсти, расшитой жёлтым, и маска с комически вздёрнутыми бровями, а это, увы, плохой знак, когда костюм актёра привлекает больше внимания, чем его игра. Бедняге Статилию удалось подыскать место в самой известной в Риме труппе, но он в ней отнюдь не блистал. Ничего удивительного, что Росций так его третирует!

Даже Экон заёрзал на скамье. Рядом с ним ростовщик Флавий склонился к белобрысому телохранителю, чтобы прошептать ему что-то на ухо – видимо, отпуская нелицеприятные комментарии по поводу талантов актёра, который ему задолжал.

Наконец сестра удалилась, и на подмостки вернулся скряга, чтобы вступить в разговор с соседом. Видя Статилия бок о бок с соперником, невозможно было не поразиться разделяющей их бездне. Эвклион-Панург полностью захватил внимание публики, и не только потому, что его реплики были выигрышнее.

Мегадор: Слушай-ка, прими моё ты это предложение,

За меня её просватай
.

Эвклион: Но ведь нет приданого!

Мегадор: Пусть! Будь добрый нрав, довольно этого приданого.

Эвклион: Я к тому, чтоб ты не думал, что я клад нашёл какой.

Мегадор: Знаю, не учи. Согласен?

Эвклион: Пусть. Юпитер! Смерть моя!

Мегадор: Что с тобою?

Эвклион: Что? Как будто лязг железа, вот сейчас.

Мегадор: У себя велел копать я сад. Однако где же он?



Про себя я стонал от досады за своего друга Статилия; но, хоть его игра была весьма невыразительна, он безупречно следовал указаниям владельца труппы. Росций славился не только обряжанием старых комедий в яркие одеяния и маски, но и сложной хореографией своих постановок: Статилий и Панург ни секунды не оставались в неподвижности, чем грешили актеры трупп рангом пониже – они кружили по подмосткам в безостановочном комическом танце, подобно жёлто-голубому вихрю.

Потянув меня за рукав, Экон повёл плечом в сторону сидящего рядом с ним. Флавий вновь что-то шептал на ухо телохранителю, и, судя по сдвинутым бровям белобрысого громилы, тот был изрядно озадачен. Выслушав хозяина, здоровяк поднялся и затопал к проходу. Экон шустро убрал ноги под скамью, я же оказался не столь расторопным, так что этот увалень отдавил мне ногу. Я невольно взвыл, и соседи последовали моему примеру, решив, что я выражаю недовольство актёрами. Стоит ли упоминать, что этот чурбан и не подумал извиниться.

Экон вновь дёрнул меня за рукав.

– Да пусть его, – бросил я. – Грубиянов бояться – в театр не ходить.

Он лишь закатил глаза и раздражённо скрестил руки. Я знал, что означает этот жест: если бы только я мог говорить!

На подмостках соседи уже столковались о женитьбе Мегадора на дочери Эвклиона, и оба исчезли за скеной под визг свирелей и звяканье цимбал – на этом и завершился первый акт.

Музыканты затянули новый мотив. Мгновение спустя из-за скены появились два новых актёра – ссорящиеся повара, на которых была возложена подготовка свадебного пира. Римская публика обожает шутки про еду и обжорство – чем грубее, тем лучше. Пока я стонал от ужасающих каламбуров, Экон смеялся как ни в чём не бывало, издавая хриплые лающие звуки.

В самый разгар веселья моя кровь заледенела: за смехом я различил отчаянный вопль.

Это был не женский крик, а мужской; так кричат не от страха, а от боли.

Я воззрился на Экона, который уставился на меня: он тоже это разобрал. Похоже, кроме нас двоих никто ничего не заметил, но актеры на подмостках явно услышали: комкая свои реплики, они принялись поглядывать на дверь в скене, наступая друг другу на ноги. Зрителей их неуклюжесть лишь рассмешила ещё пуще.

Наконец ссора поваров подошла к концу, и они исчезли за задником.

Подмостки опустели. Пауза явно затягивалась. Из-за скены раздавались непривычные, непонятные звуки – сдавленные возгласы, растерянное бормотание, затем – новый крик. Публика принялась перешептываться и ёрзать на сидениях.

Наконец левая дверь распахнулась, и на подмостки выступил актёр в маске скряги Эвклиона – в по-прежнему желтом, но явно другом плаще. Вскинув руки, он выкрикнул:

– Несчастье!

По моей спине поползли мурашки.

Несчастье! – повторил он.

Сегодня к свадьбе дочери отправился

На рынок: рыбы спрашиваю – дорого.

Баранина, говядина, телятина,

Тунец, свинина, – что ни взять, всё дорого…


Персонаж явно был Эвклионом, но вот играл его уже не Панург – из-под маски вещал сам Росций. Похоже, прочие зрители не обратили на это внимания, или, по крайней мере, не возражали против подобной подмены – они тут же как ни в чем не бывало принялись хохотать над бедолагой Эвклионом, одурманенным собственной жадностью.

Росций разыгрывал роль превосходно, с тем самым безупречным чувством такта, которое приходит после многократного повторения, но мне показалось, что я различаю в его голосе странное подрагивание. Когда он повернулся так, что можно было поймать его взгляд из-под маски, я не различил знаменитого прищура – глаза были тревожно распахнуты. То ли Росций и впрямь был чем-то не на шутку напуган, то ли так хорошо вошел в роль Эвклиона, терзавшегося, как бы его драгоценный клад не обнаружила ватага поваров.

Но это что? Открыта в нашем доме дверь,

И шум внутри. Беда моя! Не грабят ли?

О, нет, горшок побольше ищут для курятины!

Ей-ей, горшок мой ищут! Тащат золото!


Он бросился за скену, едва не запутавшись в собственном жёлтом плаще. Его сопровождал грохот бьющейся посуды.

Центральная дверь вновь сдвинулась, и оттуда выскочил один из поваров, завывая в панике:

– На помощь! На помощь!

Это был Статилий! Застыв, я хотел было вскочить с места, но оказалось, что и это была лишь часть постановки.

Граждане, свои, чужие! И соседи, и пришельцы! – выкрикнул он, поправляя маску. Спрыгнув с подмостков, он кинулся прямиком в проход:

Дайте место, где бежать мне! Улицы освободите!

В первый раз попал к вакханкам поваром для вакханалий[8]!

Мальчики и сам я, бедный, сильно палками избиты!

Всюду боль, совсем конец мой! Так по мне старик работал!


Протиснувшись к нашему ряду, он остановился рядом со мной, склонился и шепнул так, чтобы только я мог различить:

– Гордиан! Ступай за скену, быстро!

Я вздрогнул – сквозь вырезы в маске на меня уставились полные ужаса глаза Статилия.

– За скену! – прошипел он. – Живее! Там кинжал… кровь повсюду… Панург… убийство!


***

Пробираясь в лабиринте навесов и платформ скены, я улавливал звуки флейт, голоса актёров, взлетающие в ожесточённых спорах, и приглушённые раскаты смеха. Актёры труппы Квинта Росция носились взад-вперед, меняя костюмы, прилаживая маски, повторяя под нос реплики, огрызаясь друг на дружку или, напротив, подбадривая товарищей – в общем, делали всё возможное, чтобы внушить себе, что это не более чем очередное представление и лежащее по соседству мёртвое тело не имеет к ним никакого отношения.

Тело, принадлежавшее рабу Панургу. Он лежал на спине в нише переулка за храмом Юпитера. Это место использовалось как публичная уборная – одна из тех, что были оборудованы в укромных уголках по периметру Форума. Две стены отграничивали угол, наклонный пол которого спускался к дыре, опорожнявшейся в Большую Клоаку [9]. Панург явно зашел сюда облегчиться между актами, да так тут и остался с торчащим из груди кинжалом. По ярко-жёлтому костюму над сердцем расплылось огромное пятно крови. Вязкий красный ручеёк сочился прямиком в сток.

Он оказался старше, чем мне думалось – почти ровесник своего господина, судя по седым прядям, обрамлявшим изборождённый морщинами лоб. Его рот застыл в немом крике, распахнутые зелёные глаза глядели в пустоту – их тусклый блеск напоминал негранёные изумруды.

Не отрывая глаз от тела, Экон потянулся к моей ладони. К нам подбежал мертвенно-бледный Статилий – он вновь переоделся в голубое и сжимал в руках маску Мегадора.

– Безумие, – шепнул он. – Это какое-то безумие…

– Почему представление не остановят?

– Росций против. Только не ради раба, говорит. И не отважится сообщить зрителям. Ты только представь: убийство за скеной, посреди представления, на празднестве, посвященном самому Юпитеру, да ещё в тени его храма – что за предзнаменование! Какой же магистрат после этого отважится нанять труппу Росция? Нет, представление должно продолжаться – даже если ради этого нам придётся измыслить, как распределить девять ролей между пятью актерами вместо шести. Ох, милый мой, а ведь я знать не знаю реплик племянника…

– Статилий! – возопил вернувшийся с подмостков Росций. Он сорвал маску Эвклиона, но его лицо, перекошенное от ярости, было почти столь же гротескно. – Чем ты тут, изволь спросить, занят? Раз я играю Эвклиона, тебе придется взять на себя роль племянника! – Он потёр прищуренные веки, затем хлопнул себя по лбу: – Нет, и так не пойдет – ведь Мегадор и племянник появляются вместе. Это просто катастрофа! О, Юпитер, за что мне всё это?

Актеры толклись вокруг, словно взбудораженные пчёлы. Прислужники-костюмеры слонялись рядом, бесполезные, словно трутни. В труппе Квинта Росция воцарился хаос.

Я вновь опустил глаза на обескровленное лицо Панурга, которому больше не было дела до этой суеты. Все люди в смерти одинаковы – граждане и рабы, римляне и греки, гении и бездари.


***

Наконец представление подошло к концу. Старый холостяк Мегадор избег силков Гименея; скряга Эвклион утратил, а затем вновь обрёл свой горшок золота; честный раб, возвративший ему клад, отпущен на свободу; рассорившиеся повара ушли восвояси, получив свою долю от Мегадора, а юные любовники благополучно воссоединились [10]. Понятия не имею, как актеры умудрились со всем этим управиться, учитывая обстоятельства – видимо, не обошлось без магии театра, благодаря которой все прошло без сучка без задоринки. Актёры выстроились на подмостках под гром заслуженных аплодисментов, а затем возвратились за скену, и оживление на их лицах тотчас сменилось мрачным осознанием близости смерти.

– Безумие, – вновь бросил Статилий, склоняясь над трупом. Зная его чувства по отношению к сопернику, я гадал, не злорадствует ли он в глубине души. Его шок казался неподдельным, но, в конце концов, он ведь был актёром.

– А это ещё кто? – гаркнул Росций, срывая жёлтый плащ, позаимствованный им для роли скряги.

– Моё имя Гордиан. Люди зовут меня сыщиком.

Росций приподнял бровь и кивнул.

– Ах, да, я слыхал о тебе прошлой весной. Дело Секста Росция – по счастью, не состою с ним в родстве, разве что в очень отдалённом. Ты заполучил определённую известность в обеих партиях.

Зная, что актёр близок к диктатору Сулле, которому я умудрился нанести оскорбление, я лишь кивнул.

– И что ты тут делаешь? – потребовал Росций.

– Это я ему сказал, – робко признался Статилий. – И позвал его за скену. Это было первое, о чём я подумал.

– Пригласил чужака поучаствовать в нашей трагедии, Статилий? Болван! И что теперь помешает ему встать посреди Форума, сообщая эту новость каждому встречному-поперечному? Подобный скандал нас уничтожит!

– Уверяю вас, я могу быть весьма скрытным – в интересах клиента, разумеется, – встрял я.

– Кто бы сомневался. – Росций устремил на меня свой подозрительный прищур. – Впрочем, может, это не такая уж плохая идея, если от него и впрямь будет какой-то толк.

– Думаю, что будет, – скромно отозвался я, уже подсчитывая выручку. В конце концов, Росций – самый высокооплачиваемый актер во всем цивилизованном мире. Хотят слухи, что он зашибает не менее полумиллиона сестерциев каждый божий год, так что ему не к лицу скупердяйничать.

Взглянув на тело, он горестно покачал головой.

– Один из самых талантливых моих выучеников. Не только одаренный актёр, но и ценная собственность. Но зачем кому-либо понадобилось убивать раба? У Панурга не было ни недоброжелателей, ни врагов – ведь он не занимался политикой, и никакого имущества у него отродясь не бывало…

– Редок тот человек, что не нажил себе врагов, – отозвался я, невольно бросив взгляд на Статилия – тот поспешно отвёл глаза.

Среди актёров и подручных наметилось какое-то движение, и они расступились, чтобы дать дорогу высокому мертвенно-бледному человеку с пышной гривой рыжих волос.

– Херея! Ты где был? – рыкнул на него Росций.

Новоприбывший опустил длинный нос, чтобы бросить взгляд сперва на труп, затем на Росция.

– Ехал со своей виллы в Фиденах [11], – сухо ответствовал он. – Сломалась ось колесницы. И, насколько я могу судить, пропустил не только представление.

– Гай Фанний Херея, – шепнул мне на ухо Статилий. – Изначальный владелец Панурга. Прознав, что тот одарён комедийным талантом, Херея передал его на обучение Росцию в качестве совладельца.

– Что-то они не слишком похожи на добрых товарищей, – шепнул я в ответ.

– Они давно ссорятся из-за прибыли от представлений с участием Панурга…

– Выходит, Квинт Росций, – хмыкнул Херея, вздергивая нос ещё выше, – так-то ты заботишься о нашей общей собственности. Я бы назвал это дурным обращением. Теперь-то от раба никакого проку. Я пришлю тебе счёт за свою долю.

– Что? Ты думаешь, я за это в ответе? – Росций устремил на него яростный прищур.

– Раб был на твоём попечении, и теперь он мёртв. Ох уж эти актёры! Полнейшая безответственность. – Проведя костлявыми пальцами по огненной шевелюре, Херея высокомерно пожал плечами, прежде чем отвернуться. – Жди счёт завтра, – отрезал он, минуя актёров, чтобы присоединиться к ожидающей его в проулке свите. – Или увидимся в суде.

– Возмутительно! – выплюнул Росций. – Ты! – Он уставил на меня мясистый палец. – Это твоя работа! Найди того, кто это сделал, и выясни, почему. Если это раб или бродяга, я его в клочки разорву. А если это богач, то предъявлю ему счёт за свою собственность. Я скорее дойду до самого Гадеса, чем дам Херее удовлетворение, признав, что это – моя вина!

Я принял его предложение с мрачным кивком, изо всех сил сдерживая улыбку. Я уже почти наяву ощущал поток серебра, льющийся на мою голову. Затем мой взгляд вновь упал на искажённое лицо Панурга, и я наконец осознал всю серьёзность своей задачи. В случае смерти раба в Риме редко кто пытается доискаться до истины. «Если я отыщу убийцу, – поклялся я про себя, – то не ради Росция и его денег, но дабы почтить тень артиста, убитого на самом пике величия».

– Хорошо, Росций. Но мне потребуются ответы на некоторые вопросы. Пожалуйста, проследите, чтобы никто из труппы не уходил, пока я не закончу. Прежде всего я хотел бы переговорить с вами наедине. Быть может, чаша вина подбодрит нас обоих…


***

Пару часов спустя я восседал в тени оливкового дерева на тихой улочке неподалеку от храма Юпитера. Рядом со мной расположился Экон, задумчиво изучая игру теней от листьев на булыжниках мостовой.

– Итак, Экон, что думаешь? Удалось ли нам выяснить хоть что-то полезное?

Он угрюмо покачал головой.

– Ты судишь с излишней поспешностью, – усмехнулся я. – Давай-ка подытожим: в последний раз мы видели Панурга живым в сцене со Статилием в конце первого акта. Когда они покинули сцену, флейтисты заиграли интерлюдию, и на подмостках появились ссорящиеся повара. Затем раздался крик. Должно быть, кричал Панург, когда его ударили кинжалом. Это вызвало переполох за скеной. Росций поспешил выяснить причину и обнаружил тело в уборной. Слух об этом быстро распространился по всей труппе. Росций надел маску мертвеца и жёлтый плащ – единственную вещь, которая могла хоть как-то сойти за костюм Панурга, ныне залитый кровью – и поспешил на подмостки, чтобы продолжить представление. Статилий тем временем облачился в костюм повара, чтобы покинуть орхестру и взмолиться о помощи. Таким образом, мы можем поручиться хотя бы за то, что актёры, игравшие поваров, невиновны, как и флейтисты, потому что они были на подмостках в момент убийства. – Экон скорчил гримасу, давая понять, что мои выкладки его не впечатлили. – Ну хорошо, всё это весьма примитивно, но, строя стену, мы должны начать с основания. Далее: кто из тех, что находились за скеной, ничем не может подтвердить своего местонахождения в то мгновение, когда раздался крик, и, возможно, жаждал смерти Панурга?

Экон вскочил со скамьи, готовый включиться в игру. Он изобразил пантомиму, судорожно двигая нижней челюстью и то и дело указывая на себя.

Я печально улыбнулся: передо мной был весьма нелестный портрет моего чересчур болтливого и эгоцентричного друга Статилия.

– Ну да, Статилий – наиболее вероятный подозреваемый, как мне ни жаль это признавать. Мы знаем, что у него был повод ненавидеть Панурга: пока тот был жив, человеку столь посредственных талантов никогда не получить лучшие роли. Также мы выяснили, опросив труппу, что никто не может подтвердить местонахождение Статилия в тот момент, когда раздался крик. Быть может, это обычное совпадение, учитывая, какая неразбериха творится за скеной во время представления. Сам Статилий утверждает, что отступил за угол, чтобы оправить костюм. В пользу его невиновности говорит то, что, похоже, он был искренне шокирован смертью раба – но это могло быть искусной игрой. Пусть я и считаю Статилия своим другом, но что я о нём на самом деле знаю? – Я задумался на мгновение. – Кто ещё, Экон?

Он послушно ссутулил плечи, нахмурил лоб и прищурился.

– Да, Росций также был за скеной, когда Панург закричал, и никто не припомнит, чтобы видел его в тот момент. Он обнаружил труп – или был тем, кто нанёс удар? Росций – жестокий человек, это подтвердит любой из его актёров. Мы слышали, как он орал на кого-то перед началом представления – помнишь? «Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!» Остальные подтвердили, что тогда он нападал на Панурга. Быть может, игра раба в первом акте настолько его прогневила, что он впал в неконтролируемую ярость и, потеряв голову, заколол Панурга? Вообще-то в это верится с трудом: мне показалось, что Панург играл весьма недурно. К тому же, Росция, как и Статилия, это убийство явно выбило из колеи. Но, опять же, не стоит забывать, что Росций – непревзойдённый актер.

Экон опустил руки на бёдра и, вздернув нос, принялся горделиво прохаживаться.

– Ах да, Херея – я как раз собирался перейти к нему. Он утверждает, что прибыл лишь по окончании представления, однако вид трупа вовсе его не удивил. Пожалуй, он был чересчур невозмутим. Опять же, он был изначальным хозяином раба. В награду за развитие талантов Панурга Росций заполучил право совладельца, однако Херею, похоже, эта сделка не слишком устраивала. Быть может, он решил, что за мёртвого раба получит больше, чем за живого? Он сразу обвинил Росция в смерти Панурга, вознамерившись содрать с него половину стоимости раба серебром, а в римском суде с умелым адвокатом Херея наверняка своего добьётся.

Я откинулся на ствол оливы, мучаясь неудовлетворенностью.

– И всё же я предпочел бы найти кого-нибудь другого из труппы, имевшего мотив и возможность совершения этого убийства. Но, похоже, никто больше не держал на Панурга зла, и все прочие имеют свидетелей на момент убийства. Разумеется, его мог совершить и посторонний: уборная, где закололи Панурга, доступна для любого прохожего. Однако Росций утверждал, и все прочие с ним согласны, что Панург не вёл практически никаких дел ни с кем вне труппы – не играл и не посещал лупанарии [12], не одалживал ни денег, ни чужих жён. Его занимало лишь искусство – так все говорят. И даже если бы он с кем-то не поладил, то тот скорее явился бы выяснять отношения не с самим Панургом, а с Росцием, поскольку по закону именно владелец раба несёт ответ за все его прегрешения. – Я испустил раздражённый вздох. – Кинжал, которым его закололи – совершенно обычный, без каких-либо характерных особенностей. Никаких следов рядом с телом. Ни пятнышка крови ни на одном из костюмов. Ни единого свидетеля – во всяком случае, известного нам. Увы! – Дождь серебра в моём воображении иссяк до скудной струйки: ничего не имея доложить Росцию, я мог надеяться лишь на то, что он соблаговолит заплатить мне за потраченное время. Но что ещё хуже, я словно воочию ощущал осуждающий взгляд тени Панурга: я поклялся найти его убийцу, но, как выяснилось, изрядно переоценил свои способности.



Примечания переводчика:

Для удобства перевода рассказ разбит на две части переводчиками.

[1] Сентябрьские иды – 13 сентября по римскому календарю.

[2] Circus Maximus – самый обширный ипподром Древнего Рима. Располагался в долине между холмами Авентином и Палатином. В соревнованиях на ипподроме могло одновременно принимать участие 12 колесниц.

Согласно легенде, именно на этом месте произошло похищение сабинянок (см. примеч. в след. части), а также похищение скота Геркулеса.

[3] Субура (от этр. spura — «город») район Древнего Рима, располагавшийся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов.

[4] Скена – (греч. «палатка») первоначально временная деревянная постройка, в которой переодевались актеры, затем – стена позади орхестры, играющая роль декорации. Изначально театр состоял из деревянной скены, орхестры (где играли музыканты и актёры) и мест для зрителей.

[5] В русском переводе – «Клад». Название пьесы происходит от латинского aulula, уменьшительного от aula – "горшок". Оригинал этой комедии указать невозможно, поскольку многие греческие драматурги IV-III вв. до н. э. писали комедии на этот сюжет, но ни одна из них до нас не дошла. Комедия написана не раньше 191 г. до н. э. и вызвала многочисленные подражания, наиболее известным из которых является "Скупой" Мольера.

[6] Русский перевод пьесы А. Артюшкова

[7] Стафила в пер. с греч. – «виноградная гроздь», подразумевается пристрастие рабыни к вину.

[8] Упоминание о вакханках и вакханалиях, возможно, связано с развившимся в Италии после 2-й Пунической войны культом Вакха с его оргиями, которые выродились в скандальную уголовную эпопею и вызвали в 186 г. до н. э. жесточайшие репрессии со стороны сената.

[9] Большая Клоака, Великая Клоака, Клоака Ма́ксима – прототип античной канализации, до 3 м. ширины и более 4 м. глубины. Каналы были облицованы камнем, перекрыты каменными сводами и использовались для удаления из города нечистот и дождевых стоков. Большая клоака сохранилась и функционирует как ливневая канализация до настоящего времени.

[10] Конец пьесы не дошел. Из стихотворных резюме (arqumentum) этой комедии, принадлежащих какому-то римскому грамматику около II в. нашей эры, следует, что золото было возвращено Эвклиону. На радости он выдает дочь замуж за Ликонида и отдает им золото в качестве приданого, радуясь, что наконец избавился от этого клада и теперь может спать спокойно.

[11] Фидены – древний город Сабинской области, лежавший к северо-востоку от Рима, между Тибром и Аниеном, на высокой и неприступной горе.

[12] Лупана́рий (также лупана́р, лат. lupānar или lupānārium) — публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» (лат. lupa) — так в Риме называли проституток.

любитель сладкой ваты, блог «quotes»

1~

Гребер задремал. Он слышал, как остальные снова принялись рассуждать о женщинах. Сам он мало в этом разбирался.

Отечественные расовые теории не вязались с его представлениями о любви. Он отказывался думать о племенном отборе, о родословной и плодовитости.

А солдатом разве что свел знакомство с несколькими шлюхами в тех странах, где воевал. Они выказывали такую же практичность, как члены Союза немецких девушек, но, по крайней мере, это была их профессия.

Psoj_i_Sysoj, блог «Логово Псоя и Сысоя»

Система "Спаси-Себя-Сам" для Главного Злодея

Система "Спаси-Себя-Сам" для Главного Злодея / 人渣反派自救系统 (Rénzhā Fǎnpài Zìjiù Xìtǒng) / The Scum Villain’s Self-Saving System

Автор: Мосян Тунсю 墨香铜臭 (Mòxiāng Tóngchòu)

Год выпуска: 2015

81 глава, 14 экстр, выпуск завершён.

 

Перевод с английского: Псой и Сысой

Редакция: kaos

Помощь в сверке с китайским текстом: Диана Котова (DianaTheMarion)

Корректор: Екатерина

 

Оглавление:

Глава 20. Будни сюжетного негра

Глава 21. Собрание Союза бессмертных. Часть 1

Глава 22. Собрание Союза бессмертных. Часть 2

Глава 23. Вот так сюрприз! Часть 1

Глава 24. Вот так сюрприз! Часть 2

Глава 25. Как нести звание злодея с честью. Часть 1

Глава 26. Как нести звание злодея с честью. Часть 2

Глава 27. Как нести звание злодея с честью. Часть 3

Глава 28. Против Системы не попрёшь

Глава 29. Тут Система бессильна

Глава 30. Лекарство от смерти

Глава 31. Обратный отсчёт до возвращения главного героя

Глава 32. Воссоединение. Часть 1

Глава 33. Воссоединение. Часть 2

Глава 34. Монстр в чистом виде!

Глава 35. Подмоченная репутация. Часть 1

Глава 36. Подмоченная репутация. Часть 2

Глава 37. Лабиринт Водной тюрьмы. Часть 1

Глава 38. Лабиринт Водной тюрьмы. Часть 2

Глава 39. Лабиринт Водной тюрьмы. Часть 3

Глава 40. Бегство от смерти в Хуаюэ. Часть 1

Глава 41. Бегство от смерти в Хуаюэ. Часть 2

Глава 42. Потасовка в винной лавке

Глава 43. Конец всему

Глава 44. Пособие по самовозрождению

Глава 45. Особенности демонической культуры

Глава 46. Переполох в гнезде демонов

Глава 47. Отряд беззаветных сплетников Цзянху

Глава 48. Не ведая о встрече

Глава 49. Действительное положение дел

Глава 50. Разбитая вдребезги картина мира

Глава 51. Этот сон полон боли

Глава 52. Сожаления горы Чунь

Глава 53. Новая встреча учителя и ученика

Глава 54. Несчастливое воссоединение

Глава 55. Жизнь под домашним арестом

Глава 56. Человек в гробу

Глава 57. Священный Мавзолей

Глава 58. Зал Восторгов, зал Ярости, зал Сожалений

Глава 59. Тает снег, трескается лед

Глава 60. Старый глава дворца Хуаньхуа

Глава 61. Первая стража одиночек

Глава 62. Вторая стража одиночек

Глава 63. Путешествие на юг

Глава 64. Рандеву во вражеском лагере

Глава 65. Ну и семейка!

Глава 66. Скандал в приличном обществе

Глава 67. Трое в пути

Глава 68. Храм Чжаохуа. Часть 1

Глава 69. Храм Чжаохуа. Часть 2

Глава 70. Храм Чжаохуа. Часть 3

Глава 71. Возмездие Системы

Глава 72. Человек по имени Шэнь Цзю

Глава 73. Экстра 1. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 1

Глава 74. Как важно вовремя вернуться

Глава 75. Ветер, приносящий снег

Глава 76. Возвращение в Бездну

Глава 77. Демонический хребет Майгу

Глава 78. Лица из прошлого

Глава 79. Былых чувств не вернуть

Глава 80. Ключевой артефакт (с цензурой)

Глава 80. Ключевой артефакт (без цензуры)

Глава 81. История начинается…

Экстры:

Глава 82. Пик противостояния между Бин-мэй и Бин-гэ. Часть 1

Глава 83. Пик противостояния между Бин-мэй и Бин-гэ. Часть 2

Глава 84. Пик противостояния между Бин-мэй и Бин-гэ. Часть 3

Глава 84.1. Ну вы поняли...

Глава 85. Слово о Чжучжи. Часть 1

Глава 86. Воспоминания о том, как Великий и Ужасный Лю бился с обольстительными демоницами

Глава 87. Слово о Чжучжи. Часть 2

Глава 88. Ло и Шэнь ломают голову над 100 вопросами

Глава 89. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 2

Глава 90. Отчёт о медовом месяце

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 1

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 2

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 3

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 4

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 5

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 6

Глава 91. Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю. Часть 7

Глава 92. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 3. Фрагмент 1

Глава 92. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 3. Фрагмент 2

Глава 93. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 4. Фрагмент 1

Глава 93. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 4. Фрагмент 2

Глава 94. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 5

185

Psoj_i_Sysoj, блог «Логово Псоя и Сысоя»

Система "Спаси-Себя-Сам" для Главного Злодея. Глава 94. Похождения Сян Тянь Да Фэйцзи. Часть 5

Предыдущая глава

Глядя на то, как его родное детище Бин-гэ в течение трёх лет, терпя лишения, трудится не покладая рук [1], Шан Цинхуа не мог не проникнуться к нему состраданием.

Лишь полный идиот осмелился бы лезть к его герою в этот момент, тем самым навлекая на себя его гнев.

В Зале совета подземного дворца всяк был занят своим делом. Ша Хуалин латала взорванную Шэнь Цинцю сеть из вервия бессмертных и, раздражённо покусывая губу, украдкой поглядывала на Ло Бинхэ. С западной стороны зала похрапывал Мобэй Цзюнь, а сидящий рядом Шан Цинхуа от нечего делать болтал ногой, сходя с ума со скуки.

читать дальшеЕму здесь в самом деле было абсолютно нечем заняться — изначально он и не собирался сюда идти. Однако, находясь на территории демонов, он вынужден был повсюду следовать за Мобэй Цзюнем — ведь, отойди он хоть на шаг от своего господина, его бы в мгновение ока сожрали местные любители человечинки.

Он уже собрался было, рискуя навлечь на себя новые колотушки, побеспокоить Мобэй Цзюня, чтобы попросить его перейти в какое-нибудь другое место с менее нервозной атмосферой, когда Ло Бинхэ внезапно бросил одно-единственное слово:

— Если.

Все собравшиеся в зале демоны вмиг затихли, навострив уши. В наступившей тишине Ло Бинхэ изрёк:

— Если какой-то человек чувствует и мыслит иначе, чем вы, как заставить его понять себя?

Бедняга Бин-гэ! [2]

Выходит, он уже готов стучать во все ворота [3]!

Разумеется, он прибег к околичностям, но всем собравшимся было очевидно, что он просит совета в любовных делах.

И надо же было догадаться обсуждать такое со своими подчинёнными! Эти люди (вернее, демоны) никогда не влюбляются — если, конечно, не выжили из ума.

Разумеется, никто из них не осмелился бы бросить такое в лицо своему властелину, но подобный вопрос был для демонов чересчур… нездоровым, поэтому никто так и не решился нарушить повисшее в зале молчание. На самом деле вопрос был настолько простым, что на него мог бы ответить любой человек: если кто-нибудь нравится вам, скажите ему об этом прямо, и всё тут. Вот только здесь не было ни единого «обычного», исключая Шан Цинхуа — так же обстояло дело и с «человеком».

Как следует обдумав вопрос господина, Мобэй Цзюнь пришёл к собственному пониманию слов «чувствует и мыслит иначе» и веско изрёк:

— Избивать его не менее трёх раз в день — и всё устроится?

Отмахнувшись от него, Ло Бинхэ бросил:

— Ты можешь не отвечать.

Поскольку среди всех прочих в подобных вопросах могла разбираться лишь Ша Хуалин благодаря преимуществам своего пола, взгляды всех собравшихся с надеждой обратились на неё. Бросив на них взгляд, в котором читалось: «Какого чёрта я [4] должна давать советы по устройству личной жизни мужчине, от которого сама бы не отказалась?», необычайно популярная в оригинальной книге сестрица Ша сдвинула прекрасные брови и, скривив губы, суховато бросила:

— Почему бы господину не спросить у старейшины Мэнмо?

— Спрашивал, — лаконично отозвался Ло Бинхэ.

Надо думать, Мэнмо дал ему охренительный совет — кому как не Шан Цинхуа об этом знать! Старый демон явно принадлежал к сторонникам концепции «прежде всего отжарить».

При этой мысли Шан Цинхуа, не удержавшись, во всеуслышание фыркнул.

Без того изрядно раздосадованная Ша Хуалин тотчас обрушила накопившееся раздражение на него:

— Ты, наглец! Мало того, что пробрался в Зал совета, так ещё и осмеливаешься мешать своими недостойными звуками важному совещанию с господином!

Она что, правда считает это совещание важным? И чем же он, позвольте спросить, «помешал» его ходу?

Поскольку Ша Хуалин цеплялась к нему далеко не в первый раз, Шан Цинхуа не шелохнулся, делая вид, что его тут вообще нет. Само собой, Мобэй Цзюнь также не обратил на это ни малейшего внимания. Однако Ша Хуалин, видя, что её игнорируют, разошлась ещё больше, в возмущении крутя длинными ногтями:

— Цзюнь-шан, Мобэй Цзюнь постоянно таскает за собой этого смертного, даже в Зал совета привести не постеснялся! Что это за блажь такая?

Однако Ло Бинхэ лишь равнодушно бросил на это:

— Ты же видишь его каждый день — неужто до сих пор не привыкла?

Ша Хуалин чуть не лишилась сознания от возмущения.

А ведь это был первый раз за несколько месяцев, когда Бин-гэ признал его существование! В душе Шан Цинхуа от радости пустился в неистовую пляску: «Мой сынок всё же заметил меня, ха-ха-ха!»

Мог ли он предвидеть, что в следующее мгновение Ло Бинхэ спросил, уставив на него взгляд:

— Ты рассмеялся — значит ли это, что тебе есть что сказать?

…Пожалуй, тут парой слов не обойдёшься.

— Ха! — торжествующе бросила Ша Хуалин. — Верно, Цзюнь-шану следует спросить у него — ведь он с этим Шэнем состоит… в близком знакомстве, так что непременно подскажет пару-другую хитрых ходов! Мы все обратились во слух [5]!

Шан Цинхуа в растерянности оглянулся на Мобэй Цзюня, который сидел аккурат позади него, — и убедился, что тот, само собой, не собирается прийти к нему на выручку [6]. Собравшись с духом, заклинатель начал:

— …Это… Да, разумеется, мне есть что сказать… И этот секрет заключается в одном-единственном слове — «Привязать [7]»! — помолчав в ожидании эффекта от своих слов, Шан Цинхуа продолжил: — Как говорится, добродетельная женщина более всего страшится, что её похитит юный смельчак, а последнего более всего пугают нежные девы; однако же, раз при упорном труде железный пест может стать иголкой [8], то отчего бы при должных усилиях прямой вышивальной игле не согнуться в скрепку?

— Иглы, скрепки [9], — не выдержала Ша Хуалин. — Хватит с нас твоих человеческих словечек! Цзюнь-шан, по-моему, он попросту морочит вам голову!

Однако Ло Бинхэ, похоже, всерьёз задумался над его словами:

— Разве я недостаточно пытался привязать его к себе? Чего же ещё?

— Привязать — это главная задача, — неутомимо продолжил Шан Цинхуа. — Но помимо этого верного совета есть ещё один немаловажный пункт: дать знать о своих чувствах. Господа, всем вам следует иметь в виду, что основа женской любви — обожание и преклонение, основа мужской любви — жалость и сострадание. Однако женщины нас в настоящий момент не интересуют, ибо ни одна женщина не способна противиться божественной воле Цзюнь-шана, сокрушающего Небеса силой своих чувств, так что перейдём к другой стороне вопроса. Если вы желаете, чтобы мужчина понял вас — вернее, принял ваш образ мыслей и чаяния, а также откликнулся на них, что же для этого следует делать? Судите сами: всякому мужчине по душе слабые, беспомощные и покладистые создания. Кого же можно счесть таковым? Того, кто вызывает жалость, так что ищущий расположения должен проявить изрядную ловкость, чтобы показаться милым и послушным…

Внимая его болтовне, сочетающей в равной мере лесть и беспардонную чушь, все прочие начали украдкой посматривать в сторону сидящего на высоком троне Ло Бинхэ, в потемневших глазах которого уже тлели огоньки гнева. Его исполненный клокочущей ярости ледяной взгляд прямо-таки источал непреклон(удовлетворён)ность [10]. Невооружённым глазом было видно, что как от одного, так и от другого до понятия «слабый, милый, покладистый и послушный» — как до луны.

Ша Хуалин в свою очередь фыркнула, не удержавшись.

Шан Цинхуа мигом заткнулся — однако Ло Бинхэ, потирая висок, велел:

— Продолжай!

Получив одобрение свыше, Шан Цинхуа быстро обдумал сложившееся положение и не без злого умысла предложил:

— Возьмём, к примеру, Шэнь Цинцю. Итак, он натурал… Что такое натурал? Это означает — нормальный мужчина. То есть я ни в коем случае не хочу сказать, что вы ненормальны! Он очень дорожит своей репутацией учителя, а учитель превыше всего ценит послушных учеников, так что тому, кто хочет ему понравиться, прежде всего стоит освоить послушание…

Похоже, все демоны были до глубины души шокированы столь безграничной дерзостью.

— Возмутительная наглость! — бросила Ша Хуалин. — То есть ты имеешь в виду, что Цзюнь-шану надлежит рядиться [11], прикидываясь жалким существом, и повиноваться какому-то там человеку? Разве может позволить себе наш государь, верховный владыка демонов, потерять лицо подобным образом?!!

«Это-то я и имел в виду! — вторил ей про себя Шан Цинхуа. — Ну а теперь, милочка Ша-Ша, повернись-ка и взгляни на нашего отца-самодержца, погружённого в раздумья — похоже, что его это волнует?»

Когда вдохновлённый самими небесами на безостановочную болтовню [12] Шан Цинхуа наконец завершил своё двадцатиминутное наставление по любовным вопросам, Ша Хуалин уже вовсю пыталась придушить его взглядом. Как только Ло Бинхэ ушёл, Шан Цинхуа шмыгнул к Мобэй Цзюню, прижавшись к нему в поисках защиты.

— Итак, самый действенный способ обрести благосклонность мужчины — это прикидываться жалким? — покосился на него демон.

— Ну, в теории, разве не так? — поразмыслив пару мгновений, отозвался Шан Цинхуа.

Мобэй Цзюнь вместо ответа вытянул руку.

Решив, что сейчас его опять вздуют, Шан Цинхуа закрыл голову руками — однако не почувствовал ожидаемой боли: его покровитель лишь легонько похлопал его по макушке. Похоже, и впрямь пребывающий в неплохом настроении Мобэй Цзюнь молча поднялся и покинул Зал совета.

Пришедший в полное недоумение Шан Цинхуа тем не менее не позабыл о неотрывно следящем за ним взгляде Ша Хуалин, горящем прямо-таки плотоядным огнём, так что он тотчас бросился вдогонку за Мобэй Цзюнем.


***

В итоге всё вышло-таки из-под контроля.

Как и предполагалось в оригинальном сюжете, хребет Майгу разлетелся на тысячи обломков [13], породив клубящиеся тучи дыма и пыли.

А он в кои-то веки сподобился на героический поступок, поймав не умеющего летать Мобэй Цзюня.

Схватив его за руку в полёте, Шан Цинхуа узрел в глазах демона потрясение, граничащее с неверием — и его можно было понять. Должно быть, Мобэй Цзюнь был твёрдо убеждён, что Шан Цинхуа остаётся подле него лишь из страха за собственную жизнь — и ради этого подлизывается, пускает пыль в глаза, позволяет срывать на себе злость и так далее, а при малейшем признаке опасности тотчас задаст стрекача — только его и видели. По правде говоря, Шан Цинхуа и сам так о себе думал — пожалуй, он поразился своему поступку ещё сильнее, чем Мобэй Цзюнь.

С тех пор, быть может, потому что он хорошо проявил себя, спасая господина, его жалованье и положение значительно улучшились — ему даже дозволено было вернуться на хребет Цанцюн.

Юэ Цинъюань-дада, человек невиданной щедрости, великодушно забыл о былых разногласиях, дозволив Шан Цинхуа вновь занять пост лорда пика Аньдин. В эти блаженные дни в «Доме досуга» он впервые вкусил столь долгий отдых, что аж заскучал.

Прикончив целый цзинь [14] тыквенных семечек, он внезапно сообразил, что давненько не получал весточек от Системы.

Он не без внутреннего сопротивления решился побеспокоить её первым, и Система тотчас разразилась оглушительным ответом:

[Ваша цель достигнута. Запущена загрузка приложения «Возвращение в родной город».]

Шан Цинхуа онемел от неожиданности.

Придя в себя, он принялся трясти Систему за несуществующие плечи:

— Что значит — цель достигнута?! Какое ещё «Возвращение в родной город»?! Что это за приложение такое?! Это то, о чём я думаю?! А? Великая Система, раз уж ты выдала это, расщедрись ещё на пару слов, ну пожалуйста, пожалуйста!!!

[Произведение «Путь гордого бессмертного демона» в основных чертах завершено, романтическая линия слегка отклонилась, так что цель достигнута. Завершена загрузка приложения «Возвращение в родной город». Запустить приложение?]

Что до развития оригинального сюжета, то Шан Цинхуа и сам признавал, что все зиявшие прежде сюжетные дыры нынче были аккуратно подлатаны, но вот насчёт «лёгкого отклонения романтической линии» он бы поспорил: по-вашему, то, что Ло Бинхэ обратился в педика — «лёгкое отклонение»? Ну ладно, ладно, пусть в его оригинальном сюжете у главного героя вовсе не было заслуживающих упоминания эмоциональных привязанностей, из-за чего он был обречён оставаться одиноким на веки вечные на своей недосягаемой высоте, так что, может, одна привязанность ему и не помешала бы, к чему так разоряться… и он правда может вернуться в свой изначальный мир?!?!

От одной мысли об этом Шан Цинхуа залился слезами.

Он так долго ничего не писал. Он так соскучился по пламенным схваткам фанатов и хейтеров Сян Тянь Да Фэйцзи в разделе комментариев, по пасущимся на вольных полях форумов тучным стадам троллей, по вытрясанию денег из богатеньких донатеров, по своему постоянно зависающему ноутбуку, за которым он, пройдоха-первокурсник, торчал денно и нощно, по гигабайтам видео на харде — сами понимаете, какого… А ещё там были коробки лапши быстрого приготовления, сложенные в гигантские штабеля рядом с его вращающимся стулом. Купив их оптом, он так и не успел попробовать последний из вкусов…

Перед глазами возникло диалоговое окно:

[Приложение установлено. Запустить?]

Под ним располагались разноцветные кнопки:

[Да] [Позже]

Рука Шан Цинхуа сама собой потянулась к красной кнопке слева.

Но что-то удержало её.

На самом деле там у него не осталось близких.

Его родители развелись, когда он был ещё ребёнком, и каждый из них пошёл своим путём, обзаведясь новой семьёй. Порой они собирались вместе за столом — но у кого бы дома это ни происходило, он всегда чувствовал себя лишним. Аккуратно подцепляя палочками еду и обмениваясь заискивающими улыбками, они казались более чужими, чем настоящие незнакомцы.

Хоть отец был его официальным опекуном, они редко виделись, не считая встреч на Новый год — да ещё периодически отец звонил на мобильный, спрашивая, не нужны ли сыну деньги. Впрочем, порой он забывал и об этом, и сын не видел смысла напоминать ему. Потому-то он в совершенстве овладел искусством скрывать свои чувства, вежливо улыбаясь в любых обстоятельствах.

В конце концов, он ведь уже взрослый, и достаточно того, что родителям приходится платить за его обучение — а на жизнь он и сам как-нибудь заработает.

И именно изыскивая способ заработать, он как-то создал аккаунт на Чжундяне и принялся писать.

Сперва он просто спускал пар таким образом, строча в своё удовольствие. Но, несмотря на то, что его творчество производило тягостное впечатление, поначалу вовсе не находя спроса, вопреки ожиданиям, всё же нашлась специфическая категория читателей, одарившая его скудным урожаем положительных оценок.

Как-то раз он внезапно решил сменить стиль работы, чтобы проверить, удастся ли ему обойтись вовсе без редакции текста и постоянных опросов читателей — и в одночасье сделался прославленным автором «Пути гордого бессмертного демона».

Постигнув путь Сян Тянь Да Фэйцзи, он обрёл тот самый способ зарабатывания денег.

И чем больше он писал, тем бóльшим затворником неизбежно становился. Как типичный задрот [15], он общался лишь по сети с людьми со всех уголков страны. У него никогда не было друзей, подобных Мобэй Цзюню, и едва ли удастся завести их в будущем.

Стоп.

Мобэй Цзюнь? Друг?

С чего это он начал считать Мобэй Цзюня другом [16]?

Ужасаясь подобной мысли, Шан Цинхуа отправил в рот ещё три цзиня превосходных тыквенных семян «лунгу», после чего, малость успокоившись, отправился спать.

…В следующее мгновение Мобэй Цзюнь выволок его из постели вместе с одеялом, стащив с пика Аньдин прямиком на северные рубежи Царства демонов. Во рту всё ещё держался солоноватый вкус тыквенных семечек, те самые три цзиня которых он продолжал поглощать даже во сне, паря в восхитительно тёплом воздухе. Впрочем, холод, охвативший его даже под одеялом, мгновенно пробудил Шан Цинхуа.

Швырнув его наземь, под пронизывающий вьюжный ветер северных рубежей, Мобэй Цзюнь навис над ним с как никогда суровым выражением лица.

Хоть он был прекрасен — невероятно прекрасен — Шан Цинхуа так замёрз, что не в силах был оценить эту красоту: казалось, даже его скорый на лесть язык покрылся инеем, стоило ему открыть рот — так что он молча поднялся на ноги, всё еще кутаясь в ватное одеяло.

Прямо перед ним из земли внезапно вырос ледяной бастион, куда без слов направился Мобэй Цзюнь, а за ним поспешил и Шан Цинхуа.

Сложенные из глыб льда ворота с грохотом распахнулись, а затем затворились за ними. Двое мужчин долго спускались по безлюдной лестнице, пока не очутились во внутренних покоях, где их поджидали замершие в священном страхе демоны — охранники и прислуга.

Шан Цинхуа украдкой заглянул в лицо Мобэй Цзюня, но не прочёл на нём ничего, кроме всё того же надменного равнодушия, однако на сей раз оно казалось несколько более торжественным.

— Это… Ваше Величество, как долго мы здесь пробудем? — не удержался от вопроса Шан Цинхуа.

Мобэй Цзюнь не шелохнулся — лишь скосил на него глаза:

— Семь дней.

Шан Цинхуа чуть не расхохотался в голос.

В конце концов, он ведь мог в любой момент вернуться домой, продолжив пронзать небеса в качестве Самолёта, а эти семь дней использовать, чтобы расстаться по-хорошему. А уж когда он вернётся домой, никто больше не будет избивать его и эксплуатировать, заставляя трудиться, словно быка и лошадь — целыми днями стирать и складывать бельё, носить воду, подавать чай и бегать с поручениями.

Стоя на месте, он замерзал всё сильнее.

Родовой дворец Мобэй Цзюня — место, не приспособленное для людей, и потому Шан Цинхуа в прежние времена постоянно бегал взад-вперёд, дабы не обратиться в ледяную статую. При взгляде на него в глазах Мобэй Цзюня затеплилось что-то вроде улыбки.

Протянув руку, он ухватил Шан Цинхуа за палец:

— Прекрати суетиться.

Казалось, это прикосновение вытянуло уже угнездившийся в теле озноб — хоть воздух не стал теплее, теперь этот холод был вполне терпимым.

Видимо, предстоящее расставание сделало Шан Цинхуа более сентиментальным, наполнив сердце тягостным предчувствием разлуки.

Ведь если не считать дурного характера, неважного знания жизни, лёгкой избалованности и склонности к избиению людей, Мобэй Цзюнь был не так уж и плох по отношению к нему.

В особенности сейчас, когда условия работы Шан Цинхуа существенно улучшились. И хоть господин не прекратил поколачивать его время от времени, однако это он вполне мог вытерпеть, лишь бы на него не покушались все прочие. К тому же, в последнее время и Мобэй Цзюнь тоже почти не трогал его.

Поймав себя на этой мысли, Шан Цинхуа невольно поёжился от того, какой вид приняли его представления о счастье в жизни.

А если после того, как он возвратится домой, Мобэй Цзюнь начнёт искать, кого бы побить — и не найдёт? При этой мысли Шан Цинхуа поневоле ощутил печаль, словно актёр, уходящий со сцены посреди представления [17] — мир останется тем же, но его здесь больше не будет [18]…

Внезапно мороз вновь пробрал его до костей.

— Куда это ты собрался? — зазвучал в ушах ледяной голос Мобэй Цзюня.

Шан Цинхуа обнаружил, что, уйдя в свои скорбные мысли, сам не заметил, что говорит вслух — вот уж теперь ему воистину будет о чём скорбеть!

Стиснув его указательный палец с такой силой, что едва не сломал его, Мобэй Цзюнь вопросил:

— Так ты и вправду хочешь уйти прямо сейчас?

Съёжившись от боли, Шан Цинхуа поспешил заверить его:

— Нет, что вы, не сейчас!

— Не сейчас? — переспросил Мобэй Цзюнь. — А как же то, что ты обещал мне прежде?

«Следовать за Вашим Величеством до скончания дней». Он так часто повторял эти слова, что они сделались чем-то вроде лозунга. Но не мог же он подумать, что кто-то воспримет его слова всерьёз?

После долгого молчания Мобэй Цзюнь наконец заговорил:

— Если хочешь уйти, уходи сейчас. Тебе не придётся ждать семь дней.

— Ваше Величество, — оторопел Шан Цинхуа, — если я правда уйду, то нам больше никогда не суждено будет свидеться.

Мобэй Цзюнь воззрился на него, словно орёл с высоты в девять тысяч чи [19] на возню муравьёв и медведок [20].

— С чего ты взял, что мне до этого есть дело?

За эти годы Шан Цинхуа до совершенства отточил умение сохранять непробиваемое выражение лица в любых обстоятельствах, и всё же от этой фразы его лицо перекосилось, будто от удара.

Он хотел было объясниться, но всё шло не так.

— Убирайся! — велел Мобэй Цзюнь.

Внезапно Шан Цинхуа подлетел в воздух, со всей силы впечатавшись спиной в ледяную стену.

Боль парализовала спину, тотчас распространившись на все внутренние органы.

На сей раз Мобэй Цзюнь даже не поднял на него руки — равно как не удостоил его ни единым взглядом. Тёплая кровь хлынула из горла, наполнив рот металлическим привкусом.

Пусть Мобэй Цзюнь и прежде столь часто велел ему «убираться» после избиений, что Шан Цинхуа давно пора бы к этому привыкнуть, прежде ему не доводилось слышать в голосе господина подобного гнева и ненависти.

И, как много раз прежде, Шан Цинхуа поднялся на ноги, молча вытер стекающую из уголка рта кровь и одарил его безмолвной извиняющейся улыбкой, которой никто не оценил.

Он всё ещё не двигался с места, пытаясь заговорить, но тут Мобэй Цзюнь выкрикнул:

— Выметайся!

Шан Цинхуа ринулся прочь, подчиняясь его приказу.

Хоть никто не мог знать, что у него на душе, Шан Цинхуа всё же чувствовал стыд.

За то, что он на долю мгновения допустил мысль о том, что Мобэй Цзюнь был его другом.

Шан Цинхуа медленно поднимался по каменным ступеням. Мимо, словно пчёлы из растревоженного улья, проносились охранники и прислужники, которых, по-видимому, тоже выставили — с того момента, как заклинатель заходил сюда, всё кардинально переменилось.

И на этом-то пути Шан Цинхуа столкнулся лицом к лицу с весьма утончённой особой, одарившей его мимолётным холодным взглядом прекрасных глаз [21].

Хотя этот взгляд лишь скользнул по Шан Цинхуа, не задержавшись ни на мгновение, тот вздрогнул, застыв на месте, словно пятки приросли к камню.

А затем он украдкой последовал обратно.


Примечания:

[1] Терпя лишения, трудится не покладая рук — в оригинале 不知肉味 (bù zhī ròuwèi) — в пер. с кит. «три месяца не ведать вкуса мяса», в образном значении — «сконцентрировать всё своё внимание на каком-либо деле, занятии, совсем позабыв о других делах».

[2] Бедняга Бин-гэ — здесь в оригинале на английском Poor Ice Brother!

[3] Стучать во все ворота — в оригинале 病急乱投医 (bìng jí luàn tóu yī) — в пер. с кит. «бежать к любому врачу, когда болезнь стала серьёзной», в образном значении — «искать любой выход из критической ситуации».

[4] Я — здесь Ша Хуалин именует себя 老娘 (lǎoniáng) лаонян — в пер. с кит. «мать, мамаша», а также «повивальная бабка, акушерка». Так женщины называют себя во время перепалки.

[5] Обратились во слух — в оригинале 洗耳恭听 (xǐ’ěrgōngtīng) — в пер. с кит. «промыть уши и почтительно внимать», образно в значении «внимательно слушать, отнестись с полным вниманием, готов выслушать».

[6] Прийти на выручку — в оригинале解围 (jiěwéi) — в пер. с кит. «вывести из окружения, прорвать кольцо осады», в образном значении — «вывести из затруднительного положения; устранить трудности».

[7] Привязать — в оригинале 缠 (chán) — в пер. с кит. это весьма многозначное слово означает как «обвязать, опутывать, тащить на верёвке, похищать», так и «обвить, забинтовать, опоясать, вовлечь во что-то». Устаревшее значение этого иероглифа — «верёвка».

[8] При упорном труде железный пест может стать иглой — в оригинале пословица 只要功夫深,铁杵磨成针 (zhǐyào gōngfu shēn, tiěchǔ móchéng zhēn) — в пер. с кит. «был бы лишь упорный труд, и иголкою станет железный пест», образно в значении «добиваться своей цели упорным трудом», «Терпение и труд всё перетрут». Обычно эту поговорку применяют, предрекая успех при упорной учёбе.

[9] Иглы, скрепки — в оригинале 直直弯弯的 (zhízhí wānwānde) — в пер. с кит. «прямой, изогнутый» — здесь в оригинале присутствует непереводимая игра слов: 直的 (zhíde) — «прямой» — в переносном значении также «натурал», 弯的 (wānde) — «изогнутый» — в переносном значении также «гомосексуальный».

[10] Непреклон(летворё)ность — в оригинале 不(yu)可(qiu)侵(bu)犯(man), где в скобках — 欲求不滿 (yùqiú bùmăn) — в пер. с кит. «сексуальная неудовлетворённость».

[11] Рядиться — в оригинале 上装 (shàngzhuāng) — что в пер. с кит. значит как «сценическое платье, выходной костюм артиста», так и «свадебный наряд невесты».

[12] Вдохновлённый самими небесами на безостановочную болтовню — в оригинале три чэнъюя подряд: 慷慨激昂 (kāngkǎi jī’áng) — в пер. с кит. «воодушевлённый, бодрящий», 上天入地 (shàngtiān rùdì) — в пер. с кит. «восходить на небеса и спускаться под землю», в образном значении — «везде, повсюду», 口若悬河 (kǒu ruò xuán hé) — в пер. с кит. «из уст словно река изливается», в образном значении — «красноречивый, велеречивый».

[13] Разлетелся на тысячи обломков — в оригинале 飞沙走石 (fēi shā zǒu shí) — в пер. с кит. «вздымать песок и двигать камни», в образном значении о сильном ветре, плаче или вопле.

[14] Цзинь — 斤 (jīn) — мера веса, равная 500 г.

[15] Задрот — в оригинале 死宅男 (sǐzháinán) — сычжайнань — 死宅 (sǐzhái) — в пер. с кит. «социально изолированный человек, проводящий практически всё своё время дома», то, что в японском — «хикикомори», 宅男 (zháinán) — в пер. с кит. «домосед, домашний мальчик», сленговое «отаку», также «ботан, задрот».

[16] Друг — в оригинале 朋友 (péngyou) — в пер. с кит. «друг, приятель», а также «парень, бойфренд».

[17] Словно актёр, уходящий со сцены посреди представления — в оригинале 曲终人散 (qǔ zhōng rén sàn) — в пер. с кит. «музыка закончилась, люди разошлись», в обр. знач. «всё хорошее заканчивается, после веселья наступает затишье».

[18] Мир останется тем же, но его здесь больше не будет — в оригинале 物是人非 (wù shì rén fēi) — в пер. с кит. «вещи остались прежними, а люди — нет», зачастую указывает на тоску по минувшим дням и старым друзьям или умершим.

[19] Девять тысяч чи — около 3 000 м. Чи — 尺 (chǐ) — единица длины, равная около 32,5 см.

[20] Муравьи и медведки — в оригинале 蝼蚁 (lóuyǐ) — в образном значении — «бессловесные толпы, ничтожества, мелкие, незначительные люди».

[21] Прекрасные глаза — в оригинале 桃花眼 (táohuāyǎn) — в пер. с кит. «глаза как цветы персика», персиковой цвет — женский символ. Такими словами описываются чёрные, с белоснежными белками глаза со слегка нечётким, размытым взглядом с поволокой.

Psoj_i_Sysoj, блог «Рим под знаком Розы»

Дом весталок. Предисловие и исторические заметки автора к сборнику

Посвящается трем женщинам из мира детективов, вдохновившим меня на написание этих историй: Джанет Хатчингс, Хильдегард Уайтерс и Лилиан де ла Торре (ее светлой памяти); одна из них (по меньшей мере) – вымышленный персонаж, но я не уверен, которая именно…


ПРЕДИСЛОВИЕ

Гордиан-Сыщик, детектив из Древнего Рима, впервые появляется в романе «Римская кровь» - первом из серии романов под общим названием «Рим под знаком Розы». Действие «Римской крови» разворачивается в 80 г. до н. э., живописуя последствия кровопролитной гражданской войны, в результате которой диктатор Сулла заполучил бразды правления Римской Республикой. Сюжет романа строится вокруг судебного процесса, на котором молодой оратор Цицерон впервые выступил в суде, защищая обвиненного в отцеубийстве. С этим он и обращается к тридцатилетнему Гордиану, известному невероятными способностями в раскапывании нелицеприятных фактов.

читать дальшеДействие следующего романа из серии, «Орудие Немезиды», погружает читателя в хаос восстания Спартака 72 г. до н. э. Таким образом, между «Римской кровью» и «Орудием Немезиды» в карьере Гордиана образуется пробел длиной в восемь лет. Любопытные читатели интересовались: чем же был занят древнеримский сыщик на протяжении этих «выпавших» лет?

Ответ – по крайней мере, частичный – можно найти в этой книге. По хронологии ее следует считать второй в серии. Она содержит истории о расследованиях Гордиана-Сыщика (по крайней мере, тех, о которых нам известно) между 80 и 72 гг. до н. э. – после «Римской крови» и до «Орудия Немезиды».

Как вы вскоре убедитесь, в эти годы не наблюдалось недостатка в убийствах, похищениях, явлениях призраков, таинственных исчезновениях, казнях, святотатствах, кражах, подменах и прочих загадках, с которыми приходилось иметь дело Гордиану.
Наряду с ним вы вновь встретитесь со стремительно растущим Эконом – немым мальчиком, знакомым вам по «Римской крови», и Вифездой – наложницей Гордиана еврейско-египетского происхождения, также обладающей немалыми способностями к расследованиям. Одна из историй повествует о том, как Гордиан обрел своего верного телохранителя Белбона. В другой рассказывается о юных годах Гордиана и его первых приключениях в Александрии. Цицерон и Катилина играют немалую роль в этих историях; Марк Красс и Цезарь пока не выходят на сцену, но их влияние уже ощущается.
Один из рассказов поведает о том, как завязалась дружба Гордиана с его покровителем-патрицием Луцием Клавдием. Имение в Этруссии, которое сыщик посещает в рассказе «Король Трутней и мед» - то самое, которое он впоследствии унаследует в романе «Загадка Катилины». Дом на Палатинском холме, который Гордиан посещает в рассказах «Исчезновение серебра сатурналий» и «Александрийская кошка» - тот самый дом, в котором он однажды поселится.

Эти истории представлены в хронологическом порядке. Читатели, любящие историю в той же мере, что и детективы, в конце книги найдут детальную хронологию наряду с заметками по историческим источникам.


Исторические заметки автора к сборнику

Романы о Гордиане-Сыщике разделяют промежутки от четырех до девяти лет. Не всем читателям по вкусу подобные скачки во времени. С одной стороны, Гордиан стареет, а его дети растут с прямо-таки пугающей быстротой. (Хотя кто-то мог бы возразить, что это самый что ни на есть реализм, ведь то же самое тревожное чувство стремительно утекающего времени преследует нас и в реальной жизни). Похоже, читатели детективов в особенности предпочитают более плавный ход событий – чтобы следующая книга начиналась там же, где закончилась предыдущая. В идеале – следующим утром, но уж никак не спустя несколько лет!

Идея серии «Рим под знаком Розы» заключается в создании художественного портрета бурных последних лет существования Римской Республики, охватывая значительный период времени – от диктатуры Суллы в 80 г. до н. э. до убийства Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., а может, и более поздние события. Вплетение детективной истории в канву сюжета каждого из романов не представляло собой проблемы, поскольку источники во множестве предоставляют убийства, отравления, казни и тому подобные вещи. Однако передо мной также стояла задача положить в основу сюжета каждой книги какое-либо значительное историческое событие, само по себе достойное полноценного исторического романа – диктатуру Суллы и дебют Цицерона («Римская кровь»), восстание Спартака («Орудие Немезиды»), деятельность Цицерона в качестве консула и заговор Катилины («Загадка Катилины»), суд над Целием Руфусом и декадентское «потерянное поколение» Клодии и Катулла («Бросок Венеры»), убийство Клодия, суд над Милоном и начало заката Республики, балансирующей на грани гражданской войны («Убийство на Аппиевой дороге»). Подобная схема требует значительных перерывов между романами. Тем не менее, это может измениться в последующих книгах, поскольку с начала войны между Помпеем и Цезарем знаменательные события группируются более тесно, так что, возможно, и Гордиан будет стареть куда медленнее, наслаждаясь обретенной в трудах мудростью.

Порой в своих исследованиях я натыкаюсь на интересные загадки и занимательные факты, которые сами по себе не заслуживают отдельной книги, но от этого не менее любопытны. Так и появляются рассказы.


От переводчиков:

Этот пост открывает серию переводов исторических детективов Стивена Сейлора про Древний Рим. Давным-давно, в лихие девяностые, были опубликованы четыре романа из серии ("Римская кровь", "Орудие Немезиды", "Загадка Катилины" и "Когда Венера смеется"). С тех пор книги не переиздавались, и потому купить переводы непросто (их нет даже в крупных библиотеках, доступны они только через букинистические магазины). В связи с этим мы решили, что не худо будет обновить перевод, тем более что сборники рассказов ("Дом весталок" и "Гладиатор умирает лишь однажды") были незаслуженно обойдены вниманием издателей, в сети выложены лишь отдельные рассказы в фанатском переводе. Ну а нам переводить их одно удовольствие, которым мы не прочь поделиться с вами.

В идеале мы собираемся перевести сначала сборники рассказов "Дом весталок" и "Гладиатор умирает лишь однажды", а потом взяться и за "полнометражные" романы. А как оно пойдет - время покажет.


Смерть носит маску. Часть 1

Beramode, блог «Faded Fantasy»

J/B/

It's never over, my kingdom for a kiss upon her shoulder

It's never over, all my riches for her smiles when I slept so soft against her

It's never over, all my blood for the sweetness of her laughter

It's never over, she's the tear that hangs inside my soul

Forever

Виэль Эзис, блог «Океан иномирья»

Глава 16. Отчёт

Если вкратце:

Последняя глава моего великого творения имеет объём 62 тысячи знаков.
Полный объём текста - 855 тысяч знаков, то есть чуть больше 21АЛ.
А я-то думала, что 16-ю главу почти не буду менять. Но нет, пришлось, чтобы синхронизировать с остальным текстом.
Глава называется "Воин князя", и в ней роман завершается, в то время как история двигается дальше, но я туда особо не заглядываю.спойлер!И хотя в финале нет трагедии, но он далёк от "жили они долго и счастливо". Скорее это "и было у них ещё много-много проблем". Но есть шанс, что герои с ними справятся!

Меня на днях спросили, испытываю ли я нетерпение, будучи так близко к завершению романа. Уже нет . У меня уже все эмоции закончились, мне всё пофиг, я просто делаю.
Как я уже говорила, завершение редактирования последней главы - ещё не конец. Осталось некоторое количество правок и финальная вычитка. Потом небольшой круг избранных получит сомнительную привилегию ознакомиться с текстом и высказать свои "фи", а я тем временем закажу обложку. После того, как, получив обратную связь, я перестану биться головой об стену и смирюсь со своей писательской несостоятельностью, начнётся выкладка в общий доступ. Первая глава будет выложена на блогхаусе и на дайри, остальное - на автор-тудей и на фикбуке. По крайней мере, пока планы таковы.
По срокам, как обычно, буду молчать как партизан.

Beramode, блог «Faded Fantasy»

R/S/

Snow and Dirty Rain

Close your eyes. A lover is standing too close

to focus оn. Leave me blurry and fall toward me

with your entire body. Lie under the covers, pretending

to sleep, while I'm in the other room. Imagine

my legs crossed, my hair combed, the shine of my boots

in the slatted light. I'm thinking My plant, his chair,

the ashtray that we bought together. I'm thinking This is where

we live. When we were little we made houses out of

cardboard boxes. We can do anything. It's not because

our hearts are large, they're not, it's what we

struggle with. The attempt to say Come over. Bring

your friends. It's a potluck, I'm making pork chops, I'm making

those long noodles you love so much. My dragonfly,

my black-eyed fire, the knives in the kitchen are singing

for blood, but we are the crossroads, my little outlaw,

and this is the map of my heart, the landscape

after cruelty which is, of course, a garden, which is

a tenderness, which is a room, a lover saying Hold me

tight, it's getting cold. We have not touched the stars,

nor are we forgiven, which brings us back

to the hero's shoulders and the gentleness that comes,

not from the absence of violence, but despite

the abundance of it. The lawn drowned, the sky оn fire,

the gold light falling backward through the glass

of every room. I'll give you my heart to make a place

for it to happen, evidence of a love that transcends hunger.

Is that too much to expect? That I would name the stars

for you? That I would take you there? The splash

of my tongue melting you like a sugar cube? We've read

the back of the book, we know what's going to happen.

The fields burned, the land destroyed, the lovers left

broken in the brown dirt. And then's it's gone.

Makes you sad. All your friends are gone. Goodbye

Goodbye. No more tears. I would like to meet you all

in Heaven. But there's a litany of dreams that happens

somewhere in the middle. Moonlight spilling

on the bathroom floor. A page of the book where we

transcend the story of our lives, past the taco stands

and record stores. Moonlight making crosses

on your body, and me putting my mouth оn every оne.

We have been very brave, we have wanted to know

the worst, wanted the curtain to be lifted from our eyes.

This dream going оn with all of us in it. Penciling in

the bighearted slob. Penciling in his outstrechted arms.

Our father who art in Heaven. Our father who art buried

in the yard. Someone is digging your grave right now.

Someone is drawing a bath to wash you clean, he said,

so think of the wind, so happy, so warm. It's a fairy tale,

the story underneath the story, sliding down the polished

halls, lightning here and gone. We make these

ridiculous idols so we can to what's behind them,

but what happens after we get up the ladder?

Do we simply stare at what's horrible and forgive it?

Here is the river, and here is the box, and here are

the monsters we put in the box to test our strength

against. Here is the cake, and here is the fork, and here's

the desire to put it inside us, and then the question

behind every question: What happens next?

The way you slam your body into mine reminds me

I'm alive, but monsters are always hungry, darling,

and they're оnly a few steps behind you, finding

the flaw, the poor weld, the place where we weren't

stitched up quite right, the place they could almost

slip right into through if the skin wasn't trying to

keep them out, to keep them here, оn the other side

of the theater where the curtain keeps rising.

I crawled out the window and ran into the woods.

I had to make up all the words myself. The way

they taste, the wy they sound in the air. I passed

through the narrow gate, stumbled in, stumbled

around for a while, and stumbled back out. I made

this place for you. A place for to love me.

If this isn't a kingdom then I don't know what is.

So how would you catalog it? Dawn in the fields?

Snow and dirty rain? Light brought in in buckets?

I was trying to describe the kingdom, but the letters

kept smudging as I wrote them: the hunter's heart,

the hunter's mouth, the trees and the trees and the

space between the trees, swimming in gold. The words

frozen. The creatures frozen. The plum sauce

leaking out of the bag. Explaining will get us nowhere.

I was away, I don't know where, lying оn the floor,

pretending I was dead. I wanted to hurt you

but the victory is that I could not stomach it. We have

swallowed him up, they said. It's beautiful. It really is.

I had a dream about you. We were in the gold room

where everyone finally gets what they want.

You said Tell me about your books, your visions made

of flesh and light and I said This is the Moon. This is

the Sun. Let me name the stars for you. Let me take you

there. The splash of my tongue melting you like a sugar

cube... We were in the gold room where everyone

finally gets what they want, so I said What do you

want, sweetheart? and you said Kiss me. Here I am

leaving you clues. I am singing now while Rome

burns. We are all just trying to be holy. My applejack,

my silent night, just mash your lips against me.

We are all going forward. None of us are going back.

Страницы: 1 2 3 100 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)