Что почитать: свежие записи из разных блогов

Записи с тэгом #Закон и беспорядок из разных блогов

Арабелла, блог «Старый замок»

Компаньонки


(превью)

В ряде книг можно встретить такой интересный социальный элемент, как компаньонки. Она могла быть пожилой, или молодой, серенькой мышкой, стеснённой в средствах. И не прислуга, и не член семьи.

скрытый текстКомпаньонки были не прихотью, а, своего рода, необходимостью благородных дам викторианской Англии. Некоторые вещи были невозможны без сопровождающей - принимать у себя мужчину тет-а-тет было верхом неприличия (слуги не считались), например. Путешествия и даже посещения врача должны были совершаться в обществе компаньонки или родственницы.

Женщина могла просто-напросто вести более социальную жизнь, если у неё была компаньонка, ну и опять же — вдвоём не так одиноко.
Веселья в те времена для незамужней девушки было немного: в основном сидеть дома, бесконечно шить и читать. А вторая женщина просто разбавляла однообразные дни настольными играми да беседами. А если, к примеру, вдова, спустя приличное время после смерти мужа, хотела снова выйти замуж, то компаньонка была гарантом репутации невесты. Она практически давала своим присутствием возможность легально присутствовать в доме мужчине, чтобы хозяйка могла наладить более тесные отношения, пофлиртовать, в конце концов.

Компаньонка не была прислугой, она жила в комнате, которая была расположена в семейной части дома, сидела за столом вместе с хозяйкой и могла приказывать слугам. Она была что-то вроде родственницы, только финансовое состояние было неравным. В компаньонки шли чаще всего именно чтобы решить насущные проблемы. В силу самых разных обстоятельств женщина благородного происхождения могла оказаться без средств к существованию, а возможности заработать в те года практически не было. Да, можно было пойти в гувернантки, но это была серьёзная нагрузка, особенно если женщина была уже в возрасте. Кто-то мог возглавить частную школу для девочек, но таких вакансий было крайне немного.

А был вариант пойти в компаньонки и вести, внешне ничем не отличную от положенной, жизнь. Что требовалось от компаньонки по негласному трудовому договору: сопровождать хозяйку во время поездок и визитов, быть при ней дома, организовывать досуг — совместные занятия, помощь в организации работы слуг, вести увлекательные беседы, принимать гостей вместе с хозяйкой дома.

Можно ли считать эту жизнь счастливой? Все зависело от готовности женщины принять обстоятельства жизни. Да и от хозяйки многое зависело: кто-то спокойно жил при обеспеченной вдове, путешествуя и радуясь размеренной жизни в хорошем доме. Также им полагалась небольшая плата. А некоторые ощущали только несбывшиеся мечты, невозможность почувствовать себя полноправной хозяйкой того богатства, к которому у них вроде бы есть доступ, а в то же время и нет. Ощущение несправедливости преследовало многих компаньонок и кто знает, многое ли в романах Агаты Кристи, где компаньонки "помогали" своим благодетельницам поскорее уйти из жизни, было выдумкой.

Этот обычай просуществовал в Англии до середины 20 века, а после Второй мировой войны многие одинокие женщины, потерявшие пассивный доход от состояния в банках, искали себе крышу над головой как раз в статусе компаньонок. Вот только нанимательницы тоже не могли себе позволить прежний образ жизни, ну разве что им не грозила нищета. Однако, принять в своём доме женщину, отчаянно нуждающуюся в средствах и доме, было хорошей платой за избавление от тотального одиночества.

Отсюда


(превью)

Арабелла, блог «Старый замок»

Городская гарнизонная и привратная служба

Ded1ZEj4bKk

Небольшая компиляция источников по тому, как осуществлялась городская гарнизонная и привратная служба в 14-15 веке, Европа.

- Охрана башен, стен, прочих укреплений:

а) Каждый цех или гильдия по разнарядке городского совета … отвечал за состояние и оборону части городских укреплений.
б) Горожане, служившие в орденском войске, помимо несения охраны городских стен
в) Также из кнехтов (наемников) формировались отряды, служившие для охраны замковых стен.
г) Эти аусбюргеры должны во всех наших городах, деревнях и владениях … отбывать службу в замках, … а также у колодцев, лестниц.
д) Они должны также участвовать в несении сторожевой службы … когда наступает их очередь делать это и их к этому призывают. (Договор между городом Страсбургом и страсбургским епископом Иоанном III, 1368 г.)
е) В 1387 г. мы находим здесь … башенных сторожей …; в 1440 г. присоединяются … звонари, дозорщики … (Списки франкфуртских ремесленников и статистические данные по франкфуртскому ремеслу (1387 и 1440 гг.))
ж) Жители объединялись в отряды или по кварталам, или по профессиям. … Прежде всего они были обязаны … участвовать в … охране укреплений. Например, в Лондоне насчитывалось 24 сторожевых отряда; … в период войны каждый отряд под командованием своего олдермена защищал отдельный участок стены. (Контамин)

скрытый текст- Привратная стража:

а) Один из городских капитанов, … за взятку опустил мост и открыл ворота. … прежде чем достаточное количество нападавших вошло в город, городские колокола подняли тревогу.
б) В 1387 г. мы находим здесь … привратников, сторожей у городских ворот, … сторожа у городских застав … (Списки франкфуртских ремесленников и статистические данные по франкфуртскому ремеслу (1387 и 1440 гг.))
в) когда же крестьяне прибыли к замку Феллину с санями и мешками, то их впустили столько, со сколькими надеялись справиться. Тут немцы были уже на готове с оружием и всех в мешках покололи и подушили. (Руссов)
г) … такие вылазки представляли опасность и для самих осажденных, поскольку во время последующего преследования враг мог ворваться в город. Поэтому городским властям пришлось конфисковать ключи у слишком смелых привратных команд. (Нечитайлов)

- Караульные смены:

а) … королевские воины из двух хоругвей … по жребию, поочередно несли стражу, к вечеру дело дошло до сражения. (Длугош)
б) Всю следующую ночь возвращались ... королевские воины с пленными и добычей ... и сдавали пленных и вражеские знамена королю, в ту ночь бодрствовавшему и наблюдавшему за караулами... (Длугош)

- Охрана бомбард:

а)… когда рыцари трех хоругвей… несли стражу при бомбардах, вражеские рыцари, произведя вылазку из замка, пытались прорваться к месту охраны у бомбард. (Длугош)
б) … враги произвели вылазку из замка, напав на рыцарей земли Велюньской, которые не особенно старательно охраняли бомбарды; им удалось взять в плен одного начальника, многих они ранили и повредили несколько бомбард. (Длугош)
в) Еще немного позднее, когда такую же стражу несла хоругвь князя Мазовии Януша, бомбарда при своем откате ударила в стену сожженного в городе каменного дома; стена, отвалившись, раздавила своей тяжестью двадцать рыцарей, стоявших под ней. (Длугош)

- Укрепление и восстановление замковых, городских укреплений, рвов, валов и пр. оборонительных сооружений:

а) Они должны также участвовать в … устройстве рвов вместе с другими нашими людьми, когда наступает их очередь делать это и их к этому призывают. (Договор между городом Страсбургом и страсбургским епископом Иоанном III, 1368 г.)
б) Каждый цех или гильдия по разнарядке городского совета … отвечал за состояние … части городских укреплений.
в) Жители объединялись в отряды или по кварталам, или по профессиям. Прежде всего они были обязаны … участвовать в постройке, ремонте … укреплений. (Контамин)

- Патрулирование улиц, кварталов, дорог, местностей:

а) Жители объединялись в отряды или по кварталам, или по профессиям. Прежде всего они были обязаны обеспечивать общественный порядок в определенном округе... Например, в Лондоне насчитывалось 24 сторожевых отряда; если в мирное время они ограничивались лишь более или менее внимательными сторожевыми обходами… (Контамин)
б) Эти аусбюргеры должны во всех наших городах, деревнях и владениях, … отбывать службу … у колодцев, лестниц и дорог и т. д... (Договор между городом Страсбургом и страсбургским епископом Иоанном III, 1368 г.)

- Военная подготовка бойцов гарнизона, воинские упражнения:

а) Все способные носить оружие горожане обязывались проходить военную подготовку.
б) бюргеры объединялись в … стрелковые сообщества … устраивавшие … праздники, кульминацией которых являлось состязание по стрельбе в цель.

Отсюда

Арабелла, блог «Старый замок»

Победителей не судят

dDRuerrlq2E

Победителей не судят: судебные поединки в Западной Европе

Отсюда

Обычно для того, чтобы подтвердить варварский характер судебных процессов Средневековья, вспоминают либо пытки, либо судебные поединки. Причем, если первые в общем-то до сих пор никуда не делись, а просто потеряли свой официальный статус, то вторые уже стали экзотикой седых веков, и потому вызывают интерес. Отношение к судебным поединкам в современности неоднозначное, с одной стороны их оценивают как проявление иррационализма и средневековой дикости, с другой это же так романтишшно, когда какой-нибудь Айвенго прискачет со своим копьем и как следует освободит прекрасную беззащитную деву от ложных обвинений. Давайте разбираться, что представляли из себя эти самые поединки в реальном судопроизводстве Средних Веков.

скрытый текстСчитается, что традиция разрешения юридической тяжбы сражением между сторонами возникла у германцев. Тит Ливий и Гай Юлий Цезарь с отвращением описывали привычку варварских племен разрешать спорные вопросы на ристалище. Мол, что взять с дикарей, не знающих нашего прогрессивного римского права, построенного на строгой логике и общественном консенсусе?На самом деле, и греки, и римляне несмотря на всю свою продвинутость не были такими уж и чистенькими в данном вопросе, так как сами поединки уходят своими корнями намного глубже тех времен, когда германцы отделились от праиндоевропейской общности.

Практически каждой традиционной культуре известно понятие ордалий — судебных испытаний, которым подвергалась обвиняемая сторона в качестве проверки ее виновности. Весьма подробно о них рассказано в книге французского антрополога Люсьена Леви-Брюля «Первобытный менталитет». Там можно встретить описания и проглатывания растительных ядов, и протыкания языка заточенными перьями, и отрубания голов курицам, которых принесут истец и ответчик и много чего еще. Встречаются и собственно поединки: чтобы доказать невиновность, обвиняемый со своими свидетелями должен простоять под градом дротиков, а в случае, если он останется жив, ответить обвинителю тем же. Африка, Новый Свет — много где можно встретить обычай ордалий. Причем прибегали к ним не только в случае спора, но и как к гадательной практике, чтобы узнать, добро или зло несет чужеземец, вредит ли черный слуга белому господину и т.д. С позиций первобытного менталитета механизм действия ордалий заключается в том, что в случае отсутствия начальных посылок, например, вины обвиняемого в колдовстве, магическая сила, которой дикари наделяют яды, не сочтет нужным проявить себя. То есть она как бы ответит «да» или «нет» на поставленный перед ней вопрос.

Аналогичную идею нес в себе и средневековый «Божий суд», как раз подразумевавший те самые ордалии и судебные поединки. С точки зрения религиозного, либо мифологического мировоззрения, высшие силы всегда стоят на стороне правды и дают победу исключительно ее обладателю. Даже если по мнению окружающих победитель не вполне достоин и прав, божественное вмешательство все равно поставит точку в споре так, как ему виднее. И спорить в данном случае бессмысленно, ведь против лома нет приема. Короче говоря, победителей не судят.

При этом фактор влияния божьей воли на исход схватки не доводился до абсурда. Конечно, высшее ее проявление, когда маленький Давид одержал победу над огромным Голиафом, было у всех на слуху, но иррациональность религиозного мировоззрения не отменяла глубокий практический опыт. Считалось, что наиболее эффективно помощь свыше работает в поединке равных по силе и мастерству соперников. Поэтому, следуя поговорке «Бог-бог, а и сам будь не плох», потенциальные поединщики тщательно готовились и тренировались. В большинстве своем различные фехтбухи обучали не поведению на поле боя или турнирном ристалище, а именно готовили к отстаиванию своей правоты в суде. Отсюда и наличие в них такого забавного оружия, как серпы и косы — мало ли на чем будет предложено драться?

А поскольку на исход судебного поединка помимо материальных факторов должны были оказывать влияние и высшие силы, то для улучшения результата бойцы зачастую шли на читерство, употребляя различные зелья, вешая амулеты, читая заговоры. В конце-концов, кто определит, какова была та сила, которая помогла выиграть?

Будучи впервые зафиксированными античными авторами среди германцев, в течение второй половины первого тысячелетия нашей эры судебные поединки повсеместно распространились по Европе. Они отмечены в системах права наследников франкских королевств, итальянских княжеств, испанских Кастилии и Леона, в Англии и Ирландии. Данный обычай был прекрасно известен и на Руси под названием «поле», в частности он упоминался в «Русской правде». Относительно происхождения «поля» и его аналогов в негерманских странах в современной исторической науке идут споры. Какие-то авторы говорят об имевшем место заимствовании, какие-то о самостийности обычая и гораздо более архаичных его корнях.

С появлением письменных сборников норм обычного права варварских королевств, возникают попытки как-то причесать и систематизировать практику поединков: определяются правила поведения, требования к экипировке участников, а также к тому, кого вызывать запрещено. Например, нельзя требовать биться от человека более высокого происхождения, подростка, женщины, старика или еврея. Ограничивался и круг обвинений, в случае которых прибегали к выявлению правды силой. Это могло быть, например, убийство, феодальная измена, лжесвидетельство, богохульство, ряд иных тяжких преступлений, а также гражданские споры. Сделано это было, по-видимому, потому что как-то нехорошо беспокоить высшие силы по пустякам, да и до подрыва и без того хилой средневековой демографии недалеко.

В случае, если одна из сторон не принадлежала к категории лиц, освобождавшихся от поединка, но при этом не была способна в нем участвовать, она могла прибегнуть к помощи защитника. В конце-концов, так как процесс касался установления правды, а не симпатий высших сил к одной из сторон, то было без разницы, кто конкретно эту правду защищает. Данный факт способствовал развитию института представительства: хотя обычно на защиту немощного должен был стать его родственник, все чаще одной из сторон поединка становился профессиональный «адвокат» с прокачанным скиллом фехтования и парой десятков могил на личном кладбище. Согласно существовавшим судебным традициям представитель должен был драться вместо своего подзащитного бесплатно, но так как риск жизнью и здоровьем — исключительно дорогой товар, рынок услуг наемников-бритеров функционировал негласно.

Несмотря на внешнее сходство, судебный поединок не следует путать с дуэлью вот по каким причинам. Во-первых, дуэль — результат частного обоюдного решения, а поединок санкционируется судом. Во-вторых, цель дуэли состоит в получении удовлетворения, сатисфакции — ты пустил кровь обидчику и тем самым изгладил причиненную обиду. А судебный поединок (это, пожалуй самое важное утверждение во всем тексте) — форма судебного доказательства. То есть с его помощью можно либо восполнить недостающие улики ( «Какие ваши доказательства?»), либо проверить достоверность этих самых улик («Ваши доказательства — не доказательства»). То есть, дуэль — самоцель и способ поквитаться с обидчиком, после которой возникшая ссора считалась исчерпанной. А в случае судебного поединка с поражением одной из сторон все только начиналось: судьи принимали решения, выносился приговор и палач выполнял свою работу. Поэтому, не обязательно, чтобы поединок заканчивался убийством, хотя такое бывало. Как правило, признаком вины или невиновности могло послужить появление первой крови и или выход одной из сторон за пределы ринга. Кстати, в некоторых местностях, вместо истца и ответчика на поединок выходили свидетели, например, это требовал кодекс Людовика Благочестивого, сына Карла Великого.

Не следует думать, что поединки являлись неотъемлемой частью любого средневекового процесса. Прибегали к ним не часто и только в тех случаях, когда прения сторон заходили в тупик, а прямые и неопровержимые доказательства отсутствовали, либо выглядели спорными. И вот тут-то в качестве своеобразного детектора выступали меч, копье или палица. Потребовать «проверить» могли обвиняемого, если система права на знала принципа презумпции невиновности, либо обвинителя, если бремя доказательства лежало на нем. Вор, у которого нашли украденное; человек, пойманный с поличным; преступник, пытавшийся бежать из тюрьмы, либо скрывавшийся от следствия не имели права на поединок, так как считались, что своим поведением они уже внесли требуемую ясность.

Правила проведения поединков также отличались от местности к местности. Например, в Леоне и Кастилии идальго устраивали подобие конного турнира, проводимого по более жестким правилам: верхом, на копьях, в полном доспехе. Простолюдины дрались раздетыми по пояс, прикрываясь специфическим большим щитом и нанося удары дубинками. Вместо дубинок могли применяться щиты-баклеры и мечи, а также прочий подобный инвентарь, включая серпы, косы, цепы и прочую экзотику. Поле, на котором происходила схватка, было ограничено по размерам, от трех метров и более, покидание границ означало поражение. Естественно, никуда не девалась и летальность. В принципе, победитель мог даже добить свою жертву. В германских княжествах в случае поединка между мужчиной и женщиной, вооруженный представитель сильного пола становился по пояс в яму, а хрупкая фройляйн могла свободно перемещаться по полю и стараться отдубасить его кистенем. Обязательная процедура перед началом боя — клятва участников, гарантировавших правдивость своих слов и то, что они не прибегали к колдовству за улучшением результата.

Интересно, что несмотря на «божественную» природу, которая придавалась судебным поединкам, главным их противником оставалась церковь. Неоднократно епископы и архиепископы обращались к мирским правителям с просьбами запретить, либо хотя бы ограничить подобную практику. Поединщикам грозили отлучением от церкви, отказом в отпевании, ептимьей и прочими духовными санкциями. Погибших на «поле» могли приравнять к самоубийцам с соответствующей незавидной загробной участью, а победитель получал от священников статус «душегуба». Но тщетно. Положить конец судебному мордобою и кровопролитию пытались и светские власти: например, Филипп IV в 1303 г. запретил поединки, но запрет продержался лишь три года, после чего был отменен для ряда тяжких преступлений.

Долгие и безуспешные попытки запрета поединков показывают прежде всего то, что они вполне себе устраивали и судей, и состязавшиеся стороны и не считались дикостью и насмешкой над правосудием. В конце-концов, проткнуть зарвавшегося соперника, тем более руками наемного бретёра, это куда удобнее, чем в стопитцотый раз упражняться в словесной эквилибристике по поводу предоставленных доказательств.

В целом же отмирание практики поединков шло медленно: во Франции они запрещены в XIV веке, в Италии в XVI веке, в Великобритании в XVII-XVIII веке, при этом отличить последние поединки от дуэлей, которые продолжали происходить вплоть до середины XX века достаточно сложно. На смену поединкам приходили те юридические процедуры, которые кажутся нам «цивилизованными», например, суд присяжных. На Руси из свода законов «поле» пропадает в Соборном уложении 1649 г., где его заменяют на присягу.

При этом интересен тот факт, что суд поединком до сих пор не запрещен в США. Точнее, его забыли отменить со времен Войны за независимость. Выяснилось это случайно, когда некий Дэвид Захарий Остром из Паолы (штат Канзас) потребовал разрешить возникший в ходе бракоразводного процесса спор поединком на катанах. Анализ законодательства показал, что требования Острома выглядят весьма правомерными, поэтому растерявшемуся судье пришлось сослаться на ошибку в документах и поединок не состоялся. Предложения разрешать иски силой периодически еще всплывают в американских судах в порядке толстого троллинга, но все же находятся разумные резоны их отклонить. Так что пока последний судебный поединок в истории еще не состоялся, но мы имеем шансы его увидеть.

Арабелла, блог «Старый замок»

Шерифы Ноттингема

Историкам известны почти все шерифы Ноттингема со времен Вильгельма Завоевателя. Многие из них были доверенными лицами короля, ревностно выполнявшими его приказы в своевольных, постоянно бунтующих северных графствах. Во времена крестьянского восстания 1381 года тогдашний шериф Джон Босан учинил кровавую расправу над местными сторонниками Уота Тайлера, поголовно объявленными вне закона. Пользуясь случаем, он конфисковал имущество многих состоятельных горожан, никак не причастных к восстанию, и заставил их выкупать собственное добро. Другие шерифы того времени тоже были нечисты на руку, и ноттингемцы дружно ненавидели их.

скрытый текстНедобрую память о себе оставили и шерифы времен короля Иоанна, особенно Филип Марк, занявший эту должность в 1208 году. Его друг Хью Невилл тогда же был назначен главным лесничим Шервудского леса и неукоснительно проводил в жизнь «лесной закон», лишая браконьеров рук, глаз, а то и жизни. Посланцы короля притесняли не только простой народ, но и местных баронов, что в итоге привело к мощному восстанию последних. Результат известен — в 1215 году король был вынужден подписать Великую хартию вольностей, которая предусматривала не только создание парламента, но и отстранение от должности шерифа Ноттингемского.

Однако это обещание было нарушено — Филип Марк занимал свой пост до 1224 года, выколачивая у ноттингемцев деньги для Джона, а потом и для его сына Генриха III. Шериф не забывал и себя, заставив горожан ежегодно выплачивать ему пять фунтов (в то время немалую сумму) «за милостивое отношение». Он управлял не только Ноттингемширом, но и соседним графством Дербишир, а позже почти всем севером Англии. В 1265 году, когда был подавлен мятеж Симона де Монфора, такую же власть сосредоточил в своих руках новый шериф Бриан де Лиль.

Умножая свое могущество, шерифы все меньше заботились о королевских интересах и все больше — о собственных. Они раздавали теплые местечки родственникам и друзьям, присваивали налоги, облагали данью в свою пользу все доходные предприятия. Властный Эдуард I попытался покончить с подобной практикой, начав назначать шерифами не представителей влиятельных нормандских родов, а мелкопоместных дворян. Однако при его наследнике Эдуарде II север вновь оказался объединен под властью шерифа Ноттингема Генри де Фокомбера. В 1327 году тот принял участие в мятеже графа Мортимера, поспособствовав свержению короля и его позорному убийству.

В те годы Фокомбер был так могуществен, что его называли «северным тираном». Он родился около 1270 года в йоркширском Холдернессе, завладев отцовским имением в обход старшего брата Джона, лишенного наследства, — некоторые историки предполагали, что именно он был Маленьким Джоном, который, по одной из версий, тоже родился в Холдернессе. В период управления имением он обвинялся в различных преступлениях, вплоть до воровства дров у соседей-помещиков, но несмотря на это в 1318 году был назначен шерифом Ноттингемским. Позже он отличился при подавлении мятежа графа Ланкастера и в 1323 году снова стал шерифом, занимая эту должность до 1330 года. В том году он помог королю арестовать в Ноттингемском замке всесильного временщика, любовника королевы-матери Изабеллы Роджера Мортимера, который вскоре был казнен в Лондоне. Однако Фокомберу не простили былой дружбы с ним, и вскоре он был отправлен в отставку. За годы шерифства он сколотил большое состояние, используя для этого методы своих предшественников — террор и давление. К концу карьеры он был пожилым и тучным, отличался большой заносчивостью и кажется самым подходящим кандидатом на роль антигероя баллад.

После Генри де Фокомбера шерифы уже не достигали прежнего влияния, управляя одним Ноттингемширом. Но среди них по-прежнему встречались колоритные фигуры — к примеру Джон де Оксенфорд, исполнявший должность в 1334–1339 годах. Этот сын оксфордского ювелира заслужил рыцарское звание, усердно собирая средства для королевских войн в Шотландии и Франции с изрядной выгодой для себя — он, например, возвращал владельцам за взятки часть конфискованного имущества. Сделавшись дворянином, Оксенфорд стал действовать еще наглее: он обложил данью ноттингемских купцов, освобождал за деньги арестованных преступников, по просьбе кредиторов выбивал долги, получая за это часть суммы, и т. д. Постоянные жалобы горожан не имели последствий: четыре парламента подряд оставили шерифа в должности. Его карьера, будто взятая из жизни современных российских чиновников, оборвалась только в 1341 году, когда суд признал его виновным в тяжких преступлениях и — по иронии судьбы — объявил вне закона. Но непотопляемому Оксенфорду снова удалось откупиться, и он закончил жизнь почтенным королевским судьей."

(с) В.Эрлихман "Робин Гуд"

Арабелла, блог «Старый замок»

Ох, рано... встает охрана...

В 1297 году королю Англии Эдуарду I пришла в голову мысль как-то упорядочить порядок найма на работу и требования к внешнему виду сержантов, нанимаемых для охраны ворот в городах, в первую очередь, в Лондоне.
Судя по всему, до того момента то ли простая мысль озаботиться этим вопросом как-то в голову никому не приходила, то ли руки не доходили.
А тут, стало быть, дошли.

И король Эдуард, со свойственной ему лаконичностью сей вопрос урегулировал. Распоряжение это благодаря трудам архивистов до нас как это ни странно благополучно дошло и представляет немалый интерес.

Согласно предписанию короля Эдуарда, почетная обязанность нанимать воротную стражу была возложена на местных должностных лиц, называемых bedel. Это такие административные должностные лица, которые в виде почетной должности до сих пор сохранились в Лондоне, и существуют аж в трех видах: Ward Beadles (у этих даже свой сайт есть), Beadles of the livery companies of the City, а еще так иногда называют вооруженную охрану в некоторых местах, например, костюмированную охрану Burlington Arcade (торговый центр такой) на Пикадилли. Надо думать, охрану так называют со времен как бы не Эдуарда I.
скрытый текстТак вот, каждый бидль производил назначение (пересменку) стражи у ворот, за которые он отвечал, ежедневно в своем «офисе» в присутствии двух «добрых людей» (вполне определенная категория уважаемых граждан). Что важно, назначение смены должно было производиться при дневном свете, и смена стражи также должна была производиться днем или утром, но никак не вечером или ночью. Надо полагать, сделано это было из соображения контроля нанимаемых военных – а ну как злодей проберется? – а также с очевидной целью контроля пьянства и непотребств на боевом посту. Очевидно же, что пьянство и непотребства днем заметить проще, чем ночью.

Были разработаны и требования к вооружению принимаемых на столь ответственный пост военных. Каждый должен был быть правильно одет, а именно в «двойной», то есть из двух элементов, доспех. В документе совершенно определенно указано, что это могут быть следующие сочетания:
- акетон (будем писать на французский манер) и гамбезон одновременно;
- или акетон и корсэ (короткая кольчуга);

- или акетон и «пластины», которые известны нам под историографическим термином Coat of plates.
При этом предписывалось, что ежели нанятые стражники не придут вовсе или придут без вот именно таких сочетаний вооружения, то бидль должен прямо-таки немедленно выгнать несоответствующих либо не вышедших на работу и нанять новых. Причем, сразу на полную зарплату, 12 пенсов в день (то есть 1 су, или, если угодно, шиллинг), что довольно прилично.

Что любопытно, зарплату вновь нанятых стражей за день замены (то есть тот день, в котором уволили за несоответствие старого охранника и наняли нового) предписывалось взыскать с нерадивого сторожа в полном объеме. Если же увольняли бойца за ненадлежащее исполнение обязанностей на рабочем месте, то штраф составлял всего три пенса.

Оригинальный документ:
Watch and Ward at the City Gates.
25 Edward I. A.D. 1297. Letter-Book B. fol. xxxiii. old numeration. (Latin.)

Ссылка на современный английский перевод
Отсюда

Арабелла, блог «Старый замок»

Женщины в средневековом Лондоне

Взято Отсюда

Если мы хотим уяснить себе юридическое положение жительниц средневекового Лондона, нужно представить в целом жизнь женщин в рамках средневекового законодательства. Вольности и обычаи Лондона, даровавшие определенные привилегии живущим в городе мужчинам, сходным образом раздвигали границы закона применительно к женщинам. С точки зрения общего права первой половины XIII века, мужчина и женщина, вступив в брак, становились «едина плоть» - не в том смысле, что семейная чета представляла собой как бы «составного» человека, а в том, что юридически жена сливалась с мужем. Она принимала его имя и переставала быть отдельным юридическим лицом, разумеется, с некоторыми вариациями, в зависимости от того, шла ли речь о недвижимом или движимом имуществе. Английское законодательство по очевидным причинам больше волновала недвижимость (земля), чем движимое имущество, поскольку земля была основным источником богатства и статуса. Жена не могла предъявлять притязаний на земельные владения супруга при его жизни, однако закон гарантировал ей «вдовью долю» - треть мужних владений, которую она получала в пожизненное пользование.

скрытый текстВ XIV-XV вв. развилась другая практика: перед заключением брака родители жениха и невесты нередко сообща приобретали недвижимость, которую передавали в совместное владение молодой чете. Эта земля должна была достаться женщине в случае смерти мужа, вместо вдовьей доли, а затем перейти к детям. Вдова, в свою очередь, могла отказаться и потребовать традиционную вдовью долю. Кроме того, у женщины могли быть свои земельные владения, доставшиеся ей в приданое от родителей или по наследству. Теоретически муж не мог распоряжаться недвижимым имуществом жены без ее согласия, хотя на практике такое случалось нередко. Таким образом, закон давал женщине некоторую свободу действий: она не могла действовать независимо от мужа и не имела власти над его владениями, однако могла после его смерти потребовать треть. В отношении своих владений она сохраняла, как минимум, право вето и вновь получала полный контроль над ними, если становилась вдовой.
Но в отношении движимого имущества положение замужней женщины было довольно безрадостно. Закон считал разные домашние пожитки слишком малоценными и непрочными, чтобы уделять им особое внимание (что в случае зажиточных купеческих или ремесленных семей, конечно, было несправедливо). После заключения брака все движимое имущество жены переходило мужу, который мог распоряжаться им, как вздумается, а равно и вещами, которые доставались жене в браке (например, по наследству от родственников).
Но даже если муж имел право свободно распоряжаться семейным имуществом при жизни, после его смерти все оно делилось на три части: одна треть отходила вдове, другая детям, а третью надлежало употребить по воле завещателя, обычно во спасение души. Если детей не было, вдова получала половину имущества. Этот обычай (legitim) существовал в Англии до начала XV века, хотя и с разными оговорками.
Отразилось это и в практике составления завещаний: учитывая все вышесказанное, завещательница могла распорядиться своим имуществом лишь с согласия мужа. Вопрос, можно ли считать завещания жен законными, время от времени поднимался; постановление 1261 года гласило, что всякий, кто поощряет замужнюю женщину составить завещание, должен быть отлучен от церкви. Светские юристы, вероятно, имели свою точку зрения. Однако к XVI веку общепринятой нормой стало то, что завещания замужних женщин имели силу лишь в том случае, если были одобрены мужьями.
Несмотря на преобладающую концепцию «единства в браке», в одном случае закон все-таки признавал за женщиной полную независимость от мужа. Она имела право действовать в одиночку, если ее супруг постоянно проживал в другом месте, например приняв монашество или навсегда покинув королевство. В таких случаях закон позволял женщине заключать контракты и распоряжаться своими землями так, как если бы ее муж умер, хотя в глазах церкви она оставалась замужней. Закон был вынужден подчиниться здравому смыслу: когда речь шла о преступлении, муж и жена не считались «единой плотью», и невиновный не отвечал за виновного. По крайней мере, в этом английские законы признавали супругов двумя разными людьми.
Жительницы Лондона не имели права голоса в том, что касалось земельных владений их супругов. Однако лондонские законы недвусмысленно гласили, что муж не вправе отчуждать землю, которая находится в совместном владении супругов, если только жена открыто и добровольно не даст своего согласия. Это согласие надлежало официально зафиксировать в суде. Что любопытно, мэр и олдермены отстаивали право женщин сохранять совместно нажитое имущество после смерти мужа и распоряжаться им по собственному желанию (а в одном случае даже вопреки посмертной воле супруга!).
В Лондоне, как и в других местах, движимое имущество замужней женщины считалось принадлежащим супругу, во всяком случае теоретически. Но поскольку домашняя утварь составляла изрядную часть семейных активов, городской обычай (кутюм) подробно оговаривал природу и масштабы экономической власти мужа. Если у жены до вступления в брак были долги, они становились ответственностью супруга; если замужняя женщина становилась жертвой вора или грабителя, пара подавала совместный судебный иск, тем самым как бы подтверждая ущерб, причиненный жене. Так, Мод Рикмансуорт подала в суд на Джеффри – золотых дел мастера, который, по ее словам, похитил из ее дома в Смитфилде ценную утварь.
Мод особо подчеркнула, что имеет право подать в суд на Джеффри самостоятельно, поскольку на момент совершения кражи еще была не замужем. И наоборот: если в преступлении обвиняли жену, официальный иск подавался против мужа и жены как единого целого. Как в случае с завещаниями, для дачи показаний требовалось согласие мужа. Однако женщине предстояло самой отвечать перед судом, если ее супруг не являлся. Таким образом, хотя личность жены и ее имущество считались принадлежащими мужу, так что ущерб, причиненный жене, рассматривался как ущерб, причиненный ее супругу, тем не менее, женщина могла представать перед городским судом как истица и ответчица, даже если официально иск предъявлялся семейной паре в целом.


часть 2

Хотя может показаться, что права замужней женщины в Лондоне значительно ограничивались – в той мере, в какой городской обычай следовал общему праву – тем не менее, очевидно, что женщина, вступившая в брак с лондонским фрименом (полноправным горожанином), разделяла с ним привилегии, которые давал ему этот статус.

скрытый текстТак, в 1454 году некто Вильям Батайль в награду за долгую военную службу получил права гражданства, так что его жена могла открыть лавочку и заняться мелочной торговлей – эта привилегия принадлежала только фрименам. Замужние жительницы Лондона частенько имели собственное дело, а также принимали подростков в обучение ремеслу. Хотя договор с учеником заключался от имени мужа и жены сообща, в нем подчеркивалось, что ученик будет обучаться ремеслу жены. Женщины могли обучать не только девочек, но и мальчиков: так, Мод Пикот отдала своего сына в ученье на девять лет к Роберту Сэмпсону, сапожнику, и его жене Изабель, портнихе, чтобы тот обучался ремеслу Изабель.
Замужняя женщина в Лондоне имела возможность заниматься своим ремеслом самостоятельно (в таком случае она именовалась femme sole). Эта практика восходит, вероятно, к началу тринадцатого века, а 40-е годы четырнадцатого столетия получает исчерпывающее описание: «Если женщина, имеющая мужа, занимается в городе своим ремеслом, в каковое муж не вмешивается, такой женщину надлежит считать самостоятельной во всем, что касается ее ремесла». Городские законы оговаривали рамки экономической независимости для femme sole: она могла снять мастерскую, лавку или дом в городе и сама должна была вносить арендную плату (в случае неуплаты, именно она лично, а не ее муж, отвечала перед судом). «Как если бы она была не замужем», она вела счета и отвечала на все претензии, касающиеся ее предприятия, пусть даже в официальных документах неизбежно фигурировало имя мужа. К примеру, в 1444 году некто Джон Лоуэлл подал в суд на Эдварда Фрэнка и его жену Кэтрин, торговавшую пивом, требуя вернуть десять шиллингов и десять пенсов, которые, по его словам, она задолжала ему за четыре бочонка пива. Кэтрин отрицала свою вину и получила день на то, чтобы найти поручителей – то есть, определенное число мужчин и/или женщин, которые под присягой подтвердили бы ее невиновность.
Хотя в качестве лондонских femme sole порой упоминаются вдовы, складывается впечатление, что в основном на этот статус претендовали замужние женщины, в подавляющем большинстве – владелицы мелких мастерских, вышивальщицы, ткачихи, торговки, пивоварши. Замужняя женщина, избравшая путь femme sole, пользовалась определенной финансовой независимостью и вела дело на собственный страх и риск – арендовала мастерскую, зарабатывала деньги (или влезала в долги), платила налоги, обучала подмастерьев, нанимала слуг. С вероятностью, такая женщина выступала деловым партнером своего супруга, а их брак представлял собой союз экономически равных сторон. Кроме того, дополнительным преимуществом могла быть возможность в тяжелые времена «перекинуть» деньги или товар от одного партнера другому, избежав разорения.
Для вдов перспективы тоже были неплохими. Вдовья доля в Лондоне, как и повсюду в Англии, состояла из двух частей: во-первых, вдова имела право на так называемую «свободную скамью» (free bench), то есть часть дома, в котором они с мужем проживали на момент его смерти. В 1314 году «свободная скамья» некоей Элис, вдовы Джона Харроу, состояла из «зала», «хозяйской спальни» и погреба; кроме того, она имела право на совместное пользование кухней, конюшней, уборной и двором (да, все это оговаривалось в документах!). Однако семьдесят лет спустя другая вдова, Кристина Кленч, получила не часть дома мужа, а целый дом. После эпидемии чумы Лондон стал меньше страдать от перенаселения, что позволяло щедрее обеспечивать вдов. Кроме того, по обычаю вдова получала не просто помещение, но также и меблировку. Иными словами, лондонский обычай был великодушнее феодальной традиции, которая гарантировала вдове лишь сорок дней пребывания в доме покойного мужа.
Во-вторых, во вдовью долю входила треть (а в случае бездетности - половина) мужней недвижимости, с которой вдова могла получать пожизненный доход. Впрочем, регулярно вставал вопрос, вправе ли женщина пользоваться своей вдовьей долей безусловно или только в том случае, если она не выйдет замуж вторично. В XIV веке лондонские законы гласили, что вдова, выйдя замуж, теряет «свободную скамью», однако сохраняет за собой долю недвижимости первого мужа и доход с нее.
Таким образом, жительница Лондона могла, овдовев, получить и дом мужа, и его предприятие. Возможно, по экономическим причинам городские власти порой склонны были толковать этот закон в пользу женщины – если она была способна продолжить дело мужа. Так, в 1369 году Люси, вдова и вторая жена Генри Бретфорда, получила половину его имущества, поскольку детей у них не было – даже несмотря на то, что у Бретфорда были дети от первого брака.
Иными словами, лондонские вдовы находились в довольно выгодном положении. Им был гарантирован пожизненный доход с недвижимости покойного супруга, и они могли жить в прежнем доме и пользоваться мастерской либо лавкой вплоть до нового замужества – а если женщина предпочитала больше не выходить замуж, дом и предприятие были к ее услугам пожизненно. И если недвижимость после ее смерти должна была вернуться к наследникам мужа (и об этом надлежало помнить), то движимым имуществом, всякой ценной утварью и деньгами, которые ей доставались, она могла распоряжаться как угодно. В том числе, вдова была вправе составить завещание, ни у кого не спрашивая согласия, и никакие правила ее в этом не ограничивали.


Часть 3

В XIII-XIV веках мужчина мог стать полноправным гражданином Лондона (фрименом) тремя способами – отбыв ученичество у лондонского мастера; получив права гражданства по наследству; или купив так называемую «свободу». Известно, что девушки регулярно поступали в обучение в Лондоне и должным образом заключали договор, однако, если изучить списки людей, получивших «свободу» через ученичество, мы, как ни странно, не найдем там женщин.

скрытый текстВозможно, причина заключается в том, что усилия по приобретению гражданства не оправдывали тех привилегий, которые город давал женщине. Она не участвовала в политической жизни, а получить экономические преимущества (то есть, возможность держать лавку или мастерскую) могла просто через брак с фрименом.
Редко встречается и наследственное получение женщинами гражданских прав. Так, некая Элис Брайднелл была допущена в гильдию драпировщиков (и, следовательно, сделалась free woman of London) по уплате ею двадцати шиллингов, на том основании, что ее прапрадедушка был драпировщиком. Но это, судя по всему, исключительный случай.
Есть упоминания о женщинах, купивших себе «свободу» - вероятно, они, не будучи вдовами лондонских фрименов, желали воспользоваться экономическими преимуществами вольного города. Однако таких упоминаний весьма немного: среди 2000 людей, купивших себе права гражданства в 1437-1497 годах, женщин только три. Иными словами, основным способом получить «свободу» для женщин был брак; большинство женщин, обозначенных в городских документах как free women of London – это жены и вдовы лондонских фрименов. В 1465 году городской суд подтвердил «старинный обычай», согласно которому каждая женщина, вышедшая за фримена, не теряла прав гражданства и после смерти супруга, если оставалась вдовой (иными словами, она не могла передать гражданство новому мужу, если бы тот оказался не фрименом).
Интересно, что вдове лондонского фримена не просто позволялось продолжить дело мужа, но, некоторым образом, от нее этого ожидали. Городской экономический цикл должен был продолжаться без перебоев. Именно по этой причине лондонский обычай отдавал вдове дом покойного мужа (целиком или частично) не на сорок дней, а вплоть до вступления в новый брак.
Давая женщине эту привилегию, лондонские власти предполагали, что вдова будет вести хозяйство и продолжит обучать подмастерьев покойного супруга. Если вдова не справлялась с этой задачей, недовольный подмастерье мог пожаловаться мэру. В 1429 году Джон Хэчер сообщил суду, что, когда его хозяин, торговец скобяными изделиями, умер, вдова отказалась содержать его и учить, «так что он пришел в отчаяние». Если женщина не желала продолжать дело мужа, ей следовало договориться о передаче подмастерья другому мастеру, чтобы тот мог завершить свое обучение, согласно договору. Но большинство вдов не бросали дело мужа и заботились об учениках. Так, из тысячи подмастерьев, окончивших обучение в 1551-53 гг., пятьдесят человек, то есть пять процентов, были представлены городским властям вдовами своих покойных хозяев.

Что можно сказать о незамужних женщинах и среднем возрасте вступления в брак в ремесленной среде? Известно, что в Лондоне обучалось ремеслу немало девушек. Продолжительность обучения составляла 7-9 лет и исключала возможность брака в это время. Девочек редко отдавали в учение раньше десяти-двенадцати лет, поэтому можно предположить, что в Лондоне XIII-XIV веков было много девушек-учениц в возрасте до 20 лет, которые по завершении обучения, вероятно, в большинстве своем выходили замуж. К сожалению, мы не знаем, были ли замужем те женщины, чье семейное положение никак не обозначено в лондонских документах; о более или менее достоверной статистике здесь говорить трудно. Если судить по городам Северной Англии в целом - незамужние женщины из этого сословия, в основном мелкие торговки, жили, как правило, небогато и зачастую зависели от благорасположения родственников (если были не одиноки). Большинство женщин все-таки предпочитало искать стабильности в браке.

Опытная мастерица - вдова или жена фримена - могла жить богато, и ее возможности и перспективы не так уж сильно отличались от мужских. К примеру, некая Элис Клейвер, в 1483 году поставила 12 кип шелка и золотой парчи для коронационных облачений Ричарда III, кружева из лилового шелка и золотую нить для отделки коронационных мантий, а также белый шелк и золотое кружево для мантии королевы Анны. В число домочадцев Элис входили ее ученица, Кэтрин Клейвер (вероятно, родственница), мальчики-подмастерья (которых, возможно, обучал ее муж), двое слуг, а также двое маленьких сирот, мальчик и девочка, которых она приняла на воспитание из милости. Однако в XVI столетии ситуация начала меняться. В 1570 году гильдия драпировщиков не позволила мистеру Колверли и его жене взять на обучение девушку, «поскольку ничего подобного ранее не делалось». Этот случай дает понять, что к концу XVI века девушки-ученицы (в отличие, вероятно, от прислуги) стали редкостью. Это подтверждается и списками лондонских подмастерьев 1570-1640 гг.: среди 8000 поступивших в обучение нет ни одной женщины.

Взлет экономического потенциала женщин в английских городах был вызван последствиями чумы, когда женщинам пришлось занять опустевшие места на производстве. Однако к XVI веку демографический подъем окончательно снял проблему нехватки рабочей силы – напротив, предложение стало превышать спрос. По этой причине женщины оказались вытеснены с рынка квалифицированной рабочей силы. Разумеется, они продолжали заниматься разными ремеслами, но их положение было менее официальным и более зависимым, чем у подмастерьев. Кроме того, зажиточные купцы и торговцы все чаще переходили в сословие джентри, а жене джентльмена, хотя бы мелкого, не подобало работать в мастерской, обучать подмастерьев или торговать.

Арабелла, блог «Старый замок»

О Средневековье и женской душе

Lady Philosophy offers Boethius wings so his mind can fly aloft. The French School (15th Century)
Пишет MirrinMinttu:

О Средневековье и женской душе

Не так давно в дискуссии о феминизме мне сообщили, что в Средние века наличие души у женщины отрицалась вообще. В рамках именно той дискуссии что-то доказывать было бесполезно и незачем, так что напишу-ка я кое-что внятное о том, кто там что отрицал или не отрицал, и как вообще формировалось представление о человеке и человечестве во времена Средневековья. Начнем с того, что представления эти не появлялись из пустоты, или кому-то назло, или ради выгоды, а были результатами философских размышлений и философских диспутов. То есть, прежде чем кто-то лез на люди со своей теорией, он внимательно изучал труды классиков, осмысливал их, обдумывал, рассматривал в контексте своей современности, и только тогда формировал какую-то свою теорию о чем-то. Процесс для ученых с тех пор не изменился.

Конечно, поскольку все мы - люди, на направление мыслей философов-теологов влиял их личный жизненный опыт, как же без этого. И не без того, что каждая эпоха подвержена определенным веяниям, через призму которых люди воспринимали информацию, и от которых никто и никогда не был и не может быть свободен полностью. А сама Философия как наука считалась в Средние века дамой, вообще-то.


скрытый текстНет, я даже предположить не могу, кто впервые запустил "утку" о том, что Господь в буквальном смысле слова облегчил под общей анестезией Адама на одно ребро (почему не на пару-то, если все знают, что количество ребер и у мужчин тоже парное, причем ровно в том же количестве, что и у женщин), и выстругал из этого скудного материала Еву. Сейчас модно говорить о твиттеризации сознания, но ею, похоже, страдали задолго до изобретения Твиттера. Где-то с времен Реформации, когда библию начали толковать все, способные её прочесть, наконец, на родном языке. Но не обязательно понять. В связи с чем вскоре за первичной либерализацией наступило запрещение самопальных кружков изучения Библии, законодательно. Очень подробно о том, что Библию надо читать не только глазами, но и умом, прекрасно написал https://fomaru.livejournal.com/50158.html.

Вот Иоанна Златоуста "О женщинах", например, страшно любят растаскивать на цитаты как мизогинически настроенные мужчины, так и горящие идеями феминизма женщины. На самом же деле, Иоанн Златоуст никогда не говорил о том, что женщина не создана по образу Божьему. Он, собственно, писал, что после разделения Человека на мужчину и женщину, оба уже не были тем образом Божьим как изначальный единый Человек. И это было именно его мнением, его теорией, с которой было допустимо соглашаться или нет, а не каким-то каноном.

Что касается его нападок на женское тщеславие и женскую "поперечность", то я допускаю, что у почтенного епископа Константинопольского были вполне земные причины недолюбливать очень красивых женщин с сильной волей, потому что перед глазами у него был такой материал, как императрица Евдоксия, отношения с которой у Иоанна Златоуста определенно не сложились. Вряд ли она была, на самом деле, ужасной и/или порочной особой. За 10 лет супружества бедолага рожала семь раз, и это дело её, в конце концов, свело в могилу. Причем, супруг её выполнял, похоже, только функцию продолжения рода, всю политику тащила на себе Евдоксия - и за себя, и за императора. Так что причина неприязни к ней Иоанна Златоуста была в том, что они были политическими врагами, в первую очередь. Она видела себя покровительницей церкви, а её архиепископ видел себя пастырем императорской четы. К тому же, Евдоксия победила, выкинув вредного деда в кавказскую глушь.

Пошли дальше. По интернету гуляет утверждение, что на Маконском соборе в Бургундии, в 585 году, разбирался вопрос о том, есть ли у женщины душа. Нет, не разбирался, потому что существо без души не может проходить процесс крещения, исповедываться, принимать сакрамент и получать благословение и отпевание. Ни в какой момент истории христианства женщинам в вышеперечисленном не было отказано. Ну хоть несколько-то логических параллелей провести можно? Не обязательно же верить в любую скандально выглядящую глупость просто потому, что она легко гуглится.

На Маконском соборе разбиралась тонкость речевого оборота. В те времена, слово homo всё ещё обозначало "человеческое существо", то есть мужчина или женщина любого возраста, но также стало пониматься как "взрослый мужчина". Так что один из епископов обеспокоился, является ли этот оборот всё ещё применимым к женщине. Все остальные епископы (а их было, на минуточку, целых 63, плюс 5 епископских послов и 16 епископов без кафедр) успокоили сомневающегося, что Господь, сотворивший мужчину и женщину, называл обоих homo (нет, я не знаю, почему епископы верили, что Господь беседовал со своими созданиями на латыни, которую, впрочем, нынче так и называют часто - "божественная латынь"). История эта была записана Григорием Турским в его "Истории франков", и благополучно забыта на тысячелетие.

Пока, в конце 1500-х, сын лютерианского пастора Валенс Ацидалий, критик и поэт, пишущий на латыни, не решил написать в веселую минутку (он до конца жизни клялся, что также и в веселой компании) дурацкий памфлет Disputatio nova contra mulieres, qua probatur eas homines non esse, в котором он вспомнил и карикатурно развил историю Григория Турского. К сожалению для авторов, этот полет пера не только никого не развеселил, но и вызвал в обществе, светском и теологическом, изрядное раздражение. Молодой ученый из Магдебурга, Саймон Геддик, засучил рукава и написал анти-памфлет "В защиту женского пола", в котором обещал разбить все доводы Валенса, который, как он с удовольствием отметил, умер от удара вскоре после написания своего бесстыдного памфлета (действительно, Валенс умер в 28 лет). Снова прошли десятилетия, и памфлет Валенса был напечатан в 1647 году в Лионе - на итальянском языке и под названием "У женщин нет души, и они не являются людьми". Скандал разразился знатный. Писательница и монахиня Архангела Таработти написала пламенную статью "В защиту женщин, или О том, что женщины тоже люди" и обратила на ситуацию внимание самого папы Иннокентия X, который специальным декретом от 18 июля 1651 года объявил памфлет Валенса запрещенным.

Но если вы думаете, что история памфлета на этом закончилась, вы ошибаетесь. В 1670-х лютеранский пастор-немец из Франкфурта, Йоханнес Лейзер, устроился капелланом в датскую армию. Как ехидно заметил профессор из Дублинского университета Майкл Нолан, военная карьера так ударила пастору в голову, что он (очевидно, знакомый с памфлетом Валенса) вдохновился написать сочинение "Триумф полигамии", в котором защищал многоженство на основании того, что женщина является существом низшим по отношению к мужчине (предполагая, судя по всему, что количеством можно решить вопрос качества). А поскольку постулат "изучай классиков" в его больную голову был вбит накрепко, он обратился к тому же Маконскому собору, слегка изменив суть вышеизложенного инцидента об уместности применения слова homo к женщинам. У Лейзера вышло, что на соборе развернулась полнокровная дискуссия о том, является ли женщина человеком, хотя переврать результат пастор все-таки не посмел.

Через некоторое время гугенот Пьер Бейль, бежавший из Франции в Данию в 1681 году, наткнулся на сочинение Лейзера, и использовал "горячий материал" как аргумент против католицизма: "Для меня было странным узнать, что Собор всерьез разбирал вопрос о том, является ли женщина человеческим существом, и что это было подтверждено только после серьезных дебатов". К слову сказать, Бейль-то идиотом безусловно не был (но был человеком, безнадежно увязшим в попытках привить веротерпимость в эпоху, в которой она была политически не нужна), он просто совершил классическую ошибку, взяв за отправную точку для своих аргументов не первоисточник, а многократно переиначеный памфлет. В свое время, борясь за разделение церкви и государства, Французская Национальная Ассамблея вытащила уже аргумент Бойля как пример оскорбительного отношения церкви к женщинам.

Перейдем теперь к Фоме Аквинскому, к которому мизогинисты и феминисты любят апеллировать не меньше, чем цитировать Иоанна Златоуста. Речь идет о приписываемом ему утверждении, что женщина является просто дефектным мужчиной, и что женский эмбрион получает рациональную душу позже, чем мужской. Так вот, про души эмбрионов Фома Аквинский не писал вообще, а постулат о том, что женщина - это дефективный мужчина опровергал (не менее 6 раз, как пишет Нолан). Опять же: логика, ау! Фома Аквинский был средневековым философом-теологом XIII века, верившим в то, что Бог персонально сотворил женщину. Соответственно, как Божье творение она никак не может быть несовершенной. Он же и знаменит-то тем, что сформулировал доказательства бытия Бога, и тем, что прокламировал божественную благодать природы.

Вброс о "дефектности" женщины случился из-за не вполне корректного толкования выражения Аристотеля femina est mas occasionatus. То есть, Аристотель-то вообще писал на древнегреческом, на латынь его как-то переводили (не обязательно с греческого, кстати), и вот этого слова, occasionatus, в классической латыни нет вообще. Есть схоластическое толкование его как "непреднамеренная случайность" (гугл переводит его по-другому, но лучше верить Нолану и созвучности с "оказией"). Вообще, всё выражение в принципе выхвачено из контекста большой работы о репродуктивности - это раз. Более того, в своей работе о репродуктивности Аристотель рассуждал, отталкиваясь от представлений своего времени о том, как происходит образование эмбриона, так что не будем судить его строго, но пурги там много - это два.

В общем, так или иначе, но Фома Аквинский, который, как любой уважающий себя ученый, Аристотеля штудировал, озадачился всерьез. С одной стороны, если у тебя что-то получается неожиданно (то есть не то, что должно было получиться), то результат этот дефектен по отношению к намеченной цели. Значит ли это, что Аристотель утверждал, что женщина дефектна? Получается, что так. С другой стороны, Бог не может сотворить козу, если он намеревался сотворить грозу, так сказать - это же очевидно. То есть, женщину он явно сотворил сознательно, а не случайно. С третьей стороны, любого средневекового философа коллеги высмеяли бы прочь из своих рядов, если бы он заявил, что Аристотель написал какую-то ерунду, или переводчик накосячил. И что делать?!

Фома Аквинский выкрутился следующим пассажем: "With respect to the particular nature the female is something defective and occasionatum, for the active force in the male semen intends to produce a perfect likeness of itself in the male sex; but if a female should be generated, this is because of a weakness of the active force, or because of some indisposition of the material, or even because of a transmutation [brought about] by an outside influence . . . . But with respect to universal nature the female is not something occasionatum, but is by nature’s intention ordained for the work of generation. Now the intention of universal nature depends оn God, who is the universal author of nature. Therefore, in instituting nature, God produced not оnly the male but also the female" (С учетом специфичной природы, женщина является чем-то дефектным и случайным, поскольку активная сила в мужском семени предназначена для создания совершенного подобия самого себя в мужском полу; но если должна родиться женщина, это происходит из-за слабости активной силы, или из-за некоторого недомогания материала, или даже из-за трансмутации [вызванной] внешним влиянием. . . Но в отношении универсальной природы женщина не является чем-то случайным, но по замыслу природы предназначена для воспроизводства. То есть, намерение универсальной природы зависит от Бога, который является универсальным автором природы. Поэтому, установив природу, Бог произвел не только мужчину, но и женщину).

В общем, из-за этого хроменького пассажа Фому Аквинского и заклеймили отцом крылатой фазы о том, что "женщина - это дефектный мужчина". Это к тому, что даже паршиво выраженные мысли всегда стоит дочитать до конца и постараться понять, что же именно автор пытается выразить, и с какой стати он наворотил столько кругов, прежде чем мысль свою высказать.

Что же касается пассажа об эмбрионах и душе, то единственное (но многократное) обращение к теме эмбрионов у Фомы Аквинского встречается в утверждении, что эмбрион Христа был полностью сформирован с самого первого момента зачатия, тогда как другие, человеческие эмбрионы развиваются с едва намеченной заготовки, так сказать. Увы, и сюда ему пришлось прицепить неизбежного Аристотеля, причем, поскольку о непорочном зачатии и Иисусе античный мудрец не высказывался никак, сошла ссылка на "Историю животных" - такая же неуместная, как упоминание роли коммунистической партии в поваренной книге.

В общем и целом - ни средневековая философия, ни средневековая теология никогда не отрицали наличие души у женщины.

https://MirrinMinttu.diary.ru/p219980434.htm

Арабелла, блог «Старый замок»

Английские разбойники - 5

Судьба одарила сэра Госелина Денвилла неплохими перспективами. Он родился в благородной семье, ведущей род со времён Вильгельма Завоевателя. Его отец был богат, а сам молодой человек – весьма неглуп. Казалось бы, живи и радуйся. Некоторое время сэр Госелин и радовался. Отправился учиться в Кембридж, где добился неплохих результатов, был гордостью родителей. Ровно до того момента, когда его папенька решил, что для сына лучшей карьерой будет карьера священника. Чего же ещё можно было ожидать от джентльмена повышенной набожности?

скрытый текстТо, что сын в свободное от учёбы время предпочитал вино и женщин латыни и учёным диспутам, любящего родителя интересовало мало. Возможно, он и не знал о весёлом нраве своего отпрыска. Возможно, считал, что наклонности сына никак не противоречат избранной им для него карьере. В те времена, прелаты церкви жили такой же жизнью, как окрестные лорды, разве что на своих подругах они не женились. В любом случае, отец сэра Госелина попытался направить сына на путь истинный если не добром, то худом, но борьба старого с молодым была изначально неравной. От расстройства старик слёг и вскоре умер, оставив сэра Госелина владельцем поместья, приносящего симпатичный годовой доход в 1 200 фунтов.

Теперь молодой человек сам стал лордом и рыцарем, и, вместе со своим братом Робертом, очень скоро промотал всё состояние. Честно говоря, выбор после этого у братьев был небольшой. Вернее, его вообще не было. Единственным способом жить дальше было бы место среди служащих какого-нибудь крупного лорда, но, возможно, их репутация и склонность к экстравагантному образу жизни этот путь закрыли. В любом случае, молодые люди придумали самый простой план, как им разжиться деньгами. Грабёж. Менее простым этот план делало то, что ограбить они решили двух кардиналов – папских легатов, которые прибыли разрешить напряжение между Эдвардом II и графом Ланкастером, а также провести переговоры о мире между Англией и Шотландией.

Братья, как и положено джентльменам того времени, были людьми, умеющими обращаться с оружием, но для того, чтобы ограбить легатский конвой, одного этого было мало. Поэтому они объединили усилия с двумя окрестными бандитами, у которых в подчинении было значительное количество головорезов. Легаты были благополучно ограблены.

Денвиллам жизнь грабителей с большой дороги приглянулась. Их никогда не привлекали мелкие мероприятия и жалкие гроши одиноких путешественников, они предпочитали грабить поселения, церкви, монастыри. Но всё имеет свою цену, и образ жизни изменил братьев. Когда-то они были просто весёлыми лоботрясами. Теперь они превратились в убийц, получающих удовольствие от пролития крови. Денвиллы и их люди убивали там, где ограбить можно было вполне бескровно. Впрочем, сами они не рассматривали убийства убийствами. Сэры, по их мнению, просто веселились и… охотились. Такие вот весёлые парни. Это было настолько очевидно, что один монах, Эндрю Симпсон, оказался после встречи с сэром Госелином богаче, чем был до встречи.

Всё началось достаточно плохо. Монах, имеющий при себе немного денег, натолкнулся на банду Денвиллов по дороге из Марлоу в Бэкингемшир. Разумеется, его ограбили, но поскольку золота было мало, сэр Госелин велел доминиканцу взобраться на дерево, и компенсировать недостаток золота хорошей проповедью. Монах не стал ни дичиться, ни молить о пощаде, ни угрожать гневом Господним. Он просто подоткнул рясу, и сноровисто залез на дерево. И произнёс такую проповедь, что разбойники не только вернули ему деньги, но ещё и между собой скинулись, презентовав монаху кошель. И с дерева помогли слезть. Хотя, один неверный жест, одна неправильная нота в голосе – и монаху помогли бы на этом дереве повиснуть.

А потом сэр Госелин решил, что будет чрезвычайно весело ограбить самого короля, который как раз отправился в летнюю поездку по стране. Он одел свою банду в монашеские рясы, и они смогли окружить короля так, что у того не было ни малейшего шанса с ними справиться. Ведь с Эдвардом II было всего человек сорок, а Дэнвилль стоял буквально плечом к плечу с королём. Так что пришлось его величеству в бессильной ярости смотреть, как его придворные отдают бандитам деньги и украшения.

Ограбив короля, сэр Госелин совершил огромную ошибку. Он зарвался, несколько раз разбив отряды, посланные на его поимку. Да и вся округа тряслась от его «охот», укрепляя стены. Вернувшись к свите, король выпустил прокламации о награде за доставку Госелина Денвилла и членов его банды, живыми или мёртвыми. И их стали потихоньку отлавливать и доставлять, потому что награда была существенной. За полгода сэр Госелин потерял более шестидесяти человек. Но он всё ещё не понимал, что конец близок. Одним из последних его «подвигов» стал налёт на дворец епископа Дарема, который бандиты перевернули вверх дном, а потом разорили винный погреб прелата. Но банда Денвиллов стала гораздо меньше, и бояться сэра Госелина тоже стали меньше.

Возможно поэтому, один трактирщик и нашёл в себе смелость с Денвиллом покончить. Дело в том, что у сэра Госелина была интрижка с женой трактирщика, на которую тот смотрел сквозь пальцы, потому что бандиты Денвилла оставляли в его кабаке много денег. Только ведь сэру Госелину было неинтересно веселиться с прекрасной трактирщицей тайно, гораздо веселее было сделать интрижку публичной, и наблюдать, как корчится от стыда рогатый муж. Как только силы у мучителя поубавилось, трактирщик отправился к шерифу, и рассказал, где и когда можно взять Денвилла.

Шериф, разумеется, охотно ухватился за возможность, и собрал около шести сотен человек, не желая рисковать в схватке с такими опытными воинами, как Денвиллы и их головорезы. Тем не менее, в схватке шериф потерял 200 человек, а из банды Денвиллов в живых остались только 23 человека. Все они были схвачены, скручены, и доставлены в Йорк. И снова никакого суда не было. Бандитов и их аристократического предводителя бесславно повесили на радость присутствующим, которых было около тысячи.

Отсюда

И еще здесь на английском

https://www.exclassics.com/newgate/ng3.htm

Арабелла, блог «Старый замок»

Английские разбойники - 4

Имя Робин Гуда становится нарицательным уже как минимум в середине 12 в. Впервые оно упоминается в официальных документах для обозначения грабителя в1262 г. (т.е. более чем на сто лет раньше первого упоминания в каком-либо литературном произведении). Вероятно, тот, кто в 1262 г. назвал преступника «робингудом», либо знал уже сложившуюся легенду о Робин Гуде, либо хорошо представлял, кто это был такой. Это упоминание сделано в беркширской хронике; запись касается королевского прощения, дарованного некому священнику из Сэндлфорда, который присвоил себе, в отсутствие надлежащего судебного ордера, имущество беглого преступника по имени William Robehode. Что интересно, годом ранее, в 1261 году, в том же Беркшире объявлена вне закона шайка, обвиняемая в разбое и укрывательстве грабителей. В ее составе назван некто Уильям, сын Роберта Смита. Вполне вероятно, что «Уильям Робингуд» из записи 1262 года и «Уильям, сын Роберта Смита» - одно и то же лицо, в процессе переписывания волей чиновника сменившее имя. Иными словами, чиновник обозначил Уильяма нарицательным определением, понимая, что сказать «Робин Гуд» вполне достаточно для характеристики.

скрытый текстRobehode быстро становится условным обозначением грабителя вообще. С тех пор слова 'Robinhood', 'Robehod', 'Robbehod' и даже «Rabinhud» не раз попадаются в записях, датируемых концом 12 в. В промежутке между 1261 и 1300 гг. как минимум восемь раз загадочный robenhode встречается в разных областях Англии, от Беркшира на юге до Йорка на севере.

В 15 в. имя Робин Гуда в качестве обозначения дорожного грабителя фигурирует даже в парламентских записях. Так, о некоем Питере Венебле из Астона, замешанном во многих правонарушениях, говорится, что он «живет в лесу, как Робин Гуд и его люди». Неоднократно жалобы в суд на разбой начинаются словами «As Robin Hood in the forest stood» - то есть, строчка из баллады стала, фактически, юридической формулой в соответствующих делах! А в 1605 году, во время суда над Гаем Фоксом, королевский прокурор назвал заговорщиков «робингудами». В хрониках 14-15 вв. (в частности, в Scothichronicon) Робин Гуд уже упоминается как историческое (или почти историческое) лицо, пусть и с осторожной оговоркой «говорят, что…».

То есть, настоящий Робин Гуд, если таковой имелся, жил ранее 1261 года и, несомненно, пользовался некоторой известностью, раз его имя обрело нарицательное значение. Кем же он мог быть? И что же это такое было изначально – имя, прозвище или просто невнятно записанное словосочетание robber in the hood, «грабитель в капюшоне» (т.е. с закрытым лицом – капюшон можно было вполне использовать вместо маски)?

Называют следующие прототипы РГ:

1) В 1125 г. Юстас Лоудэм, шериф Ноттингемшира и Йоркшира, велел разыскать, поймать и казнить некоего Роберта Уэзерби, аутло и разбойника. Помянутого Роберта изловили и «повесили в цепях» (за железную цепь для оной процедуры кузнецу было заплачено 2 шиллинга, запись о чем сохранилась в соответствующих документах)

2) Некий Robert Hode (возможно, арендатор, державший землю от архиепископа Йоркского) не явился на суд в Йорке в 1225 г. Он был объявлен вне закона, и его имущество, на сумму 32 шиллинга 6 пенсов, отошло в казну. Хотя ничего более о нем не известно, некоторые исследователи называют его самым подходящим кандидатом на роль знаменитого аутло. По сути, это единственный человек, отвечающий всем минимально необходимым требованиям: его зовут Роберт Гуд (или Год), он был объявленным в розыск преступником и родился намного раньше 1262 года, так что к тому времени мог уже обрести некоторую славу. В 17 в. Томас Гейл, настоятель Йоркского собора, оставил среди своих бумаг стихотворную эпитафию, в которой говорилось, что Robert Hode умер в «двадцать четвертый день декабрьских календ 1247». Такой даты в римском календаре нет; но, так или иначе, между 1225 и 1247 годом – промежуток в двадцать два года. Именно такой срок, согласно балладам, Робин Гуд прожил в Шервудском лесу. Можно сказать, это был первый прообраз биографии легендарного аутло.

3) Граф Роберт Хантингтон, умерший в 1247 году. Доказательства, в данном случае, скорее, литературные, нежели исторические. Роберт Фицут, или Фицус, граф Хантингтон (предположительно, родившийся в 1160 г.), стал ассоциироваться с легендарным разбойником лишь с конца XVI в., благодаря пьесе Энтони Мандэя (1598 г.) под названием «Падение Роберта, графа Хантингтона». Там-то и было впервые высказано предположение, что Робин Гуд – дворянин, обманом лишенный наследства – жил и действовал во время правление короля Ричарда Львиное сердце. На самом деле, в годы правления Ричарда графом Хантингтоном был принц Дэвид Шотландский, которому наследовал его сын Джон. У Дэвида действительно был сын по имени Роберт, но он умер в младенчестве.
Надпись на надгробии Роберта Хантингтона, в Кирклейсе, гласит: «Под этим камнем покоится Роберт, граф Хантингтон. Никогда еще не было такого славного лучника, и люди прозвали его Робин Гуд». Но воздвигнуто это надгробие было «благодарным потомком» лишь в 1850 году, по описаниям путешественников 17-18 века, т.е. уже после того как «литературная теория» о благородном аутло – графе Хантингтоне обрела широкую популярность.

4) Роджер Годберг, вожак разбойничьей шайки, которая терроризировала Ноттингемшир, Дербишир и Лестершир в течение нескольких лет после баронского восстания 1265 г. Годберг раз за разом избегал поимки, но в конце концов был схвачен и окончил свои дни в Ньюгетской тюрьме в 1276 г. (По другим данным, он получил королевское прощение и далее жил вполне законопослушной жизнью).
Одно из выдвинутых против него обвинений гласило, что он, вкупе с другими злоумышленниками, ограбил аббатство, забрав деньги, скот, лошадей и убив монаха (хотя это и было не йоркское аббатство святой Марии, а аббатство Стэнли в Уилтшире). Также Роджер получал помощь от местного рыцаря по имени Ричард Фолиот, которого в 1272 году обвинили в пособничестве разбойникам и к которому явился под стены вооруженный отряд. Сэру Ричарду пришлось сдать замок и спешно искать себе поручителей в знак доказательства своей благонадежности. Как легендарный сэр Ричард Ли, Ричард Фолиот (хотя и сдавший замок, вместо того чтобы оборонять его) покровительствовал аутло – и жил в подходящем месте: его замок Фенвик стоял всего в шести милях от Барнсдейла, а также Фолиот держал кое-какие земли на восточной оконечности Шервуда.

5) сэр Роберт Туинг, поднявший восстание в Северной Англии (1230-31). Robert Thwinge или Thweng, принял имя William (Wilkin) Wither (я бы перевел как «Уилкин Буря»); шайка под его предводительством грабила монастыри и раздавала запасы зерна бедным. Объектом неприязни «Уилкина Бури» в первую очередь были священники – ставленники Рима, в частности, в Северном Йоркшире. В 1239 году сэр Роберт отправился с посольством в Рим – жаловаться на местные злоупотребления и искать милости для себя – и в своей миссии преуспел. В 1240 г. он присоединился к Ричарду Плантагенету, графу Корнуолльскому, и вместе с ним отправился в крестовый поход, вернувшись в Англию два года спустя. Умер в 1247 г.

6) Роберт Гуд из Уэйкфилда, упоминаемый в манориальных записях 1317-23 гг. Эта версия довольно долго считалась весьма состоятельной, несмотря на несоответствие заданным временным рамкам (если полагать точкой отсчета 1262 год). Главным аргументом здесь в свое время послужило то, что Роберт Гуд по какой-то причине скрылся из Уэйкфилда, и его имя перестало упоминаться в уэйкфилдских документах с 1323 года, зато в 1324 г. при дворе короля Эдуарда II, незадолго до того совершившего поездку в Ноттингемшир, появился некий «привратник Робин Гуд». Это, казалось бы, вполне соответствовало тексту баллад, где упоминаются путешествие Эдуарда в Ноттингем, примирение Робина с королем и его поступление на королевскую службу. Впрочем, впоследствии было документально доказано, что «привратник Робин Гуд» поступил на королевскую службу за полгода до того, как Эдуард побывал в Ноттингеме, а стало быть, он и Робин Гуд из Уэйкфилда – не более чем тезки. Последнее, что известно о королевском привратнике по имени Робин Гуд – так это что он удалился в отставку в том же 1324 г., получив пенсию в 5 шиллингов.

tal-gilas.livejournal.com/184179.html

Арабелла, блог «Старый замок»

Английские разбойники - 3

Английские разбойничьи кланы

В августе 1328 года один дербиширский священник был избит и ограблен шайкой вооруженных разбойников… казалось бы, знакомая, хоть и от того не менее прискорбная история. В XIV в. английские леса были буквально наводнены грабителями всех мастей: в некоторых графствах, в том числе в Ноттингемшире и в Йоркшире, невозможно было доехать от города до города, не рискуя быть ограбленным, и целые отряды лесничих и солдат из городских гарнизонов не справлялись с лесными армиями.
скрытый текст
Впрочем, нападение на священника не было делом рук какого-то случайного сброда или компании подвыпивших крестьян – это было хорошо спланированное преступление, совершенное настоящей организованной бандой. Более того, за «наводку» разбойники заплатили третьему лицу – человеку по имени Роберт Бернард, который до тех пор был приходским священником в Бейкуэлле (Дербишир), однако же был изгнан оттуда за то, что растратил церковные деньги и на праздник не смог выдать беднякам положенную сумму. Когда Роберт Бернард явился служить рождественскую мессу, прихожане, вместо того чтобы пожелать своему священнику счастливого Рождества, сорвали с него облачения и выгнали вон. Разъяренный и униженный, Бернард заплатил разбойникам, чтобы те отколотили его преемника. Разбойники выполнили свою часть сделки – и вдобавок украли из церковной казны десять шиллингов.

Этот случай – первое упоминание о печально известной шайке Котерела, которая терроризировала Скалистый край (Дербишир и Стаффордшир) в начале XIV в. Документы этого периода изобилуют упоминаниями о больших разбойничьих шайках, промышляющих воровством, грабежом, похищениями и убийствами. В отсутствие постоянной полиции они терроризировали графства – иногда десятилетиями – и редко попадались в руки правосудия. Нередко эти шайки представляли собой настоящие «семейные подряды»: муж и жена, брат и сестра действовали заодно. И совершенно не обязательно эти люди изначально были бедняками, вынужденными воровать, чтобы прокормиться. Предводители некоторых шаек – в том числе Котерелы – происходили из среды мелких землевладельцев, зачастую к тому же с сильными связями в среде священнослужителей. Церковь и священники, надо сказать, в это время вообще регулярно фигурировали в отчетах, посвященных криминальным происшествиям. Так, в 1340 году толпа вооруженных людей напала на церковь в городке Тэй. Священника вытащили во двор и обезглавили.

В данном случае разница с историей о нападении на дербиширского священника заключалась в том, что священник из Тэя в то же время состоял членом печально знаменитой банды Фолвиллов, а вооруженные люди, явившиеся в церковь, были чем-то вроде местной милиции, под предводительством окружного мирового судьи. Фолвиллы действовали примерно в то же время, что и шайка Котерела – они террироризировали Лестершир, откуда и были родом. Их отец, Джон Фолвилл, был богатым землевладельцем и уважаемым в округе человеком – он не раз даже выступал депутатом от графства в королевском совете. Братьев Фолвиллов было семь – и только старший, также Джон, унаследовавший отцовское поместье в 1309 году, не был (во всяком случае, явно) замешан ни в каком преступлении. Следующий по старшинству брат, Юстас, возглавил шайку; еще один из братьев, Ричард Фолвилл, был священником, но это не мешало ему принимать участие в деятельности банды.

Как и Котерелов, Фолвиллов можно было нанять – были бы деньги. В 1331 году им предложили сделку каноник из Семпрингэма и келарь Хейверхольмского аббатства. Эти двое священнослужителей, которые и раньше укрывали Фолвиллов от правосудия, заплатили им двадцать фунтов за то, чтобы они разрушили водяную мельницу, принадлежавшую конкуренту. Разумеется, вскоре мельница сгорела. Услуги Фолвиллов, не сводились, впрочем, к диверсиям: в 1326 году они, с помощью двух местных землевладельцев, устроили засаду и убили сэра Роджера Беллера, богача и судью казначейского суда.

Это убийство потрясло современников: Беллер был одной из первых персон графства. В числе лиц, объявленных в розыск, были четверо братьев Фолвиллов: Юстас, Роберт, Уолтер и Ричард, священник из Тэя.

Фолвиллы, разумеется, не явились на суд, а вместо этого сбежали и тут же были объявлены вне закона. Очевидно, новый статус ничуть не смущал их, поскольку в течение следующих двух-трех лет ноттингемскому шерифу регулярно отправляли жалобы на братьев Фолвиллов, которые, став во главе вооруженной шайки, подстерегали, грабили и даже убивали путников. С 1327 по 1330 гг. Юстас Фолвилл был напрямую обвинен в трех грабежах и четырех убийствах – скорее всего, это далеко не полный список.

Периодически братья умудрялись обелить себя в глазах правосудия, как только тиски начинали смыкаться. Самым лучшим способом оправдаться было стать солдатом. В конце 1328 года двое братьев Фолвиллов вступили в армию Роджера Мортимера, отправлявшегося на подавление мятежа графа Ланкастера. Тем не менее, старые привычки они не бросили. Пока армия квартировала в Лестере, Фолвиллы занимались мародерством и грабежом среди местных жителей, разбогатев в результате примерно на двести фунтов.

Иногда несколько разбойничьих шаек объединялись, чтобы заняться каким-нибудь грандиозным делом. Таким делом было похищение сэра Ричарда де Уиллоби (будущего Верховного судьи королевского суда) в январе 1332 г. В этой авантюре участвовали Котерелы, Фолвиллы, Бренберны, а также банда под названием «Дикая компания», которую возглавлял Роджер Сэвидж (Savage – «дикий»). Не побрезговали даже те, кому полагалось бы находиться на стороне правосудия: в числе нападавших были сэр Роберт де Вир (констебль Рокингэмского замка) и сэр Роберт Тачет (бывший констебль Мелбурнского замка). Еще до истечения суток Уиллоби выкупили за 1300 марок, и к тому же он вынужден был принести Фолвиллам клятву верности. По одной из версий, именно Ричарду Фолвиллу принадлежала идея похищения; хронист Генри Найтон, перу которого, по большей части, принадлежат записи о деяниях Фолвиллов, утверждал, что «дерзкий и отчаянный» Ричард находился во главе вооруженного отряда, который напал на Уиллоби.

Так что же случилось с братьями Фолвиллами? Судьба Юстаса в конце концов обернулась к лучшему. После похищения Уиллоби он вновь отправился добывать себе прощение, на сей раз солдатской службой в Шотландии и Фландрии – и в итоге король Эдуард III милостиво простил Юстасу его прежние прегрешения. Юстас умер мирно, в 1346 г., на почетной должности советника в Кроулендском аббатстве, так и не представ перед судом ни по одному из обвинений, ранее предъявленных ему. Ричард Фолвилл, обезглавленный в Тэе, был единственным из Фолвиллов, кто понес кару за свои преступления. Папа Клемент VI отпустил его самочинным судьям грех убийства священника, но приговорил к строгому покаянию.

Напрашивается очевидный вопрос: каким образом Фолвиллы и другие шайки (например, Котерелы) так долго, в некоторых случаях до конца жизни, оставались на свободе, хотя и были всем известными злоумышленниками? Отчасти ответ кроется в том, что мировые судьи и прочие официальные лица в своих действиях сильно зависели, во-первых, от своевременного оповещения, а во-вторых, от благорасположения местных жителей. Учитывая влияние, которым пользовались Фолвиллы в Лестершире, неудивительно, что на них не решались доносить из страха. Некоторые, быть может, даже одобряли то, что делали Фолвиллы; в официальных документах содержится немало жалоб на местных жителей, которые «помогали им, поощряли, побуждали к злым делам и укрывали их, когда те спасались бегством». Конечно, эти обвинения могли быть лишь предлогом для оправдания официальных властей, но не исключено, что они имели под собой некоторую почву. Как минимум один раз, когда Фолвиллы и Котерелы чуть не попались, им удалось спастись благодаря тому, что их предупредил кто-то из местных. Две основных жертвы Фолвиллов – Беллер и Уиллоби – не отличались бескорыстием. Беллер пользовался своей властью, чтобы незаконно захватывать землю и переправлять деньги своим высокопоставленным покровителям. Присутствие при убийстве еще двух лестерширских землевладельцев наводит на мысль, что это был заговор, возглавляемый Фолвиллами, а не обыкновенное убийство с целью ограбления. Уиллоби также не пользовался общей любовью. В 1340 году он вновь попал в разбойничью засаду – в замке Туркастон, а затем угодил в тюрьму по официальному обвинению в коррупции. Чтобы примириться с королем, Уиллоби пришлось заплатить 1200 марок. Не исключено, что в глазах местных жителей Юстас Фолвилл и его братья представали как честные и неумолимые противники продажных королевских чиновников, пусть даже восстановление справедливости и не было изначальной целью Фолвиллов.

Фолвиллы оставались в народной памяти еще несколько десятилетий. Упоминания об их деяниях встречаются в балладах. Уильям Ленгленд, автор поэмы «Видение Петра Пахаря» (1377), говорит о «законе Фолвиллов», изображая их не безнравственными преступниками, а, скорее, проводниками «неофициальной» справедливости, находящейся за пределами человеческого законодательства.

And some to ryde and to recovere that unrightfully was wonne;
He wissed hem wynne it ageyne thorw wightnesse of handes,
And fecchen it fro fals men with folvyles lawes.
[И некоторые возвращали то, что было приобретено неправедно; милость Божья помогала им вернуть все это силой своих рук, отобрав у злых людей по законам Фолвилла.]

tal-gilas.livejournal.com/262971.html
Страницы: 1 2 следующая →

Лучшее   Правила сайта   Вход   Регистрация   Восстановление пароля

Материалы сайта предназначены для лиц старше 16 лет (16+)